Читать книгу В следующей жизни не находи меня (Елизавета ЛЕМКНИ) онлайн бесплатно на Bookz
В следующей жизни не находи меня
В следующей жизни не находи меня
Оценить:

4

Полная версия:

В следующей жизни не находи меня

Елизавета ЛЕМКНИ

В следующей жизни не находи меня

Глава 1. Две чашки

Есть люди, которые уходят из нашей жизни громко.

Они хлопают дверями, разбивают посуду, произносят слова, которые невозможно забыть, и оставляют после себя такое количество разрушений, что какое-то время приходится буквально учиться передвигаться среди обломков. Их уход можно обозначить датой в календаре. До него была одна жизнь, после — другая. Между ними проходит чёткая граница, похожая на шрам.

Матвей уходил иначе. Он всегда делал это тихо. Настолько тихо, что я порой замечала его отсутствие значительно раньше, чем он действительно исчезал.

В то утро он мыл чашки.

Две белые керамические чашки, купленные нами прошлой осенью в небольшом магазине возле дома. Я помнила, как долго выбирала между ними и другими, с неровными голубыми краями, и как Матвей, устав от моего бессмысленного разглядывания одинаковой посуды, предложил купить обе пары.

— У нас всего четыре руки, — сказала тогда я.

— Зато впереди много утра.

Я улыбнулась.

Теперь мне казалось, что именно такие фразы и становятся самыми жестокими воспоминаниями. Не признания в любви, не обещания вечности, произнесённые в темноте, а совершенно обыденные слова, которым никто не придавал значения.

Впереди много утра.

Впереди действительно было много утра.

Просто не у нас.

Я сидела за кухонным столом, поджав под себя одну ногу. На мне была растянутая серая футболка, которую Матвей когда-то носил дома, а потом незаметно уступил мне. Из окна тянуло ноябрьским холодом. За стеклом медленно светлело, хотя солнца не было видно уже несколько дней. Небо казалось выцветшим, словно кто-то слишком долго держал его под водой.

На подоконнике стоял горшок с розмарином. Он почти засох.

Я купила его в июле, уверенная, что выращивать собственные травы — признак взрослой, устроенной жизни. Представляла, как буду срывать веточки для ужина, пока Матвей нарезает овощи, как наша кухня наполнится запахом чеснока и оливкового масла, как мы станем людьми, у которых всё получается само собой.

На деле розмарин несколько раз забывали полить, однажды залили настолько сильно, что земля покрылась белёсым налётом, а в сентябре Матвей предложил его выбросить.

Я не разрешила. Мне почему-то казалось, что если растение ещё можно спасти, то его нужно спасать. Даже когда уже совершенно непонятно зачем.

Вода шумела слишком громко.

Матвей стоял ко мне спиной. На нём были тёмные домашние брюки и чёрная футболка, выцветшая после многочисленных стирок. Волосы на затылке торчали в разные стороны. Я знала, что он не успел принять душ, потому что обычно после него тщательно приглаживал их мокрыми ладонями.

Я знала слишком много вещей о человеке, который через несколько часов перестанет со мной жить.

Знала, что он не любит горячий чай, но всегда заваривает его кипятком, а потом забывает на полчаса. Что в магазине обязательно берёт корзину, даже если заходит только за хлебом. Что во сне иногда разговаривает, причём произносит совершенно бессмысленные фразы с такой серьёзностью, будто участвует в чрезвычайно важном совещании. Знала, каким становится его лицо за секунду до смеха. И как он дышит, когда пытается не заплакать.

Я изучила этого человека лучше, чем собственное отражение, и всё равно не сумела понять, в какой именно момент мы начали терять друг друга.

Наверное, это было самым страшным. Не то, что он уходил. А то, что я не могла вспомнить, когда началось прощание.

Матвей выключил воду. Поставил первую чашку на сушилку. Потом вторую. Постоял несколько секунд, глядя на них, и вытер руки полотенцем.

— Я оставлю ключи на тумбочке, — сказал он.

Я кивнула. Не потому, что это было правильным ответом. Просто за последние сутки я обнаружила, что человеческое тело способно совершать привычные движения даже тогда, когда внутри него, кажется, ничего не осталось.

Кивать. Моргать. Дышать. Иногда даже улыбаться.

— Хорошо.

Слово получилось настолько ровным, что я сама удивилась.

Матвей повернулся ко мне.

Ему было тридцать. Совсем недавно исполнилось. Мы отмечали день рождения дома, потому что он не любил шумные компании. Я приготовила пасту с креветками, хотя терпеть не могла чистить морепродукты, а он открыл бутылку вина, которую нам подарили друзья.

В тот вечер он долго рассматривал меня через стол. Я спросила, что случилось. Он ответил:

— Ничего. Просто хорошо.

Мне вдруг захотелось вернуться в тот вечер.

Не изменить что-нибудь важное, не предупредить нас о будущем, не произнести спасительную фразу, после которой история повернула бы в другую сторону.

Просто вернуться. Посидеть ещё немного напротив него. Посмотреть, как свет от кухонной лампы ложится на его лицо. Не знать, что всё закончится.

— Ты завтракать будешь? — спросила я.

Матвей посмотрел на часы.

— Наверное, нет. Мне ещё вещи собрать.

Я снова кивнула.

В холодильнике лежали яйца, половина упаковки сыра и вчерашний хлеб. На средней полке стоял контейнер с супом, который мы сварили вместе в воскресенье. Матвей всегда добавлял слишком много картофеля, а я делала вид, что возмущаюсь. Потом съедала две тарелки.

Теперь мне предстояло решить, что делать с оставшимся супом.

Странно, как мало места занимает трагедия в обычной жизни.

Кто-то перестаёт тебя любить или, наоборот, продолжает любить, но больше не может оставаться рядом. Рушится будущее, которому ты посвятил годы. Исчезают привычки, планы, представления о себе.

А холодильник всё равно продолжает работать. Хлеб черствеет. Молоко портится. Нужно платить за электричество и выносить мусор.

Мир проявляет почти оскорбительное равнодушие к тому, что в какой-то отдельно взятой квартире два человека переживают конец собственной вселенной.

Я встала из-за стола.

— Я сделаю кофе.

— Алиса…

— Я себе.

Он замолчал.

Мне стало стыдно. Не за сказанное. За интонацию. За эту маленькую бессмысленную жестокость, которой я пользовалась последние недели, будто могла таким образом заранее отомстить ему за отсутствие.

Матвей никогда не любил кофе по утрам. Он предпочитал чай, обычно зелёный, без сахара. Но иногда я всё равно машинально доставала вторую кружку, прежде чем вспоминала об этом. Именно поэтому мы купили две одинаковые белые чашки. Не потому, что пили одно и то же. А потому, что мне нравилось видеть их рядом.

Я включила кофемашину. Она недовольно загудела, несколько раз щёлкнула и начала наполнять чашку тёмной жидкостью. По кухне распространился знакомый терпкий запах.

Когда-то я думала, что взрослость наступает в тот момент, когда начинаешь любить чёрный кофе. Потом мне казалось, что она приходит с первой серьёзной работой, собственными деньгами, оплаченной квартирой, умением самостоятельно записываться к врачу. Теперь я подозревала, что взрослеешь гораздо позже. Когда впервые понимаешь, что можешь любить человека и всё равно не выбирать жизнь с ним. И когда обнаруживаешь, что это знание ничуть не облегчает решение.

Матвей прошёл мимо меня в коридор.

Я слышала, как открывается шкаф, как скользят по деревянной перекладине вешалки, как он достаёт из верхнего отделения дорожную сумку. Мы купили её в аэропорту пять месяцев назад. Тогда у нашего чемодана сломалось колесо, и Матвей, раздражённый задержкой рейса, сказал, что больше никогда не будет доверять дешёвым вещам.

Он вообще часто произносил слово «никогда».

Никогда не куплю этот сыр. Никогда больше не поеду с пересадкой. Никогда не стану смотреть этот фильм второй раз.

И почти всегда нарушал собственные обещания. Кроме тех, которые мне хотелось бы услышать снова.

Я стояла у кофемашины и смотрела, как по внутренней стенке чашки стекает последняя капля.

Скажи что-нибудь.

Мысль возникла внезапно и настолько отчётливо, что мне показалось, будто её произнесли вслух.

Попроси его остаться.

Я могла.

В этом и заключалась вся несправедливость происходящего. Нас никто не разлучал. Между нами не стояли непреодолимые обстоятельства. Ни война, ни расстояние, ни чья-то смерть. У нас не было запретной любви, враждующих семей или обещаний, данных другим людям.

Мы жили в одной квартире. Работали. Покупали продукты. Платили за интернет. Любили друг друга. И всё-таки не могли больше оставаться вместе.

Я могла сейчас зайти в спальню, сесть рядом с открытой сумкой и сказать Матвею, что передумала.

Он, скорее всего, остановился бы.

Я почти не сомневалась в этом.

Он посмотрел бы на меня своим усталым, внимательным взглядом, осторожно убрал бы сложенную рубашку обратно в шкаф и спросил, уверена ли я.

А я сказала бы да. Потом мы обнялись бы. Возможно, заплакали. Возможно, даже занялись любовью, пытаясь убедить себя, что физическая близость способна заменить разговоры, которых у нас не случилось.

Через неделю всё стало бы почти привычным. Через месяц мы снова начали бы осторожно обходить темы, способные причинить боль. А через полгода я сидела бы за тем же столом и пыталась вспомнить, почему однажды уже позволила ему уйти.

Я знала эту историю. Мы проживали её слишком много раз, чтобы продолжать называть случайностью.

Накануне вечером мы не ссорились. Это тоже казалось неправильным.

В книгах расставания происходят после больших разговоров. Герои произносят обвинения, признаются в том, что скрывали годами, требуют объяснений, плачут, уходят под дождь.

Наш разговор начался с вопроса о зубной пасте. Матвей стоял в ванной, держа в руке почти пустой тюбик, и спрашивал, купила ли я новую. Я сидела на кровати с ноутбуком, проверяла рабочие правки и не сразу ответила. Он повторил вопрос. Я сказала, что забыла.

— Ладно, завтра куплю, — ответил он.

И почему-то именно в этот момент я почувствовала такую усталость, будто несколько лет подряд несла на спине тяжёлый чемодан, который никто не разрешал поставить на землю.

Проблема была не в пасте. Конечно, не в пасте. Проблема заключалась в том, что мы больше не могли разговаривать даже о самых простых вещах, не ощущая за ними чего-то другого.

Если я забывала купить продукты, мне казалось, что он воспринимает это как доказательство моей невнимательности. Если Матвей задерживался на работе, я слышала в его сообщениях нежелание возвращаться домой. Если кто-то из нас отвечал слишком коротко, другой начинал искать скрытое раздражение. Мы научились читать между строк настолько хорошо, что почти перестали замечать сами строки.

Матвей вышел из ванной. Сел на край кровати. Некоторое время мы молчали. А потом я закрыла ноутбук.

— Мы ведь больше не счастливы?

Он посмотрел на меня. Не удивлённо. Скорее так, будто долго ждал этого вопроса, но всё равно оказался к нему не готов.

— Не знаю, — сказал он.

Раньше я бы разозлилась. Потребовала определённости. Спросила, как можно не знать, счастлив ли ты с человеком, которого любишь. Но тогда его ответ показался мне самым искренним из всего, что мы говорили друг другу за последние месяцы.

Я тоже не знала. У нас были счастливые дни. Их было даже много. Мы смеялись над глупыми видео, засыпали в обнимку, спорили о том, какой фильм посмотреть вечером. Матвей по-прежнему убирал волосы с моего лица, когда я читала лёжа. Я всё ещё просыпалась раньше него и иногда подолгу смотрела, как он спит.

Но между этими моментами появилось что-то ещё. Осторожность. Страх сказать лишнее. Необходимость постоянно угадывать чужое настроение.

Порой я ловила себя на том, что чувствую облегчение, когда он задерживается на работе. А потом ненавидела себя за это чувство. Однажды я просидела двадцать минут в машине возле дома, потому что не хотела подниматься в квартиру. Я просто слушала музыку, смотрела на освещённые окна и пыталась заставить себя захотеть вернуться. Когда-то именно возвращение к Матвею было самой приятной частью моего дня.

Я не знала, когда это изменилось.

Он провёл ладонями по лицу.

— Я люблю тебя, Алис.

Я кивнула.

— Я знаю.

И действительно знала.

Наверное, если бы он разлюбил, всё было бы проще. Тогда у меня появилась бы причина злиться. Можно было бы ненавидеть его, обвинять, рассказывать подругам, что он оказался не тем человеком, за которого себя выдавал. Можно было бы поставить точку и считать себя пострадавшей стороной.

Но Матвей любил меня. И я любила его. Только любовь почему-то стала напоминать комнату, в которой постепенно заканчивался воздух. Мы оба продолжали находиться внутри, потому что боялись выйти.

— Может, нам стоит пожить отдельно? — спросил он.

Я помню, как посмотрела на его руки. На правой, возле большого пальца, оставался маленький шрам. Он получил его много лет назад, когда пытался открыть консервную банку ножом. Мне было девятнадцать. Я тогда испугалась крови сильнее него, заставила обработать рану и несколько дней проверяла, не началось ли воспаление.

Матвей смеялся. Говорил, что я собираюсь состариться раньше времени, если буду переживать из-за каждой царапины.

Я почему-то вспомнила это именно тогда. Не нашу первую встречу. Не первый поцелуй. А его глупую порезанную руку.

— Мы уже пробовали, — ответила я.

— Тогда, может, попробуем по-другому.

— Как?

Он не ответил. И я вдруг поняла, что устала не от него. Я устала от надежды. От необходимости снова и снова искать способ сохранить то, что когда-то существовало без всяких усилий. Возможно, это было несправедливо. Возможно, все отношения требуют работы, а моя вера в естественность любви была всего лишь детским представлением о счастье. Но я больше не хотела каждое утро просыпаться с ощущением, что мне предстоит очередной экзамен.

Люблю ли я достаточно правильно? Достаточно ли терпелива? Не слишком ли много требую? Не слишком ли мало отдаю? И почему рядом с человеком, который знает меня лучше всех, я всё чаще чувствую себя совершенно одинокой?

— Матвей, — сказала я, — мне кажется, нам нужно закончить.

Он долго смотрел на меня.

Я ожидала возражений. Может быть, даже надеялась на них. Но он только опустил голову.

— Я тоже об этом думал.

И вот тогда мне стало по-настоящему больно. Потому что даже в тот момент, когда я сама предложила расстаться, какая-то маленькая, нелепая часть меня всё ещё верила, что он не согласится. Что скажет нет. Что выберет нас.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, насколько жестоко было ожидать от него этого.

Я хотела свободы от нашей боли. И одновременно хотела, чтобы он отказался меня отпускать. Наверное, именно поэтому мы так долго не могли расстаться. Каждый из нас надеялся, что окончательное решение примет другой.

Когда я вернулась в спальню, дорожная сумка лежала на кровати. Матвей аккуратно складывал одежду. Рядом стояла коробка с книгами. Я узнала несколько из них: сборник рассказов, который подарила ему на двадцать пятый день рождения, старое издание Достоевского с потрёпанным корешком и небольшой альбом об архитектуре европейских городов.

Верхняя полка шкафа почти опустела.

Я почему-то никогда не замечала, сколько места занимали его вещи. Теперь пустота казалась неестественной. Будто кто-то вынул из комнаты часть стены.

— Тебе помочь? — спросила я.

Он поднял голову.

— Не надо. Почти закончил.

Я прислонилась к дверному косяку.

На комоде лежали его часы.

Я подарила их два года назад, когда мы ещё не жили вместе, но уже проводили друг у друга почти все выходные. Я тогда долго копила деньги и выбирала модель, которая подходила бы к его обычной одежде. Хотела, чтобы вещь была полезной. Чтобы он носил её каждый день. Он носил. Даже сейчас. Только на ночь всегда снимал и аккуратно клал циферблатом вверх.

— Часы не забудь.

Матвей обернулся. Посмотрел на комод.

— Спасибо.

Я вдруг вспомнила, как в девятнадцать лет он однажды оставил у меня шарф. Самый обычный тёмно-синий шарф, немного колючий, с неровной строчкой возле края. Я тогда спрятала его в шкаф, хотя могла вернуть уже на следующий день. Не потому, что хотела украсть. Просто мне нравилось знать, что в моей комнате есть что-то, принадлежащее ему. Что он обязательно вернётся за своей вещью. Как будто человеку нужна причина, чтобы прийти к тому, кого он любит.

Спустя десять лет я стояла в дверях нашей общей спальни и следила за тем, чтобы он ничего не забыл. Мне казалось, что в этом заключалась какая-то чудовищная ирония. Раньше я собирала доказательства его присутствия. Теперь помогала уничтожить их.

Матвей закрыл сумку. Молния заела возле самого края. Он потянул сильнее, но ткань попала между зубцами, и пришлось открыть её обратно.

Я наблюдала за его движениями с почти болезненным вниманием. За тем, как он нахмурился. Как провёл большим пальцем по металлическому бегунку. Как тихо выдохнул, когда молния наконец поддалась.

Мне хотелось запомнить его именно таким. Не красивым, не героическим, не похожим на мужчину из моих юношеских фантазий.

Просто настоящим.

Немного раздражённым из-за сумки. С небритым подбородком. В футболке, которую давно пора выбросить. Человеком, с которым я прожила самое счастливое и самое трудное время своей жизни.

— Алиса.

Я подняла глаза.

— Что?

Он помедлил.

— Ты уверена?

Я могла бы солгать. Сказать, что абсолютно уверена. Что всё давно решено и ничего больше не изменится. Но правда заключалась в том, что я не была уверена ни в чём.

Не знала, смогу ли уснуть одна. Не знала, как буду возвращаться в квартиру, где больше не окажется его обуви в коридоре. Не знала, захочу ли когда-нибудь снова полюбить кого-то настолько сильно. И особенно не знала, не совершаю ли сейчас самую большую ошибку в собственной жизни.

— Нет, — ответила я.

Матвей едва заметно вздрогнул. Я посмотрела на него.

— Но я уверена, что больше не могу так.

Он медленно кивнул.

Наверное, это был первый разговор за долгое время, в котором мы действительно услышали друг друга. И последний, когда от этого ещё могло что-то зависеть.

К полудню квартира стала другой. Не физически.

Здесь всё ещё стояли те же шкафы, диван, стол, стулья. На стене висела репродукция картины, которую мы купили на блошином рынке. На холодильнике оставались магнитики из поездок. В ванной лежали два полотенца.

Но пространство изменилось.

Я не знала, как объяснить это ощущение.

Будто дом, который ещё вчера принадлежал двум людям, теперь не понимал, кого должен впустить.

Матвей вынес первую коробку к двери. Потом вторую. Попросил разрешения оставить часть книг до выходных. Я согласилась. Мы разговаривали так, словно обсуждали обычный переезд. В какой-то момент даже начали спорить о том, кому принадлежит маленькая настольная лампа.

— Ты её покупала, — сказал он.

— Но выбирал ты.

— Это не делает её моей.

— Она тебе нужнее. У тебя же нет нормального света возле кровати.

Матвей посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся. Совсем немного. Я тоже.

Несколько секунд мы стояли посреди спальни и улыбались друг другу, обсуждая нелепую лампу. А потом я поняла, что это, возможно, последний раз, когда мы смеёмся вместе в нашем доме.

Улыбка исчезла.

Я отвернулась первой. Мне хотелось попросить его не смотреть на меня. Не потому, что его взгляд был неприятным. Наоборот. Слишком знакомым. Слишком родным.

Я боялась, что ещё немного и всё, на что мне хватило сил за последние сутки, рассыплется от одного его прикосновения.

Матвей отнёс лампу в коридор. Я пошла на кухню. Розмарин стоял на подоконнике, склонив сухие ветки к стеклу. Я налила в стакан воды и осторожно полила землю. Она почти не впитывала влагу. Вода собиралась на поверхности, затем медленно уходила в трещины между высохшими комьями. Я почему-то продолжала стоять рядом, хотя ничего больше не требовалось. Мне казалось, что если достаточно долго наблюдать, можно увидеть, как растение оживает. Как его ветки снова становятся зелёными. Как листья расправляются. Как всё возвращается к тому состоянию, в котором было когда-то.

Но ничего не происходило.

Снаружи начал накрапывать дождь. Мелкий, почти незаметный. На стекле появились прозрачные дорожки.

В девятнадцать лет я ненавидела дождь. Мне казалось, что он портит планы, причёску, обувь и настроение. Я раздражалась, если приходилось выходить без зонта, и жаловалась Матвею на холодные руки. Он всегда говорил, что дождь — просто погода. Не хорошая. Не плохая. И уж точно не личное оскорбление.

Однажды мы попали под такой сильный ливень, что пришлось спрятаться под козырьком закрытого магазина. Мы были совершенно мокрыми.

Я дрожала. Матвей снял куртку и попытался укрыть ею нас обоих. Это было бессмысленно, потому что ткань уже насквозь промокла, но он всё равно прижал меня к себе. Я помню запах мокрого асфальта. Помню свет фар, отражавшийся в лужах. Помню его подбородок возле моего виска. И совершенно точно помню, как подумала тогда:

Если рядом со мной будет этот человек, я смогу пережить что угодно.

Девятнадцатилетняя я была удивительно самоуверенной. Она не знала, что иногда самое трудное — пережить не беду, а обычную жизнь. Ту, в которой никто не виноват окончательно. Где любовь не исчезает в один день, а постепенно обрастает усталостью, недосказанностью и маленькими разочарованиями. Где человек может обнять тебя перед сном и всё равно не суметь дать тебе то, в чём ты нуждаешься. Где ты можешь быть благодарна ему за тысячи прекрасных моментов и одновременно понимать, что больше не хочешь продолжения.

Я провела пальцем по влажному стеклу. За окном женщина в красной куртке торопливо переходила дорогу, прижимая к груди бумажный пакет. Её жизнь продолжалась. Моя тоже. Просто я пока не представляла каким образом.

Матвей вышел в коридор около часа. Он надел пальто, проверил карманы и взял ключи от машины.

Я стояла возле двери.

На тумбочке лежала связка домашних ключей с маленьким металлическим брелоком в форме дома. Я подарила ему этот брелок в день, когда мы начали жить вместе. Он тогда посмотрел на него, повертел в пальцах и сказал:

— Теперь официально?

— Теперь официально.

Мне вспомнилось, как мы вносили коробки, смеялись, ругались из-за расстановки мебели, ели пиццу прямо на полу, потому что стол ещё не собрали. Как я впервые открыла утром глаза и увидела, что Матвей спит рядом, не собираясь уходить домой. Тогда мне казалось, что счастье имеет вполне определённую форму.

Два человека.

Одна квартира.

Общее утро.

Я не понимала, насколько сложнее устроена жизнь.

Матвей положил ключи на тумбочку. Металл тихо звякнул о дерево. Удивительно маленький звук для чего-то настолько окончательного.

— Я заберу остальные вещи в субботу, если ты не против.

— Конечно.

Он кивнул. Потом посмотрел на меня так, словно собирался что-то сказать.

Я ждала.

И в этот момент между нами вдруг возникли все наши возраста.

Девятнадцать.

Двадцать четыре.

Двадцать девять.

Три разных версии одного и того же человека.

Мальчик, который однажды поцеловал меня возле автобусной остановки и так сильно волновался, что случайно задел носом мою щёку.

Мужчина, которого я встретила спустя пять лет и узнала по походке раньше, чем увидела лицо.

И человек, стоявший сейчас напротив меня с дорожной сумкой в руке.

Я любила их всех. По-разному. Иногда неправильно. Иногда отчаянно. Но всегда по-настоящему.

Матвей поставил сумку на пол.

— Можно тебя обнять?

От этого вопроса мне захотелось заплакать сильнее, чем от всего, что произошло за последние сутки.

Раньше он никогда не спрашивал разрешения. Просто подходил, обнимал меня сзади, утыкался носом в волосы, целовал в плечо. Теперь между нами появилась невидимая граница. И он осторожно попросил позволения её пересечь.

Я кивнула.

Матвей обнял меня.

Его пальто было холодным. От воротника пахло знакомым парфюмом, от кожи — мылом и чем-то ещё, чему я никогда не могла подобрать название. Запах дома. Я прижалась лицом к его груди. Он положил ладонь мне на затылок. И всё внутри меня сжалось от простого, почти животного желания остаться в этом положении.

Не решать.

Не взрослеть.

Не отпускать.

Пусть жизнь продолжается где-нибудь за пределами прихожей. Пусть звонят телефоны, падают самолёты, рождаются дети, заканчиваются войны. Пусть мир делает всё, что считает необходимым. Только бы нам позволили постоять ещё немного.

Я чувствовала, как бьётся его сердце. Оно не знало, что мы расстаёмся. Продолжало работать, как всегда. Так же равнодушно, как холодильник на кухне. Как часы на стене. Как дождь за окном.

bannerbanner