Магазинчик на улице Снежных фонарей

— Я думал, ты уехал насовсем! — воскликнул Йозеф, отступая на шаг и всё ещё придерживая приятеля за плечо.

— А я думал, ты на меня до сих пор сердишься.

— За что? За ту глупость? Господи, Карел, нам тогда сколько было — двадцать?

— Двадцать два, — поправил тот с достоинством. — И ты украл у меня билет на последний сеанс в кино.

— Я не украл, я перепутал!

— Ты так и говорил сорок лет назад.

Они снова рассмеялись, причём смех Карела оказался таким громким и заразительным, что женщина с букетом невольно улыбнулась, а ребёнок в глубине вагона, на мгновение забыв о собственных бедах, прислушался. Эмма наблюдала за ними с неожиданным волнением: ещё четверть часа назад один из этих людей стоял в магазинчике Агаты, перебирал в руках жёлтый трамвай и говорил о друге, с которым давно потерял связь.

— Слушай, — сказал Йозеф, оглядев вагон, словно только сейчас вспомнил, где находится, — ты ведь не выйдешь на следующей? Нам надо поговорить. Я столько раз собирался тебе позвонить, а потом думал: зачем тревожить человека, если он сам не хочет…

— А я номер твой потерял. Потом нашёл старый адрес, да дом там уже снесли. Представляешь, два взрослых человека, а ведём себя как обиженные школьники.

— Это ты школьник, — возразил Йозеф. — Я уже дед.

— У меня тоже внучка. И знаешь, что я ей сейчас купил?

Он начал осторожно разворачивать бумагу, но Карел, заметив маленький жёлтый вагончик, вдруг присвистнул.

— Точно такой, как на нашем старом маршруте! Помнишь, мы спорили, кто первым сядет у окна?

— Ты всегда садился первым.

— Потому что ты вечно опаздывал.

— Ничего подобного! Я просто ждал тебя у другой двери.

Трамвай подъехал к остановке, и Эмма поняла, что ей пора выходить. Она поднялась, уступая дорогу пассажирам, но ещё успела увидеть, как двое стариков, устроившись рядом, склонились над игрушкой, точно над картой давно покинутого города. Их голоса смешивались со скрипом колёс и объявлением следующей остановки, а спор о том, кто из них чаще опаздывал, судя по всему, обещал затянуться надолго.

На улице ветер сразу забрался под воротник пальто. Эмма отступила от края тротуара, пропуская спешивших к дверям пассажиров, и только тогда заметила, что улыбается. Совпадение было удивительное, почти неправдоподобное: мужчина купил трамвайчик, вспомнил старого друга — и через несколько минут встретил его в настоящем трамвае. Впрочем, город был полон людей, а перед Рождеством, как любила говорить её мать, даже самые упрямые знакомые внезапно вспоминали друг о друге.

Она прошла несколько шагов, потом остановилась возле витрины закрытого книжного магазина и снова посмотрела вслед уходившему вагону. За запотевшим стеклом ещё можно было различить две седые головы, склонившиеся друг к другу. Эмма подумала, что непременно расскажет об этой встрече Агате: старушка, кажется, умела радоваться чужим историям не меньше, чем собственным игрушкам.

До дома оставалось идти около десяти минут. У подъезда кто-то оставил коробку с ненужными книгами, на лестнице пахло тушеной капустой, а из квартиры этажом выше доносилась музыка, которую соседка, миссис Ружичкова, наверняка уже собиралась объявить нарушением общественного порядка. Эмма поднялась к себе, сняла ботинки и первым делом проверила ёлку. Та стояла ровно, хотя и выглядела при этом несколько недовольной — если, конечно, хвойное дерево вообще способно выражать недовольство.

Поставив чайник, Эмма достала из сумки голубую птицу и открытку для миссис Бенешовой. На чистом картоне она сначала написала «Спасибо за помощь», затем перечеркнула эти слова и задумалась. В памяти всплыл жёлтый трамвай, две протянутые друг к другу руки и смех, который на несколько мгновений заставил незнакомых пассажиров почувствовать себя участниками чужой радости. Наконец она вывела: «Спасибо, что рядом с вами даже самые запутанные дела становятся немного проще».

Открытка получилась не слишком торжественной, зато честной. Эмма убрала её в коробочку, взяла чашку и подошла к ёлке, где стеклянная собачка с красной ленточкой тихо покачивалась рядом с оловянным солдатиком. Она не стала трогать игрушки, лишь поправила ветку, заслонявшую маленькое собачье ухо, и вернулась к столу.

За окном сыпал мелкий снег, а в соседней квартире наконец стихла музыка. Эмма вспомнила слова Агаты о трамваях, которые всегда куда-нибудь возвращаются, и усмехнулась собственной впечатлительности. Конечно, старушка не могла знать, что произойдёт в вагоне; просто удачно сказала, вот и всё. Но странным образом именно эти слова, а не шум колёс и не лица встретившихся друзей, продолжали звучать у неё в голове, пока она запечатывала подарок и проверяла, не забыла ли поставить подпись.

Глава 4

Во вторник Эмма проснулась от стука, который поначалу приняла за попытку кого-то весьма решительного разобрать её квартиру по кирпичику. Стук повторился, за ним послышался приглушённый женский голос, а затем кто-то с такой силой захлопнул дверь этажом ниже, что на подоконнике дрогнул забытый с вечера стакан. Эмма приподнялась на локте, прислушалась и безошибочно определила источник утренних волнений: миссис Ружичкова вновь приступила к наведению порядка в доме.

С этой соседкой Эмма познакомилась ещё весной, в день своего переезда, когда та появилась на лестнице прежде, чем грузчики успели занести второй чемодан. Миссис Ружичкова была невысокой, прямой, точно линейка, женщиной с аккуратно уложенными седыми волосами и привычкой смотреть на собеседника поверх очков, словно всякий человек заранее представлял собой административное нарушение. Она сообщила Эмме, что лестницу следует оставлять свободной, обувь перед дверью ставить не положено, а переезжать после шести вечера, хотя и не запрещено официально, совершенно неуважительно по отношению к жильцам. С тех пор соседка считала своим долгом следить за соблюдением всех трёх правил, а также нескольких десятков других, о существовании которых никто, кроме неё, не подозревал.

Выйдя в коридор, Эмма натянула халат и заглянула в глазок. На площадке стоял мистер с третьего этажа, виновато прижимая к груди пакет с мусором, а напротив него, уперев руки в бока, возвышалась миссис Ружичкова. Несмотря на разницу в росте, преимущество явно принадлежало ей.

— Я ведь не утверждаю, что вы сделали это нарочно, пан Свобода, — произнесла соседка таким тоном, который подразумевал как раз обратное. — Но если пакет оставляют возле двери на ночь, утром весь подъезд вынужден наслаждаться его содержимым.

— Там только бумага, — возразил мистер Свобода. — И пустая коробка от печенья.

— Значит, у нас теперь бумажный склад. Очень утешительно.

Эмма отошла от двери, прежде чем её присутствие могло быть обнаружено, и направилась на кухню. Ей было известно, что мистер Свобода иногда оставлял пакет на площадке, собираясь вынести его по дороге на работу, и что пакет этот действительно никому не мешал; столь же хорошо она знала, что спорить с миссис Ружичковой бесполезно. Впрочем, соседка хотя бы не делала различий между жильцами: однажды она отчиталa даже почтальона за слишком громкое приветствие.

Пока нагревался чайник, Эмма проверила телефон. Мать прислала фотографию украшенной гостиной, отец — сообщение с вопросом, не хочет ли дочь на Рождество новый электрический чайник, а младшая двоюродная сестра — целых шесть ссылок на подарки, каждый из которых, по её уверениям, стоил «совсем недорого». Эмма ответила отцу, что чайник у неё уже есть и чувствует себя прекрасно, затем сфотографировала собственную ёлку, старательно выбрав ракурс, при котором подложенная под подставку рекламная листовка не попадала в кадр. Оловянный солдатик стоял среди хвои с видом человека, которому доверили охранять важный государственный объект, а стеклянная собачка с красной ленточкой казалась почти живой в свете гирлянды.

На работе её ждали привычные дела, но день неожиданно сложился удачно. Мистер Краус обнаружил, что часть описи, которую считал безнадёжно запутанной, Эмма уже привела в порядок, и выразил одобрение редчайшим для него способом: ничего не сказал, только кивнул и не принёс новых коробок. Миссис Бенешова, получив голубую птицу с открыткой, долго рассматривала подарок, а затем обняла Эмму так неожиданно, что та едва не выронила стопку папок.

— Ты ведь понимаешь, что это совершенно лишнее? — сказала миссис Бенешова, однако коробочку прижала к груди.

— Понимаю. Но если я стану дарить только необходимое, все мои знакомые будут получать на Рождество мыло и батарейки.

— Батарейки, между прочим, очень полезная вещь, — заметила Маркета, выглядывая из-за монитора. — Особенно когда дети подарили тебе музыкальную гирлянду, а выключить её невозможно.

Эмма рассмеялась, и даже миссис Бенешова, обычно державшаяся сдержанно, позволила себе улыбнуться. До конца рабочего дня подарок простоял у неё на столе, а вечером она пообещала повесить птицу на самое видное место. Возвращаясь домой, Эмма думала о том, что Агата оказалась права: несколько тёплых слов порой значат не меньше самой вещи. Правда, эту мысль она тут же попыталась отогнать, чтобы не начать рассуждать о каждом купленном украшении так, словно ей предстояло защищать диссертацию по рождественским обычаям.

В подъезде её ожидало новое столкновение с миссис Ружичковой. Соседка стояла возле доски объявлений, держа в одной руке связку ключей, а в другой — листок, на котором крупными буквами было написано: «ПРОСЬБА НЕ ХЛОПАТЬ ДВЕРЬЮ». Судя по тому, с каким усердием она приглаживала бумагу, просьба уже успела приобрести характер приказа.

— Добрый вечер, — приветливо сказала Эмма, переступая через мокрый след от чьих-то ботинок.

— Для кого как, — ответила миссис Ружичкова и окинула её взглядом. — Вы опять принесли снег на лестницу.

Эмма посмотрела на свои ботинки, затем на коврик у входа, где оставила большую часть уличной слякоти.

— Боюсь, он шёл за мной от самой остановки. Я пыталась его отговорить.

— Вам смешно, мисс Нортон, а пол потом кто-то должен мыть.

— Я вытру, если натоптала. У меня дома есть тряпка, которая давно мечтает о более интересной жизни.

Соседка, не удостоив эту попытку примирения ответом, поправила объявление. Эмма уже собиралась подняться к себе, когда заметила, что листок прикреплён всего одной кнопкой и нижний угол упорно заворачивается наружу.

— Подождите, я помогу, — предложила она, доставая из сумки канцелярскую скрепку, которая после вчерашней истории со случайно унесённой коробочкой каким-то образом снова оказалась у неё в кармане. — Если сделать здесь петельку, будет держаться.

— Мне не нужна помощь с бумажкой, — отрезала миссис Ружичкова, но не отступила, когда Эмма протянула руку.

Через минуту объявление висело ровно. Соседка внимательно его осмотрела, словно надеялась обнаружить недостаток, однако вынуждена была признать результат удовлетворительным.

— Надеюсь, теперь хотя бы кто-нибудь прочитает, — сказала она.

— Особенно если дверь не хлопнет прежде, чем человек успеет дочитать.

Миссис Ружичкова фыркнула. Эмма не поняла, было ли это возмущением или почти смехом, и решила не испытывать судьбу дальнейшими шутками.

Уже на своей площадке она услышала, как внизу щёлкнул замок соседской квартиры. Странным образом от этого звука ей стало немного не по себе. Эмма вдруг подумала, что за все месяцы жизни в доме ни разу не видела у миссис Ружичковой гостей; никто не поднимался к ней с букетом, никто не звал её по имени через лестничный пролёт, и даже на праздники возле её двери не появлялось ничего, кроме аккуратно вымытого коврика. Впрочем, чужая жизнь редко бывает такой простой, какой кажется снаружи, а делать выводы по коврику было бы не слишком разумно.

На следующий день мороз усилился, и к вечеру город приобрёл тот особенный вид, какой бывает у старых улиц перед снегопадом: камни потемнели, окна засветились раньше обычного, а прохожие, втянув головы в плечи, двигались быстрее, чем позволяла скользкая мостовая. Эмма задержалась в архиве, помогая Маркете разобраться с повреждёнными карточками, и вышла уже в сумерках. Дома её ждали неотправленные рождественские открытки и пакет с лентами, который она собиралась разобрать ещё в воскресенье; однако мысль о том, чтобы провести весь вечер за столом, показалась ей невыносимо скучной. К тому же после вчерашнего разговора с миссис Бенешовой она вспомнила, что обещала купить для матери маленькую стеклянную звезду, похожую на ту, что когда-то висела у них на семейной ёлке.

Так Эмма снова оказалась на улице Снежных фонарей. Возле пекарни пыхтел самовар, выставленный исключительно для красоты, потому что горячий шоколад разливали из вполне современной машины; в витрине соседней лавки деревянные ангелы висели вверх ногами, и продавец, стоя на стремянке, пытался вернуть им более благочестивое положение. С противоположной стороны улицы доносилась музыка, прерываемая скрипом дверей и негромкими разговорами, а снег, начавшийся всего несколько минут назад, ложился на тёмные шапки прохожих, не успевая растаять.

Магазин Агаты светился мягким янтарным светом. Эмма узнала высокую витрину с расписными шарами, серебристую вывеску и маленький колокольчик, который прозвенел над её головой, едва она открыла дверь. Внутри было тепло, и после уличного холода воздух показался особенно душистым. На прилавке стояла плетёная корзинка с лентами, а возле окна, где раньше висели крошечные сани, теперь устроилась целая компания стеклянных птиц.

— Вы снова ко мне, дорогая! — обрадовалась Агата, выглянув из-за высокого стеллажа. Серебристые волосы были собраны на затылке, а знакомая брошь-снежинка поблёскивала на воротнике тёмного платья. — Надеюсь, ёлка ещё не взяла верх в вашем споре?

— Пока мы соблюдаем перемирие. Но я подозреваю, что она только ждёт удобного момента, чтобы упасть на книжный шкаф.

— Ёлки вообще очень независимые создания. Особенно если хозяева пытаются повесить все украшения с одной стороны.

— Откуда вы знаете, что я… — начала Эмма и тут же рассмеялась. — Впрочем, это, наверное, обычная ошибка.

— Самая обычная. Люди всегда хотят, чтобы красота смотрела в комнату, а потом удивляются, почему дерево смотрит в пол.

Эмма рассказала о стеклянной звезде для матери, и Агата повела её к полке, где между хрустальными сосульками и расписными снежинками висели небольшие прозрачные украшения. Пока они выбирали подходящую звезду, дверь магазина открылась с таким решительным звоном, будто посетитель намеревался потребовать книгу жалоб ещё до того, как переступит порог.

— Здесь кто-нибудь есть? — раздался знакомый голос.

Эмма обернулась и едва не выронила звезду. На коврике, стряхивая снег с плеч тёмного пальто, стояла миссис Ружичкова. Под мышкой она держала аккуратно сложенную сумку, на голове у неё красовалась меховая шапка, а лицо выражало то же суровое недовольство, с каким она обычно осматривала лестничную площадку.

— Ну всё, сейчас начнётся, — пробормотала Эмма себе под нос и поспешно поставила звезду обратно на полку.

Агата, однако, встретила новую покупательницу так радушно, словно ждала её весь день.

— Добрый вечер! Проходите, пожалуйста. Вы, должно быть, совсем замёрзли.

— Замёрзла, разумеется. На улице декабрь, — ответила миссис Ружичкова, снимая перчатки. — Мне сказали, у вас можно найти приличные ёлочные украшения. Не те безвкусные пластмассовые штуки, которые сейчас продают повсюду.

— У нас есть и стекло, и дерево, и фарфор. Что именно вы ищете?

— Что-нибудь достойное. Чтобы не пришлось потом прятать за ветками.

Эмма с интересом наблюдала, как Агата, ничуть не смутившись подобной постановкой вопроса, подвела соседку к витрине с расписными шарами. Миссис Ружичкова осмотрела их так придирчиво, будто выбирала не игрушку, а жильца в квартиру по соседству, и отвергла первые три предложения: один шар оказался слишком ярким, другой — слишком маленьким, третий, по её мнению, был украшен «совершенно неуместными цветочками».

— Может быть, ангела? — предложила Агата, снимая с крючка фигурку в голубом платье.

— У него крылья разного размера.

— Так задумал мастер.

— Мастер мог бы задумать внимательнее.

Эмма отвернулась к полке, прикусив губу. Ей стало смешно не столько от слов соседки, сколько от невозмутимости Агаты, которая выслушивала замечания с таким вниманием, будто речь шла о действительно важных недостатках мироздания.

— А вот это, пожалуй, вам подойдёт, — сказала наконец хозяйка, открывая небольшой ящик под прилавком.

На её ладони лежал стеклянный чайник, изящный, пузатый, с тонким носиком и крышечкой, украшенной крошечной золотой точкой. Прозрачные стенки переливались мягким медовым цветом, а ручка была выполнена настолько тонко, что Эмма невольно подумала, как трудно, должно быть, держать такую игрушку, не опасаясь её разбить.

Миссис Ружичкова нахмурилась.

— Чайник?

— Чайник, — подтвердила Агата.

— Я просила ёлочное украшение.

— Это оно и есть. Посмотрите, какая у него аккуратная петелька.

— Я вижу петельку. Но зачем мне вешать на ёлку посуду? У меня посуды и без того достаточно.

— Тогда вы, несомненно, умеете ею пользоваться, — мягко заметила Агата.

Эмма закашлялась, скрывая смех. Соседка резко повернула голову, заметила её у полки и прищурилась.

— Мисс Нортон? Вы тоже здесь?

— Как видите. Я ищу звезду для мамы.

— Надеюсь, не из тех, что осыпаются блёстками. Потом их полгода находят в самых неподходящих местах.

— Обещаю провести испытания до вручения, — серьёзно ответила Эмма.

Миссис Ружичкова снова обратилась к хозяйке, очевидно решив, что спорить с молодой соседкой сейчас не время.

— У вас нет ничего более традиционного? Колокольчика, например. Или птицы. На худой конец — приличной свечки.

— Конечно, есть, — сказала Агата и показала на соседний стеллаж. — Но этот чайник я бы всё-таки посоветовала вам.

— Вы удивительно настойчивая женщина.

— Только когда уверена в выборе.

Покупательница поджала губы, взяла чайник двумя пальцами и поднесла к свету. В прозрачном стекле дрогнуло золотистое отражение лампы. Несколько секунд миссис Ружичкова рассматривала игрушку молча, а затем, словно рассердившись на собственную нерешительность, поставила её на прилавок.

— Заворачивайте. Но сразу предупреждаю: если он окажется неудачным украшением, я так и скажу.

— Буду признательна за ваше мнение, — заверила Агата, доставая бумагу.

— И пакет поплотнее. Я не намерена нести стекло по морозу в тонком клочке бумаги.

— Разумеется.

Пока хозяйка аккуратно упаковывала покупку, миссис Ружичкова ещё успела заметить, что в некоторых магазинах забывают о существовании сдачи, а в других продавцы слишком много улыбаются. Агата выслушала её с невозмутимой любезностью, пересчитала монеты и протянула небольшой пакет с крепкими ручками.

— Хорошего вам вечера. И приятного чаепития.

— Я покупала игрушку, — сухо напомнила соседка.

— Конечно, дорогая. Всего доброго.

Миссис Ружичкова направилась к выходу, но возле двери остановилась, заметив, что коврик сбился в складку. Не говоря ни слова, она расправила его носком ботинка, после чего вышла на улицу, сопровождаемая весёлым звоном колокольчика.

Несколько мгновений в магазине стояла тишина. Эмма посмотрела на дверь, затем на Агату и, не выдержав, рассмеялась.

— Простите. Я не должна, наверное, но вы не представляете, как она умеет разговаривать с людьми. У нас в доме её боится даже человек, который проверяет пожарную сигнализацию.

— О, думаю, он совершенно напрасно её боится, — отозвалась Агата, поправляя ленты на прилавке.

— Вы просто не слышали, как она отчитывает соседей за оставленные возле двери пакеты. Иногда мне кажется, что она могла бы командовать целым полком, не повышая голоса.

— Возможно, — согласилась старушка, однако в её глазах не было насмешки. — Только командовать полком куда проще, чем попросить кого-нибудь остаться на чашку чая.

Эмма удивлённо подняла голову.

— Вы думаете, она хочет приглашать гостей? Миссис Ружичкова? Та самая, которая однажды попросила меня не разговаривать по телефону на лестнице, потому что это мешает ей слушать тишину?

Агата улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла немного печальной.

— Иногда человек так долго привыкает обходиться без чужого общества, что начинает сердиться даже на мысль о нём. А когда наконец появляется возможность поговорить, он уже не знает, с чего начать.

— Но ведь она сама всех отталкивает.

— Да, — спокойно ответила Агата. — И это, пожалуй, самая неприятная часть одиночества.

Эмма задумалась. Ей вспомнился пустой коридор у соседской двери, ровно лежащий коврик и ни разу не услышанный за стеной смех гостей. Она хотела возразить, что отсутствие посетителей ещё ничего не доказывает, однако почему-то промолчала. Агата тем временем вернулась к звёздам, словно разговор о миссис Ружичковой был исчерпан, и принялась выбирать для Эммы украшение, у которого лучи не были покрыты осыпающимися блёстками.

— Вот эта, по-моему, понравится вашей маме, — сказала она, протягивая небольшую стеклянную звезду с тонкой серебряной каймой. — Не слишком нарядная, зато при свете гирлянды будет замечательно сиять.

Эмма поднесла её к лампе. Звезда действительно была похожа на ту, что когда-то висела у родителей над старым деревянным комодом, и от этого сходства в груди разлилось приятное тепло.

— Беру. А вы всегда так точно угадываете, что людям нужно?

— Ах, если бы! — Агата рассмеялась и принялась искать подходящую коробочку. — Однажды я подарила человеку шерстяные носки, а он оказался владельцем целой фабрики носков. Очень неловко получилось.

— И что он сказал?

— Поблагодарил. Воспитанный был человек. А на следующий год прислал мне две дюжины пар, и пришлось устраивать целую лотерею среди знакомых.

Эмма представила себе старушку, торжественно разыгрывающую носки, и снова рассмеялась. Агата рассказала ещё о покупателе, который однажды перепутал коробки и принёс домой вместо ёлочной верхушки фарфоровую уточку, после чего в его семье возникла традиция ежегодно водружать на ёлку именно её. Истории звучали так непринуждённо, что Эмма не заметила, как провела в магазине почти полчаса.

Уже расплатившись, она вспомнила о миссис Ружичковой и невольно оглянулась на дверь.

— А всё-таки странно, что она купила чайник, — сказала Эмма. — Обычно, если ей что-то не нравится, она скорее уйдёт без покупки, чем уступит.

— Может быть, он ей понравился больше, чем она хотела показать.

— Может быть, — согласилась Эмма, хотя сама в это не слишком верила.

На улице снег заметно усилился. Эмма спрятала коробочку со звездой поглубже в сумку, подняла воротник пальто и направилась к остановке, стараясь не поскользнуться на мостовой. У входа в кондитерскую двое мальчишек спорили, кому достанется последняя булочка с маком, а пожилой продавец терпеливо объяснял им, что булочку можно разделить пополам, но достоинство при этом терять необязательно. Эмма задержалась на секунду, слушая их перепалку, и подумала, что у Агаты, пожалуй, найдётся подходящая игрушка и для этих двоих.

Дома она первым делом поставила мокрые ботинки сушиться, затем достала купленную звезду и устроила её рядом с подарками для родных. На ёлке мерцали огоньки, в чайнике тихо закипала вода, а из-за стены доносился приглушённый звук телевизора. Эмма достала телефон, чтобы ответить матери, но вместо этого неожиданно открыла список контактов и пролистала его до имени соседки, которого там, разумеется, не было. Всякий раз, когда они встречались, разговор заканчивался замечанием о чистоте лестницы или шуме, и до сих пор Эмме не приходило в голову, что за этими замечаниями может скрываться что-то ещё.

Она положила телефон на стол, немного постояла, прислушиваясь к тишине в квартире, а затем вернулась к ёлке. Стеклянная собачка с красным бантом висела рядом с солдатиком; от лёгкого движения ветки на стене дрогнуло прозрачное отражение. Эмма поправила украшение, достала открытку для матери и принялась писать, стараясь подобрать слова, которые нельзя было бы заменить дежурным поздравлением.

О миссис Ружичковой она больше не думала до самого сна. Лишь уже выключив свет, вспомнила, как соседка осторожно держала стеклянный чайник у лампы и как долго не решалась поставить его обратно. В этой маленькой нерешительности было что-то непривычное, совсем не похожее на женщину, которая обычно знала правильный ответ на любой вопрос, особенно если вопрос касался чужого поведения. Эмма перевернулась на другой бок и решила, что завтра при встрече попробует поздороваться первой, даже если в ответ снова услышит замечание о мокрых следах на лестнице.