Магазинчик на улице Снежных фонарей

Предложение застало Эмму врасплох. Она оглянулась на столик у окна, где действительно стоял чайник под вязаным чехлом, и собиралась вежливо отказаться, когда живот предательски напомнил о завтраке, состоявшем из чая и обещания купить булочку.

— Если это не слишком вас затруднит…

— Совершенно не затруднит. Я как раз испекла печенье и теперь нуждаюсь в человеке, который подтвердит, что оно съедобно.

Агата достала вторую чашку и придвинула к Эмме небольшую тарелку с рассыпчатым печеньем, посыпанным сахарной пудрой. Устроившись у окна, девушка положила рядом сумку с покупками и вдруг почувствовала себя так, словно зашла не в магазин, а к давней знакомой, которую почему-то до сих пор не встречала. За стеклом проходили люди в шарфах и шапках, фонарики покачивались на ветру, а внутри было тихо, тепло и пахло ванилью.

— Ну как? — поинтересовалась Агата, наблюдая, как Эмма осторожно откусывает кусочек.

— Если вы ищете подтверждение, что печенье съедобно, то я готова подписать официальный документ. С печатью.

— Какая серьёзная покупательница. Вы, должно быть, работаете с бумагами?

— В городском архиве, — ответила Эмма, с удивлением подняв глаза. — А как вы догадались?

— Только человек, который целый день имеет дело с документами, предложит удостоверить качество печенья печатью.

Эмма признала справедливость замечания и рассказала о мистере Кратохвиле, который однажды потребовал перепроверить целую папку из-за неправильно поставленной запятой. Агата слушала с искренним интересом, изредка задавая вопросы, и вскоре выяснилось, что она сама чрезвычайно уважает аккуратность, но не видит причин делать из неё семейную трагедию.

— У меня был знакомый, — вспомнила старушка, — который записывал в тетрадь каждую потраченную монету. Однажды он потерял тетрадь и три дня не мог купить хлеба: боялся нарушить учёт.

— И что он сделал?

— Купил новую тетрадь. В кредит.

Эмма едва не поперхнулась чаем, а Агата, довольная произведённым впечатлением, поднялась, чтобы убрать пустую тарелку. Девушка поспешила помочь, но старушка мягко отмахнулась, заявив, что если позволит гостям мыть посуду, то скоро совсем разленится.

Пока Агата возилась у небольшого буфета, Эмма снова подошла к полкам. Среди множества украшений её взгляд остановился на оловянном солдатике, стоявшем чуть поодаль от остальных. На нём был тёмно-красный мундир, крошечные сапоги и высокая шапка; лицо мастеру удалось сделать одновременно серьёзным и немного растерянным, словно солдатик получил важное поручение, но забыл, где оставил приказ.

— Вот этот мне нравится, — призналась Эмма, осторожно поднимая фигурку. — У него такой вид, будто он совершенно не уверен, что происходит, но всё равно намерен держаться достойно.

— Хорошее качество, — заметила подошедшая Агата. — Особенно когда вокруг все уверяют, что прекрасно знают, что делают.

Она взяла солдатика, повертела в пальцах и поставила на ладонь Эммы. Тяжесть фигурки оказалась неожиданно приятной. Эмма уже собиралась спросить цену, когда старушка отошла к шкафу у дальней стены и открыла одну из узких дверец.

— А вот это, думаю, тоже должно быть у вас.

На бархатной подушечке лежала стеклянная собачка, совсем небольшая, с чуть поднятой мордочкой и красной ленточкой на шее. Стекло было прозрачным, с мягким медовым оттенком, а в изгибе ушей и напряжённой стойке угадывалось что-то удивительно живое. Эмма не сразу протянула руку. Она смотрела на игрушку, и шум улицы, доносившийся сквозь окно, вдруг стал каким-то далёким.

Эмма вспомнила своего питомца. У Кары тоже был красный бантик — не настоящий праздничный, а старый тканевый, который Эмма однажды привязала к ошейнику перед семейной фотографией. Собака терпела его ровно столько, сколько требовалось для снимка, а затем с достоинством удалилась под стол и принялась избавляться от украшения. Бантик нашли только через неделю, под диваном, рядом с потерянной отцовской ручкой.

После смерти Кары Эмма долго не могла заставить себя убрать её миску. Сначала говорила, что сделает это завтра, потом — когда появится время, хотя времени хватало на множество куда менее важных дел. В день переезда миску всё-таки пришлось положить в коробку, и именно тогда, среди суматохи и чужих голосов, она неожиданно расплакалась так сильно, что грузчик, державший стопку книг, растерянно предложил ей стакан воды. С тех пор Эмма старалась не вспоминать об этом слишком часто. Потеря не исчезла, просто научилась помещаться внутри обычных дней, не требуя постоянного внимания.

— Она очень красивая, — произнесла Эмма наконец, осторожно касаясь стеклянной спинки. — У меня была собака. Кара. Мы выросли вместе, если можно так сказать. Она появилась у нас, когда я ещё училась в школе.

Агата не стала спрашивать, где собака теперь. Она лишь положила рядом с игрушкой мягкую салфетку, чтобы Эмма могла взять её, не боясь уронить, и немного помолчала.

— Знаете, — продолжила Эмма, сама удивляясь тому, что рассказывает об этом почти незнакомой женщине, — Кара терпеть не могла дождь, зато снег обожала. Особенно свежий, когда на нём ещё ничьих следов. Выбегала во двор и носилась кругами, пока не становилась похожа на мокрую метёлку. А дома требовала, чтобы ей вытерли лапы, и смотрела при этом так, словно мы лично виноваты в существовании зимы.

— У неё, должно быть, был характер.

— Ужасный, — с нежностью сказала Эмма. — и одновременно самый замечательный характер на свете.

Она улыбнулась, но глаза неожиданно защипало. Агата не произнесла ни одной из тех утешительных фраз, от которых человеку порой становится ещё печальнее, а только подождала, пока Эмма аккуратно поставит собачку рядом с солдатиком.

— Простите, — смутилась девушка. — Я ведь пришла покупать ёлочные украшения, а устроила вам целую историю.

— Для чего ещё нужны украшения, если не для историй? — отозвалась старушка. — Самые красивые вещи редко бывают просто красивыми.

Эмма посмотрела на две фигурки. Оловянный солдатик казался ей смешным и трогательным, а стеклянная собачка вызывала чувство, в котором переплелись нежность и давно знакомая боль. Она хотела взять обе, но тут же вспомнила о подарках, уже лежавших в сумке, и о собственном решении не покупать ничего лишнего.

— Наверное, я выберу одну, — сказала она с сожалением. — Две для моей маленькой ёлки — уже роскошь.

— Иногда одной недостаточно, — спокойно возразила Агата. — Бывают люди, которым нужно сразу две.

— Вы так говорите, словно это врачебное назначение.

— Если бы я была врачом, милая, я бы прописывала людям гораздо больше чая и гораздо меньше споров из-за пустяков. Но, к счастью для медицины, я продаю игрушки.

Старушка назвала цену, оказавшуюся заметно ниже той, которую Эмма ожидала услышать, и прежде, чем девушка успела возразить, достала две маленькие коробочки. Каждую она выстлала тонкой бумагой, уложила фигурку и перевязала крышку красной нитью, делая всё с такой бережностью, будто собирала в дорогу не хрупкие украшения, а что-то гораздо более ценное.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросила Эмма, пересчитав сдачу. — За такие вещи обычно просят больше.

— Я хорошо помню собственные цены. В отличие от некоторых покупателей, которые приходят за одной звездой, а уносят половину магазина.

— Кажется, это намёк.

— Скорее наблюдение, подтверждённое многолетней практикой.

Эмма убрала коробочки в сумку так, чтобы их не придавила деревянная сова, и натянула варежки. У двери она задержалась, ещё раз окинув взглядом полки, мягкий свет лампы и маленький столик у окна. Ей не хотелось уходить сразу, хотя ничего больше здесь не требовалось. Агата стояла у прилавка, поправляя кружевную салфетку, и казалась удивительно естественной частью этого места, словно магазин вырос вокруг неё за долгие годы.

— Спасибо за чай, — сказала Эмма. — И за печенье. Я, пожалуй, всё-таки куплю себе ёлку. А то украшения есть, а вешать некуда.

— Это поправимо. Только не берите слишком большую: одна моя знакомая купила дерево выше потолка и потом две недели убеждала соседей, что оно само так выросло.

— Боюсь, мои соседи не поверят.

— Тогда выбирайте дерево поменьше.

Колокольчик снова звякнул, когда Эмма вышла на улицу. Морозный воздух сразу коснулся щёк, и она остановилась возле витрины, поправляя шарф. За стеклом Агата уже разговаривала с новым посетителем — мужчиной в сером пальто, который неловко держал шапку в руках. Эмма не стала разглядывать его и направилась к выходу из переулка, осторожно придерживая сумку с покупками.

По дороге она заглянула на небольшой ёлочный развал у площади, где продавец в меховой шапке уверял, что все деревья у него исключительно стройные, даже те, которые заметно клонились набок. Эмма выбрала невысокую ель, достаточно пушистую, чтобы выглядеть празднично, и достаточно компактную, чтобы не потребовать переселения мебели. Продавец обмотал ствол сеткой и, увидев её сомнение, предложил доставку. Узнав цену, Эмма решила, что в состоянии донести дерево самостоятельно; через десять минут, когда еловая верхушка зацепилась за дверцу трамвая, её уверенность несколько пошатнулась.

Домой она добралась уже в сумерках, с покрасневшими пальцами, расстёгнутым пальто и стойким ощущением, что половина пассажиров трамвая запомнила её навсегда. Ель заняла место у окна, где прежде стоял высокий торшер, а деревянная сова, предназначенная отцу, некоторое время строго наблюдала за приготовлениями с книжной полки. Эмма достала старую коробку с гирляндой, обнаружила, что лампочки работают через одну, и решила, что это придаёт освещению особую загадочность.

Когда очередь дошла до покупок из магазина Агаты, она развернула красные нитки с необычной осторожностью. Солдатик занял место на ветке чуть выше середины, откуда мог обозревать всю комнату с выражением человека, которому поручили ответственное дежурство. Стеклянную собачку Эмма повесила ниже, ближе к окну, чтобы свет уличного фонаря проходил сквозь её прозрачную спинку. Красная ленточка вспыхнула крошечной яркой точкой, и на мгновение Эмме почудилось, что игрушка вот-вот повернёт голову.

Она отступила на шаг, оценивая результат. Ёлка стояла немного криво, гирлянда мигала неравномерно, а на полу уже собралась приличная горсть иголок. И всё же квартира, ещё утром казавшаяся слишком тихой, теперь выглядела иначе. Эмма поставила чайник, собрала с ковра еловые веточки и отправила матери фотографию дерева, предусмотрительно обрезав край кадра, где виднелась неубранная стопка белья.

Ответ пришёл почти сразу: «Красиво! А носки купила?»

Эмма фыркнула, положила телефон экраном вниз и устроилась в кресле с чашкой горячего чая. За окном медленно кружился снег; на ёлке поблёскивал оловянный солдатик, а рядом, чуть покачиваясь от движения тёплого воздуха, висела стеклянная собачка с красной ленточкой. Вспомнив Кару, Эмма почувствовала привычный укол грусти, но на этот раз он не заставил её отвернуться от воспоминаний. Она даже тихонько рассмеялась, представив, как та непременно попыталась бы утащить с нижней ветки что-нибудь блестящее.

Чай постепенно остывал, за стеной кто-то передвигал стул, и обычная суббота подходила к концу. Эмма ещё не знала, что в ближайшие недели ей не раз придётся вспоминать странноватую хозяйку магазина и её слова о двух игрушках. Пока же она просто сидела возле наряженной ёлки, радуясь тому, что впервые за долгое время решилась принести в дом немного праздника.

Глава 3

В понедельник утром Эмма обнаружила, что её ёлка обладает характером куда более независимым, чем можно было предположить при покупке. За предыдущий день она заметно накренилась в сторону окна, словно собиралась рассмотреть, что происходит во дворе, а деревянная сова, которую Эмма с таким трудом пристроила на верхушку, теперь смотрела в потолок с выражением оскорблённого достоинства. Пришлось подложить под подставку сложенную рекламную листовку, дважды обойти дерево и, убедившись, что оно больше не угрожает обрушиться на торшер, признать временное перемирие.

Оловянный солдатик, устроившийся на средней ветке, перенёс происшествие невозмутимо; стеклянная собачка с красным бантом висела рядом, ловя в прозрачных боках первые серые отблески утра. Эмма на мгновение задержала на ней взгляд, поправила перекрутившуюся ленточку и потянулась за пальто. Ещё в субботу она собиралась написать родителям длинное письмо, приложить фотографии покупок и заняться отправкой подарков, но вместо этого весь воскресный вечер провела, разбирая коробки с украшениями и убеждая себя, что сортировка старых открыток тоже относится к праздничным приготовлениям.

В архиве её встретил запах бумаги, пыли и отопительных батарей, которые работали с таким усердием, будто пытались компенсировать холод за все предыдущие зимы. Начальник, мистер Краус Кратохвил, уже стоял возле стола с папкой под мышкой и тем выражением лица, которое обычно предшествовало словам «у меня к вам небольшая просьба». Эмма давно установила, что небольшие просьбы мистера Крауса измерялись исключительно его собственным временем, а не временем того, кому они предназначались.

— Нортон, вы закончили сверку карточек за прошлый квартал?

— Почти. Осталось несколько записей, в которых даты выглядят так, будто их заполняли во время землетрясения.

— Значит, не закончили, — подвёл итог начальник, не удостоив её наблюдение улыбкой. — И ещё: в пятницу к нам поступили материалы из районного фонда. Их нужно распределить по описям до конца недели.

Эмма посмотрела на папку, затем на тележку с коробками за его спиной и почувствовала, как праздничное настроение осторожно отступает в сторону, освобождая место трудовой дисциплине.

— А если я сумею закончить раньше, мне полагается медаль?

— Вам полагается обеденный перерыв, мисс Нортон. Как и всем остальным.

Произнеся это с видом человека, проявившего исключительную щедрость, мистер Краус удалился, а Эмма, проводив его взглядом, раскрыла первую папку. К полудню выяснилось, что в одном из фондов двадцать три документа ошибочно числились под одним номером, в другом не хватало листа, а третий содержал письмо, написанное таким витиеватым почерком, что она всерьёз заподозрила его автора в намерении скрыть государственную тайну даже от собственных потомков.

Около часа коллега, сидевшая за соседним столом, протянула ей мандарин.

— Ты выглядишь так, словно собираешься подать в суд на восемнадцатый век, — заметила Маркета, не отрываясь от монитора.

— Пока только на человека, который придумал писать цифру семь так, что она похожа на перевёрнутую двойку. Но если дело дойдёт до суда, я попрошу тебя выступить свидетелем.

— У меня сегодня стоматолог. На судебные процессы времени нет.

Мандарин оказался сладким, и это немного примирило Эмму с человечеством. Пока она очищала его от белых прожилок, Маркета спросила, удалось ли купить рождественские подарки, и Эмма с удовольствием рассказала о прогулке по улице Снежных фонарей, о нелепом Санте и о магазинчике, где продавались украшения, каких она прежде не встречала. Историю о двух игрушках она пересказала не целиком, оставив при себе разговор о Каре: не всякое воспоминание хотелось выносить под свет офисных ламп.

— А мне ещё нужна какая-нибудь мелочь для миссис Бенешовой, — добавила она, имея в виду сотрудницу, которая в прошлом месяце спасла её от целой горы неправильно оформленных ведомостей. — Не из вежливости, а потому что без неё я до сих пор сидела бы над этими ведомостями, и меня пришлось бы кормить через щель под дверью.

— Подари ей чай, — посоветовала Маркета. — Люди любят чай.

— Не все. Мой начальник, например, предпочитает кровь молодых архивистов.

— Тогда ему ничего не дари.

Совет показался разумным, но мысль о магазинчике Агаты уже успела поселиться у Эммы в голове. После работы ей всё равно нужно было зайти на почту за упаковочными конвертами; если немного изменить маршрут, можно было пройти по знакомому переулку, купить украшение для миссис Бенешовой и заодно ещё раз посмотреть на витрины, которые в субботу не удалось рассмотреть как следует.

К вечеру мороз окреп. По краям тротуаров лежали узкие полосы снега, перемешанного с песком, а под ногами прохожих похрустывала тонкая корочка льда. Эмма шла быстро, спрятав нос в шарф и крепко прижимая к боку сумку, в которой гремела коробочка с канцелярскими скрепками, по ошибке унесённая с работы. Обнаружив пропажу уже на остановке, она решила, что скрепки переживут одну ночь вне архива; в конце концов, у них тоже имелось право увидеть город.

На улице Снежных фонарей было оживлённее, чем в субботу утром. Витрины отражали друг друга в мокрой мостовой, возле кондитерской выстроилась очередь за тёплыми булочками, а из открытой двери небольшого магазина доносился спор двух покупателей о том, может ли деревянный олень считаться подходящим подарком человеку, который боится настоящих оленей. Эмма, услышав только конец разговора, с сожалением прошла мимо: ей очень хотелось узнать, чем всё закончилось.

Колокольчик над дверью Агаты прозвенел так приветливо, будто запомнил её с первого визита. Внутри пахло еловой хвоей, воском и чем-то сладким, напоминавшим тёплое печенье. За стеклом шкафчика мерцали крошечные фонарики, на высоком стеллаже теснились расписные шары, а возле кассы, где в субботу стояла корзина с оловянными солдатиками, теперь разместились миниатюрные сани с настоящими, как уверял ценник, подвижными полозьями.

— Снова вы, — обрадовалась Агата, выглянув из-за занавески, отделявшей подсобное помещение. На её тёмном платье поблёскивала знакомая брошь-снежинка, а в руках она держала коробку с красными лентами. — И даже без помпона, съехавшего на ухо. Какое заметное продвижение!

— Я решила сегодня произвести впечатление серьёзного покупателя, — призналась Эмма, снимая варежки. — Мне нужно украшение для коллеги. Она очень добрая, терпеливая и однажды сумела объяснить мне правила учёта документов так, что я не расплакалась.

— Редкий талант. Для таких людей у меня всегда находится что-нибудь особенное.

Агата поставила коробку на прилавок и предложила Эмме пройти к дальнему стеллажу, где висели маленькие фарфоровые колокольчики, птицы из цветного стекла и звёзды, покрытые тонким серебристым узором. Эмма выбрала голубую птицу с золотым клювом: та выглядела достаточно нарядно для праздника и достаточно невинно, чтобы не заставлять получательницу размышлять о скрытом смысле подарка.

— Прекрасный выбор, — одобрила Агата, однако заворачивать игрушку не спешила, потому что дверь снова открылась и на пороге появился пожилой мужчина в длинном тёмном пальто. Его седые волосы выбивались из-под фетровой шляпы, а в руках он держал бумажный пакет, который, судя по торчащему из него багету, пережил долгую дорогу через несколько продуктовых лавок.

— Простите, я ненадолго, — произнёс он, неловко отступая в сторону, чтобы закрыть за собой дверь. — Мне сказали, здесь продают старинные украшения. Я ищу что-нибудь для внучки, только не слишком хрупкое. Она считает, что всё на ёлке обязано выдерживать нападение кота.

— Очень здравомыслящая девочка, — отозвалась Агата. — Хотя, боюсь, у котов на этот счёт собственные представления.

Эмма уступила мужчине место у прилавка и отошла к витрине. Она вовсе не собиралась подслушивать, однако магазин был небольшим, а посетитель разговаривал громко, словно привык общаться с людьми через шумный вокзальный зал. Он рассказал, что внучка недавно увлеклась поездами и транспортом, хотя сам он в детстве мечтал стать машинистом и до сих пор не понимал, как в семье могло возникнуть такое совпадение.

— Тогда, возможно, вам подойдёт вот это, — сказала Агата, открывая неглубокий ящик под прилавком.

На её ладони лежал жёлтый трамвайчик — совсем маленький, с тонкими чёрными колёсами, серебристыми поручнями и крошечными окошками, в которых, если присмотреться, угадывались даже сиденья. Он был сделан так тщательно, что Эмме захотелось поставить его на ладонь и проверить, не зазвенит ли где-нибудь невидимый звонок.

— Трамвай! — обрадовался мужчина. — Вот это удача. У нас в городе такие раньше ходили, знаете ли. Правда, у старых вагонов двери были другие…

Он осёкся и провёл большим пальцем по крыше игрушки, словно внезапно вспомнил что-то, о чём не собирался говорить. Агата не торопила его, только поправила край бархатной подкладки в коробочке.

— Мой приятель в детстве обожал трамваи, — произнёс наконец посетитель уже тише. — Мы с ним могли целыми днями спорить, какой маршрут лучше. Потом жизнь как-то разнесла нас по разным сторонам. Глупая история, в общем.

— Глупые истории иногда бывают очень долгими, — заметила Агата. — Особенно если никто не решается первым их закончить.

Мужчина коротко усмехнулся, вернул трамвайчик хозяйке и спросил цену. Пока Агата заворачивала покупку в тонкую бумагу, он ещё раз поглядел на игрушку, будто та напоминала ему не столько о внучке, сколько о чём-то далёком и упрямо не желавшем забываться.

— Не забудьте, что у трамваев есть одно замечательное свойство, — сказала Агата, протягивая свёрток. — Они всегда куда-нибудь возвращаются.

— Если не застрянут в снегу, — вмешалась Эмма, вспомнив своё недавнее путешествие с ёлкой в общественном транспорте.

— И если пассажиры не станут спорить с водителем, — подхватил мужчина. — Я однажды видел, как один мистер объяснял кондуктору, что трамвай должен повернуть на другую улицу, потому что ему так удобнее. Представляете? Будто это извозчик.

Он рассмеялся, поблагодарил Агату и вышел, осторожно придерживая пакет с багетом, который теперь, к явному неудовольствию хозяина, зацепился за дверную ручку. Эмма проводила его взглядом, а затем повернулась к прилавку, где её голубая птица уже ждала в небольшой коробочке.

— У вас покупатели уходят с такими лицами, словно пришли за игрушками, а нашли что-то ещё, — заметила она, доставая кошелёк.

— Иногда люди приходят именно за этим, хотя сами ещё не знают, — ответила Агата, ловко завязывая ленту. — А вы, дорогая, не забудьте подписать открытку вашей коллеге. Подарок без нескольких тёплых слов напоминает письмо, из которого вынули самое важное.

— Тогда придётся придумать что-нибудь получше, чем «спасибо за ведомости».

— Это уже неплохое начало. Особенно если ведомости были ужасные.

Они ещё немного поговорили о предрождественской суете, о непредсказуемом поведении домашних ёлок и о том, почему люди ежегодно обещают купить подарки заранее, но неизменно оказываются в магазинах в последний вечер. Когда Эмма вышла на улицу, в руках у неё была коробочка с птицей, в сумке — упаковочные конверты, приобретённые по дороге, а в голове — приятная лёгкость, с которой обычно возвращаются после разговора с человеком, умеющим слушать.

На остановке у площади собралось столько народа, что Эмма поначалу решила пройти пешком. Однако поднявшийся ветер быстро убедил её в необходимости пересмотреть свои взгляды на здоровый образ жизни. Подошедший трамвай оказался почти полным, но возле среднего окна оставалось свободное место, и Эмма, пробравшись между женщиной с огромным букетом и студентом, державшим под мышкой чертёжный тубус, с благодарностью опустилась на сиденье.

Трамвай медленно двинулся, раскачиваясь на поворотах. За стеклом проплывали освещённые фасады, вывески аптек, тесные витрины булочных и люди, которые, подняв воротники, спешили по своим делам. Эмма достала телефон, собираясь написать миссис Бенешовой короткое сообщение, но передумала: вручить подарок лично будет куда приятнее, особенно если добавить открытку, как советовала Агата.

На следующей остановке в вагон вошёл мужчина в тёмном пальто и фетровой шляпе. Эмма узнала его не сразу, потому что теперь он держал пакет с багетом под мышкой, а свободной рукой пытался найти в кармане деньга на билет. Лишь когда он поднял голову, она вспомнила жёлтый трамвайчик и едва не окликнула его — исключительно из желания сообщить, что игрушка действительно замечательная. Впрочем, вовремя сообразив, насколько странно это прозвучит, она промолчала.

Мужчина прошёл к дверям и остановился рядом с поручнем. Вагон был шумным: где-то позади плакал ребёнок, две женщины обсуждали стоимость рождественских венков, а над дверью хрипловатый голос объявлял остановки. Поэтому Эмма не сразу обратила внимание на другого пожилого пассажира, который сидел напротив и вдруг подался вперёд, пристально разглядывая вошедшего.

— Йозеф?.. — произнёс он неуверенно, будто проверял, не обмануло ли его зрение.

Мужчина в шляпе повернулся, и на его лице появилось то удивлённое, почти растерянное выражение, какое бывает у людей, внезапно услышавших давно забытый голос.

— Карел? Да быть не может… Карел Дворжак?

— А ты, выходит, всё ещё ездишь на трамваях, старый хитрец!

Оба заговорили одновременно. Сначала они пытались пожать друг другу руки, затем один шагнул навстречу, второй неловко прижал к боку пакет, и в результате они обнялись посреди вагона так крепко, что стоявший рядом студент вынужден был спасать свой чертёжный тубус от неминуемой гибели.