Магазинчик на улице Снежных фонарей

Елизавета Фролова

Магазинчик на улице Снежных фонарей

Глава 1

Эмма Нортон проснулась за семь минут до того, как должна была выйти из дома, и некоторое время лежала неподвижно, разглядывая трещинку на потолке, которая с осени подозрительно напоминала карту Италии. За окном кто-то с чрезвычайным усердием отряхивал от снега автомобиль, в соседней квартире гремела посуда, а будильник на телефоне, ещё недавно считавшийся надёжным союзником, безмолвно сообщал, что его вчера поставили на субботу. Сегодня был вторник.

— Замечательно, — произнесла Эмма, садясь на кровати. — Значит, сегодня мы проверяем, можно ли одеться быстрее, чем вскипает чайник.

Чайник, как выяснилось, обладал завидным преимуществом. Пока он мирно шумел на кухне, Эмма успела обнаружить, что один из её полосатых носков исчез, зелёный свитер лежит в корзине с бельём, а расчёска каким-то непостижимым образом оказалась между страницами справочника по старым городским адресам. Впрочем, последняя находка не слишком её удивила: за полгода работы в архиве она привыкла к тому, что предметы способны обнаруживаться в местах, где им решительно нечего делать.

Свои рыжие кудри Эмма попыталась укротить заколкой в форме жёлтой звезды, но та продержалась всего несколько секунд, после чего соскользнула на пол, словно тоже отказывалась участвовать в утренней спешке. Пришлось собрать волосы в небрежный пучок, натянуть поверх платья короткое клетчатое пальто и, уже стоя в прихожей, вернуться за перчатками. Одну она нашла на полке, вторую — в кармане сумки рядом с засохшим каштаном, который зачем-то носила с октября.

Когда Эмма наконец выбежала на лестницу, на площадке её поджидала миссис Ружичкова — соседка с первого этажа, обладавшая редким талантом появляться именно в тот момент, когда человек меньше всего расположен к обстоятельной беседе.

— Опять бегом? — осведомилась она, придерживая дверь в подъезд так, словно собиралась лично решить, заслуживает ли Эмма выхода на улицу.

— Сегодня особенно, — отозвалась Эмма, пытаясь протиснуться мимо.

— А вчера кто оставил на подоконнике мокрый зонт?

— Не знаю, но, если он до сих пор там, можете передать ему, что я искренне сочувствую.

Миссис Ружичкова поджала губы, не оценив соболезнования зонту, и Эмма, воспользовавшись короткой паузой, выскользнула из подъезда. Уже на тротуаре она услышала, как соседка что-то говорит ей вслед о приличных людях, которые не хлопают дверями; однако дверь, к счастью, закрылась достаточно мягко, чтобы Эмма могла считать утро хотя бы в этом отношении удачным.

Прага встретила её сыроватым морозом и низким светлым небом, под которым крыши старых домов выглядели припорошёнными сахарной пудрой. На трамвайной остановке теснились люди в тёмных пальто, школьник старательно ловил языком снежинки, а продавец газет поправлял на своём киоске красную гирлянду, упорно сползавшую с вывески. В другое утро Эмма непременно остановилась бы, чтобы рассмотреть витрину булочной, где кто-то выставил целую пряничную деревню, но сейчас она думала лишь о часах и о том, что начальник наверняка уже занял своё обычное место у окна.

Трамвай подошёл, когда до начала рабочего дня оставалось одиннадцать минут. Эмма вскочила в вагон вслед за мужчиной с огромным свёртком, едва не потеряла равновесие на повороте и ухватилась за поручень с такой решимостью, будто от этого зависело будущее городской транспортной системы. Напротив сидела маленькая девочка в красной шапке и внимательно изучала её разноцветные серьги — в одном ухе у Эммы покачивалась луна, в другом звезда.

— Они у вас разные, — сообщила девочка.

— Я тоже заметила, — доверительно ответила Эмма. — Но они давно дружат и менять ничего не хотят.

Девочка задумалась, а потом удовлетворённо кивнула, словно получила разумное объяснение давно беспокоившего её вопроса. Её мать улыбнулась; Эмма улыбнулась в ответ и, взглянув на телефон, снова перестала улыбаться.

Городской архив располагался в старом административном здании с тяжёлой входной дверью, которую зимой приходилось толкать плечом. В холле пахло мокрой шерстью пальто, бумагой и кофе из автомата, выдававшего напиток такого сомнительного достоинства, что сотрудники предпочитали называть его просто «горячим». Эмма пересекла холл, стараясь не шуметь каблуками, и уже почти достигла лестницы, когда услышала за спиной негромкое покашливание.

— Мисс Нортон.

Она обернулась. Мистер Кратохвил, заведующий отделом оцифровки, стоял возле доски объявлений с папкой под мышкой. Его седые брови были сдвинуты так сурово, будто он лично обнаружил ошибку во всех документах начиная с семнадцатого века.

— Доброе утро, мистер Кратохвил, — сказала Эмма, ещё надеясь, что доброта утра подлежит обсуждению.

— Оно началось восемь минут назад.

— Значит, я почти успела к самому интересному.

Он посмотрел на неё поверх очков. Эмма опустила взгляд на собственные ботинки и с некоторым сожалением заметила, что шнурок на левом развязался.

— На вашем столе документы из фонда муниципальных разрешений, — продолжил начальник. — К вечеру мне нужен проверенный список. И прошу вас на этот раз не добавлять в служебные примечания личных наблюдений.

— Я написала только, что почерк мистера Вондрачека невозможно разобрать без помощи высших сил.

— Именно это я и имею в виду.

Эмма благоразумно промолчала. Спорить с человеком, способным посвятить двадцать минут обсуждению правильного наклона скрепки, было занятием не только бесперспективным, но и опасным для рабочего расписания.

В их комнате стояли четыре стола, два сканера и шкаф, который никто не открывал без предварительной договорённости с его дверцей. За соседним столом работала Маркета — женщина лет сорока с неизменным карандашом за ухом и удивительной способностью находить нужную папку в любом беспорядке. Увидев Эмму, она молча подвинула к ней чашку кофе, приготовленного из собственного термоса.

— Ты меня спасаешь, — прошептала Эмма, снимая пальто.

— Нет, я спасаю окружающих. Без кофе ты начинаешь разговаривать с документами.

— Они хотя бы слушают.

— Вчера ты спорила с описью.

— Потому что она была неправа.

Маркета покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Эмма устроилась за столом, включила сканер и раскрыла первую папку. На пожелтевшем листе, испещрённом печатями и размашистыми подписями, значилось разрешение на переоборудование лавки в мастерскую. Подпись внизу действительно выглядела так, будто чиновник пытался нарисовать испуганную сороконожку, не отрывая пера от бумаги.

К полудню Эмма успела проверить три десятка карточек, дважды выслушать замечания мистера Кратохвила и один раз вытащить из сканера лист, который тот упрямо отказывался отпускать. Работа нравилась ей гораздо больше, чем можно было предположить по её жалобам. В старых бумагах скрывались чужие жизни: споры из-за пристроек, просьбы открыть пекарню, разрешения на вывески, заявления людей, давно исчезнувших вместе со своими домами. Иногда между сухими строками проступала целая история, и тогда Эмма забывала о времени, стараясь понять, кто и зачем оставил после себя именно этот след.

Впрочем, сегодня архив не собирался дарить ей ничего особенно увлекательного. После обеда обнаружилось, что половина уже внесённых записей сохранилась с неверными датами, потому что программа решила самостоятельно исправить формат. Маркета назвала это «творческим подходом техники», а мистер Кратохвил потребовал переделать всё вручную. К четырём часам у Эммы затекла шея, пальцы пахли старой бумагой, а в голове крутились номера дел, которые не имели ни малейшего отношения к её собственной жизни.

Когда наконец позволили выключить компьютеры, она задержалась у окна, наблюдая, как во дворе зажигается одинокий фонарь. На стекле расплывалось её отражение — веснушчатое лицо, выбившиеся кудри, усталые зелёные глаза. Эмма поправила воротник и вдруг подумала, что декабрь наступил как-то подозрительно быстро. Ещё недавно она покупала на рынке яблоки и удивлялась последним тёплым дням, а теперь коллеги обсуждали рождественские выходные, Маркета составляла список праздничной выпечки, и даже мистер Кратохвил, по слухам, заказал домой ёлку.

Сама Эмма до сих пор не купила ни одного подарка.

На улице уже сгущались сумерки. Вместо привычной дороги к трамвайной остановке она свернула за угол, решив немного пройтись пешком: после целого дня среди папок и экранов ей хотелось воздуха, даже такого холодного, от которого нос немедленно становился красным. Она не слишком хорошо знала эту часть города, хотя прожила в Праге с весны. Переехав сюда, Эмма поначалу старательно изучала новые маршруты, но потом работа, покупки и домашние хлопоты незаметно свели её передвижения к нескольким знакомым улицам.

Первый поворот вывел её к узкому переулку с маленькой антикварной лавкой; второй — на мощёную площадь, где мальчишки лепили снежки возле каменного колодца. Эмма остановилась, пропуская велосипедиста, и заметила впереди мягкое золотистое сияние. Оно тянулось над улицей несколькими рядами фонариков, подвешенных между старинными фасадами, и отражалось в мокрых камнях мостовой так, словно кто-то рассыпал по ней пригоршню крошечных монет.

Улица оказалась совсем небольшой, с тесно прижавшимися друг к другу домами, резными дверями и витринами, в которых Рождество уже чувствовало себя полноправным хозяином. В окне кондитерской возвышался пряничный домик с сахарной крышей; рядом шоколадный олень смотрел на прохожих с выражением существа, которого назначили отвечать за праздничное настроение против его воли. Из открывшейся двери кофейни донёсся запах поджаренного миндаля и свежего теста, а где-то дальше звякнул колокольчик, смешавшись с негромкой музыкой.

Эмма замедлила шаг. На углу висела табличка с официальным названием улицы, но над ней, на деревянной вывеске, выведенной затейливыми буквами, красовалось другое: «Улица Снежных фонарей». Кто придумал это название, она не знала, однако оно подходило месту куда лучше любого строгого адреса.

Возле одной из кофеен дежурил Санта-Клаус с таким огромным накладным носом, что борода под ним выглядела скорее дополнительным украшением. Он раздавал прохожим рекламные листовки, энергично притопывая сапогами, и время от времени пытался поправить нос рукавицей, от чего тот съезжал ещё ниже.

— Счастливого Рождества! — объявил он, протягивая Эмме бумажку. — Лучшие булочки в городе!

— У вас, кажется, нос замёрз сильнее всех остальных частей тела, — заметила Эмма, принимая листовку.

Санта на секунду замер, затем торжественно выпрямился.

— Это семейная особенность.

— Передаётся по наследству?

— Только в декабре.

Эмма рассмеялась, а Санта, довольный произведённым впечатлением, отправился убеждать следующего прохожего, что именно сегодня ему совершенно необходима булочка с маком. На листовке была изображена чашка кофе, рядом с которой красовалось пирожное размером едва ли не с саму чашку. Название заведения — «Медная турка» — Эмма запомнила, решив, что когда-нибудь непременно сюда заглянет.

Она медленно пошла дальше, разглядывая витрины. В одной продавали шерстяные варежки с вышитыми снегирями, в другой стояли расписные деревянные шкатулки, а за стеклом книжной лавки кто-то устроил целую сцену из старых томов, свечей и бумажных снежинок. Эмма подумала о матери, которая каждый год утверждала, будто ей ничего не нужно, а затем с неподдельной радостью разворачивала подарки; об отце, любившем практичные вещи и неизменно терявшем их в течение первой недели; о семейных рождественских посылках, которые следовало отправлять заранее, чтобы они не застряли где-нибудь на сортировке до середины января.

В детстве подготовка к празднику начиналась у них задолго до декабря. Мать прятала подарки в самых невероятных местах, отец делал вид, что не знает, где они лежат, а Эмма ежегодно обещала не подглядывать и ежегодно нарушала обещание, обычно без особого успеха. Теперь семья жила в другом городе, и праздничные приготовления приходилось организовывать самой. Эта мысль неожиданно оказалась приятной: впервые за несколько недель перед ней возникло дело, не связанное ни с работой, ни с бесконечными бытовыми обязанностями.

Эмма достала телефон и открыла календарь. До выходных оставалось всего несколько дней, и суббота, к счастью, была свободна. Она поставила напоминание «КУПИТЬ ПОДАРКИ», подумала и дописала: «НЕ ЗАБЫТЬ ОТПРАВИТЬ», потому что хорошо знала собственную способность радоваться выполненной половине дела, забывая о второй.

На противоположной стороне улицы зажглись окна ещё одной лавки. Сквозь лёгкую снежную завесу Эмма различила гирлянду над дверью и что-то блестящее за стеклом, но рассмотреть витрину толком не успела: мимо протиснулась группа туристов, оживлённо обсуждавших дорогу к мосту, и ей пришлось отойти к стене. Когда проход освободился, внимание Эммы уже привлекла корзина с маленькими расписными колокольчиками у соседнего прилавка.

Она не стала заходить никуда в тот вечер. Денег с собой было немного, ноги устали, да и выбирать подарки наспех казалось несправедливым по отношению к тем, кому они предназначались. Зато теперь Эмма точно знала, куда вернётся в субботу, и это простое решение почему-то заметно улучшило ей настроение.

У выхода из переулка она ещё раз оглянулась. Золотые огоньки дрожали над мостовой, Санта с выдающимся носом спорил с ветром за право удержать стопку листовок, а из кофейни выскочил мальчик с бумажным пакетом, прижимая его к груди так бережно, словно нёс домой настоящее сокровище. Эмма натянула перчатки и направилась к остановке, уже мысленно составляя список подарков.

Впервые за весь день ей совершенно не хотелось смотреть на часы.

Глава 2

Субботнее утро началось с того, что Эмма обнаружила в холодильнике половину лимона, банку горчицы и пакет молока, срок годности которого закончился в среду. Она некоторое время разглядывала это печальное собрание, словно надеялась, что продукты, смущённые её пристальным вниманием, сами предложат какой-нибудь завтрак, затем закрыла дверцу и решила, что сегодняшний день вполне заслуживает булочки из пекарни.

За окном, на узком карнизе соседнего дома, сидел голубь, нахохлившийся до размеров небольшого чайника. Снег, выпавший ночью, успел покрыть крыши, припорошить подоконники и придать мусорным контейнерам во дворе неожиданно торжественный вид. Эмма, с трудом распутав рукав свитера, застрявший в дверце шкафа, объявила голубю, что у неё большие планы, и получила в ответ взгляд, не выражавший ни малейшего доверия.

Планы действительно были большие, по крайней мере по меркам человека, который за всю неделю не успел купить даже почтовые конверты. Нужно было выбрать подарок матери, найти что-нибудь подходящее для отца, не забыть о маленьком сюрпризе для Маркеты и, самое главное, не увлечься настолько, чтобы вернуться домой с пятью ненужными свечами и пустым кошельком. Последний пункт Эмма записала отдельно, подчеркнув дважды. Она знала за собой слабость к вещам, которые в магазине выглядели совершенно необходимыми, а дома превращались в предмет мучительных размышлений: зачем человеку, например, керамическая утка в шляпе?

Пока закипал чайник, Эмма позвонила матери. Та ответила не сразу, и сквозь шум на заднем плане доносился голос отца, который, судя по интонации, снова пытался найти какую-то вещь в собственном доме.

— Мам, только не говори, что вам ничего не нужно на Рождество, — предупредила Эмма вместо приветствия. — Я уже вышла на тропу подарочной охоты.

— Доброе утро и тебе, дорогая. Нам действительно ничего не нужно. А вот твой отец уже полчаса ищет очки.

— Они у него на голове?

— На этот раз нет. Он уверяет, что оставил их в гараже, хотя в гараже с четверга не был.

На другом конце провода что-то стукнуло, после чего отец торжествующе объявил, что нашёл очки в кармане зимнего пальто и совершенно не понимает, кто мог их туда положить. Эмма улыбнулась, слушая знакомую домашнюю суету, и почувствовала лёгкую, почти незаметную тоску по кухне, где каждое утро происходили подобные расследования. Впрочем, мать уже спрашивала, достаточно ли тепло в её пражской квартире, и Эмма поспешила заверить её, что батареи исправны, окна закрываются, а питаться она умеет не только бутербродами. Последнее утверждение было смелым, учитывая содержимое холодильника.

Разговор закончился обещанием отправить посылку вовремя и настойчивой просьбой матери купить себе тёплые носки. Эмма, положив телефон, некоторое время стояла возле стола, держа в руках чашку. С весны, когда она переехала в Прагу, ей удалось привыкнуть к самостоятельной жизни, новому маршруту на работу и даже к вечерам, когда в квартире не раздавалось ни одного звука, кроме гудения холодильника. Но семейные разговоры всё ещё оставляли после себя ощущение, будто она ненадолго заглянула в ярко освещённую комнату, а затем снова прикрыла дверь.

Она решительно допила чай, выбрала из шкафа зелёное пальто, красные варежки и шапку с помпоном, который упорно заваливался набок, и вышла из дома. По дороге к остановке пришлось вернуться: список подарков остался на кухонном столе. Потом выяснилось, что список она положила в карман другого пальто. Когда Эмма наконец оказалась на улице, её собственная пунктуальность уже казалась ей довольно отвлечённым понятием.

К полудню город наполнился людьми, несущими пакеты, бумажные стаканчики и свёрнутые в рулоны подарочные ленты. Трамвай подошёл с привычным металлическим звоном, и Эмма, устроившись возле окна, наблюдала, как за стеклом сменяются фасады: светлая штукатурка, потемневшие от времени каменные наличники, балконы с коваными оградами. В одном окне стояла наряженная ёлка, в другом сушились носки, и это соседство показалось ей убедительным доказательством того, что Рождество вовсе не освобождает людей от обычной жизни.

Улица Снежных фонарей встретила её совсем иначе, чем в будний вечер. Теперь под гирляндами толпились покупатели, возле прилавков спорили о цене расписных игрушек, а у кофейни «Медная турка» выстроилась небольшая очередь. Санта с огромным носом сегодня раздавал листовки особенно старательно, хотя ветер то и дело пытался вырвать их из его рукавиц. Узнав Эмму, он приподнял руку в приветствии, но тут же был отвлечён мальчиком, потребовавшим объяснить, почему у Санты нос больше, чем у его папы.

Эмма решила не вмешиваться в столь деликатный разговор и направилась к лавке с деревянными изделиями. Там она долго выбирала шкатулку для матери, отвергла слишком пёструю, затем слишком маленькую и в конце концов остановилась на тёмной, с тонким узором из ветвей и птиц. Продавец завернул покупку в бумагу, а Эмма, вспомнив отцовскую привычку терять всё, что помещалось в карман, приобрела ему настольную подставку для очков — деревянную сову с таким строгим выражением, будто она намеревалась лично следить за порядком в доме.

Для Маркеты нашёлся небольшой блокнот в тканевом переплёте, куда та могла бы записывать свои архивные открытия, а не делать пометки на случайных клочках бумаги. Купив подарки, Эмма обнаружила, что до вечера ещё далеко, пальцы успели замёрзнуть, а на дне сумки лежит листок с пунктом «не покупать лишнего», который теперь выглядел скорее как дружеский совет, чем как приказ.

Она остановилась возле витрины с крошечными фарфоровыми домиками. Отражённые в стекле фонарики дрожали над её шапкой, а рядом, в соседнем помещении, горел особенно тёплый свет. Эмма повернула голову и увидела магазин, которого в прошлый раз почти не заметила. Над дверью покачивалась небольшая деревянная вывеска, украшенная еловыми ветками; золотистые буквы сообщали: «Рождественские украшения». За стеклом стояла целая маленькая вселенная: стеклянные птицы с серебряными хвостами, оловянные фигурки, расписные шары, звёзды, домики и крошечные санки, на которых, казалось, можно было увезти не больше двух конфет.

В отличие от соседних витрин, здесь ничто не стремилось привлечь покупателя яркой рекламой. Игрушки располагались на разных уровнях, словно собрались для тихого разговора, а между ними лежали веточки ели и старинные открытки. У самой двери стояла корзина с бумажными пакетами, перевязанными бечёвкой. Эмма заметила маленького деревянного зайца, выглядывавшего из-за подсвечника, и, решив, что посмотреть ещё не значит купить, толкнула дверь.

Над головой негромко звякнул колокольчик. Внутри пахло хвоей, воском и свежей выпечкой, хотя ни печи, ни кухни Эмма сначала не увидела. Магазин оказался глубже, чем можно было предположить с улицы: вдоль стен тянулись деревянные полки, в углу стоял высокий шкаф с узкими стеклянными дверцами, а возле окна располагался круглый столик, покрытый кружевной салфеткой. На нём дымилась чашка чая и лежала раскрытая книга, в которую кто-то вложил сухой лист вместо закладки.

— Проходите, милая, только осторожнее у порога, — раздался из глубины приятный женский голос. — Он уже сорок лет обещает перестать цепляться за каблуки и всё никак не соберётся.

Из-за высокого стеллажа вышла пожилая женщина с серебристыми волосами, собранными на затылке, и ясными, удивительно живыми глазами. На тёмно-синем платье у неё поблёскивала брошь в форме снежинки; поверх платья был повязан светлый передник, на котором виднелось едва заметное пятнышко муки. Она двигалась без поспешности, но с такой уверенностью, будто отлично знала расположение каждой игрушки и могла найти нужную даже с закрытыми глазами.

— Добрый день, — ответила Эмма, оглядываясь. — Я только посмотреть. Вообще-то я уже купила почти всё, что собиралась.

— Какое благоразумное начало, — заметила хозяйка. — Обычно после этих слов люди уходят с самым большим пакетом.

— Вы меня совсем не обнадёживаете.

— Я предпочитаю не обманывать покупателей. Меня зовут Агата Винтер.

Эмма представилась, стянула варежку и пожала протянутую руку. Ладонь старушки оказалась тёплой, а рукопожатие — неожиданно крепким. Агата одобрительно оглядела её шапку с набок съехавшим помпоном, но ничего не сказала, лишь чуть заметно приподняла брови, словно отметила про себя любопытную подробность.

— У вас замечательный магазин, — произнесла Эмма, приблизившись к полке со стеклянными шарами. — Я даже не знала, что здесь можно найти столько разных украшений.

— Их бывает гораздо больше, чем люди думают. Просто некоторые любят прятаться за другими. Вот этот, например, — Агата осторожно отодвинула большую золотую звезду, открывая крошечного снегиря, — уже третий день делает вид, что его никто не замечает.

— По-моему, он просто не любит шумные компании.

— Вполне возможно. Я сама с возрастом стала его понимать.

Сказано это было с таким лукавством, что Эмма рассмеялась. Она медленно переходила от полки к полке, разглядывая украшения, среди которых попадались совершенно необычные: крошечный почтовый ящик с прорезью для письма, стеклянный зонтик, серебристый велосипед с вращающимися колёсами и фарфоровая чашка, в которой была нарисована капелька чая. Возле кассы стояли оловянные солдатики в аккуратных мундирах, каждый с чуть иным выражением лица, и Эмма подумала, что изготовитель, должно быть, обладал немалым терпением.

— Вы сами всё это делаете? — спросила она, взяв в руки деревянную лошадку.

— Что-то делала сама, что-то собирала годами, а кое-что попадало ко мне весьма странными путями. Однажды мне принесли ангела без одного крыла и уверяли, будто это редкая разновидность рождественской птицы. Представляете?

— Может быть, он просто плохо летал.

— Я тоже так подумала. Но человек был совершенно серьёзен, и я не стала его огорчать.

Агата вернула лошадку на место и вдруг посмотрела на Эмму внимательнее. От этого взгляда девушке стало немного неловко, хотя в нём не было ни назойливости, ни обычного любопытства продавца, пытающегося угадать толщину кошелька покупателя.

— А для себя вы что-нибудь выбрали?

— Для себя? — переспросила Эмма. — Нет, я вообще пришла за подарками. Маме шкатулку, папе сову, которая будет присматривать за его очками. Ему давно требуется надзор.

— А вам самой разве не хочется поставить дома ёлку?

Эмма помедлила. Небольшую ёлку она собиралась купить ещё в начале месяца, но всякий раз находились дела поважнее: счета, работа, стирка, поход в магазин. Праздничные коробки, привезённые из родительского дома, так и стояли на верхней полке шкафа, куда она забросила их весной вместе с несколькими вещами, которые не хотелось разбирать.

— Хочется, конечно. Только я пока не успела. Знаете, как бывает: сначала думаешь, что времени полно, а потом уже все вокруг пекут печенье и наряжают деревья, а у тебя даже гирлянды нет.

— Времени всегда меньше, чем нам обещает календарь, — согласилась Агата, снимая с крючка маленькую звезду. — Но на одну хорошую вещь его обычно можно найти. Чаю хотите?