Свободные земли. Кудаго

Елизавета Атаманская

Свободные земли. Кудаго

Глава 1

Пепел Воронды

Я всё чаще возвращаюсь к тому дню. Тогда та сделка казалась спасением, чудом, за которое я готова была благодарить судьбу. Теперь я вижу в ней только начало своего конца. Вместе с невозможными дарами я получила счёт, оплатить который мне оказалось не по силам.

Я обрела больше, чем смела желать, и потеряла больше, чем способна была отдать. И всё же, если бы не это, я бы никогда не узнала вкус настоящих чувств — тот самый вкус, который остаётся на губах, даже если пытаться смыть его слезами.

Ирония в том, что именно утрата научила меня видеть. Жаль только, что за это зрение пришлось расплатиться слепотой.

Теперь я возвращаюсь во тьму. Краски гаснут одна за другой. В груди — пустота, тяжёлая и гулкая. Я сама, своими руками, вырвала то, что заставляло мою душу жить. Есть ли она теперь, эта душа? Думаю, нет. Она осталась там, в Кудаго — разорванная и выброшенная вместе со всем, что я считала собой. Теперь я просто волочу по песку пустое тело, в котором не осталось ничего, кроме боли.

Можно было бы думать, что сердце кричит из-за потерянной мечты. Но это не так. Больнее всего от мысли, что он запомнит меня той, кем я никогда не была. Для него я навсегда останусь дрянью, выбравшей предательство. Он никогда не узнает, что выбирать было не из чего. Что выбора не существовало в принципе. Я не могла положить его доверие на одну чашу весов, а её жизнь — на другую. Весов попросту не было.

У меня отняли право решать, и я ничего не могла изменить. Я оступилась задолго до нашей встречи: я уже падала, уже летела в бездну, просто ещё не знала об этом.

Хотела бы я всё исправить? Конечно.

Но именно тогда, в своей абсолютной беспомощности, я по-настоящему его полюбила.

Он никогда не узнает, что я всё равно не смогла бы это сделать. Что даже стоя на самом краю, я бы так и не решилась прыгнуть.

Месяцем ранеее…

Генеральный штаб Воронды

Виктор стоял, заложив руки за спину. Он наблюдал, как первые лучи прорезают утреннюю дымку, окрашивая серые стены алыми полосами. Ему нравилось смотреть, как улицы родного города — его детища — наполняются звуками жизни. Город стал отражением его успехов. Никто не принёс этому месту столько пользы, и никто, кроме него, не смог бы воплотить в жизнь задуманное.

Обычное утро дарило Виктору спокойствие. Он знал: время перемен пришло, и он — единственный, кто способен изменить реальность. Глядя на спешащих внизу людей, он испытывал почти брезгливое сожаление. Их ограниченный разум не мог постичь величия, которое он собирался подарить этому месту. Им не понять, какой мощью вот-вот наполнится этот город.

Тихий стук в дверь прервал мысли. Виктор бросил взгляд на часы и, не оборачиваясь, разрешил войти.

— Опаздываете, — произнёс он ровно. Раздражение, как и всегда, скрылось за безупречно спокойной интонацией.

Перед ним стоял худощавый мужчина. Левая рука в татуировках, лицо в мелких рубцах. Он держался уверенно, но напряжение в плечах и жёсткость движений выдавали тревогу. Виктору говорили, что этот человек знает своё дело. Сейчас в этом возникли сомнения.

— Прошу простить. Возникли проблемы с целью, — начал мужчина, стараясь говорить чётко, но спешка прорывалась в каждом его слове.

— Где девушка? — перебил Виктор, стараясь не повышать голоса.

Мужчина на секунду замялся.

— Она мертва.

Виктор медленно перевёл на него взгляд.

— Ты видел её труп?

— Нет… — короткая пауза. — Мы не успели. Но информация проверена. Девка точно мертва.

Мышцы на лице Виктора едва заметно дрогнули.

— Мне было нужно, чтобы вы привели её живой.

— Обстоятельства сложились не лучшим образом, мы были…

Он не договорил.

— Мне плевать на обстоятельства. Ты жалкий, ни на что не способный кусок дерьма.

Виктор медленно выдохнул, опираясь руками о стол.

— Каждый раз одно и то же.

Он ещё раз посмотрел охотнику прямо в глаза.

— Одно ваше существование заставляет меня просыпаться по утрам… чтобы это исправить.

Выстрел разорвал тишину кабинета.

Пуля вошла точно в центр лба — с глухим влажным щелчком. Кожа лопнула, кость треснула, и из рваного отверстия брызнула густая тёмная кровь.

Тело обмякло и глухо рухнуло на пол.

Глаза остались открытыми — стеклянные, неподвижные, уже ничего не видящие. По ковру медленно расползалась тёмная лужа.

Виктор опустился в кресло, сделал глубокий вдох, зажал кнопку рации.

— В кабинет. Оба.

Адам вошёл первым.

— Здесь лучше бы убрать ковёр, — заметил он, с интересом разглядывая труп.

Пуля попала точно в центр лба; кровь медленно растекалась по полу, собираясь тёмной лужей под неудачливой головой.

Следом появился Эрик. Бросив предупреждающий взгляд на напарника, он переступил через тело и сел напротив стола.

Некоторое время Виктор молча разглядывал карту континента. Затем поднялся, подошёл к бару и налил себе виски.

Тишину первым нарушил Адам — терпение никогда не было его сильной стороной.

— Шеф, у нас проблема?

Эрик ответил ему тяжёлым взглядом, прося заткнутся.

Сделав пару глотков, глава тяжело выдохнул, намеренно затягивая паузу. В нём всегда чувствовалась показная утончённость — словно он носил чужой костюм, старательно играя роль человека более высокого и изысканного происхождения, чем был на самом деле.

— Дело дрянь, господа. Человек, что сейчас так беспардонно портит мой ковёр, задание провалил. Причём сделал это настолько филигранно, что исправлять там уже, по сути, нечего.

Он говорил спокойно, но внутри кипела холодная ярость. Пальцы то и дело сами собой сжимались в кулаки.

— Что с девушкой? — спросил Эрик.

Виктор посмотрел на него. Эрик был отличным солдатом: дотошным, жёстким, не склонным к сомнениям. Этого оказалось достаточно, чтобы однажды выделить его среди других.

— Внучка Орлова мертва.

— Через час мне нужны все подробности произошедшего.

Он повернулся к Адаму:

— Узнай всё. Ничего не упусти.

Затем вновь обратился к Эрику:

— Готовь отряд. Никаких опознавательных знаков. Используй технику, что забрали у диких. Позже им ещё предстоит доказывать нашу причастность. Они не ждут нападения — готовится обмен. Это даст нам преимущество.

Задача была проста: Вебер ехал на место встречи ради обмена. Ему нужна была девушка. Виктору — его люди.

Он положил на стол две фотографии.

— Кто они? Это не солдаты, — заметил Адам, разглядывая людей в серых халатах. В их сутулых фигурах не было военной выправки, только нервная сосредоточенность и усталость. В его голосе звучал интерес, смешанный с плохо скрываемой брезгливостью.

Виктор проследил за его взглядом.

— Нет. Они важнее. Учёные. Фанатики. Единственный доступный нам резервуар знаний.

Он сделал короткую паузу.

— Они верят в свою миссию. Поэтому пойдут до конца. Их нужно вернуть. Любой ценой. Слишком многое поставлено на карту. И в интересах каждого из вас — чтобы они вернулись живыми.

Сделав глоток, Виктор подошёл к панорамному окну. Взгляд скользил по крышам домов и пустым улицам.

— У нас нет права на ошибку, — произнёс он чётко. — От этих людей зависит слишком многое.

Он обернулся, бросил на них холодный взгляд и жестом дал понять, что встреча окончена.

В кабинете зазвучали удаляющиеся шаги.

София

Солнце палит так, будто решило добить нас окончательно. Воздух дрожит, земля плавится под ногами. До полудня ещё два часа, а в глазах уже темнеет. Раздражение растёт вместе с пирамидой кукурузы, что возвышается передо мной.

Я отламываю очередной початок и со злостью бросаю его в общую кучу. Пот струйкой течёт по спине, и даже редкий ветерок приносит лишь секундное облегчение. Сегодня я работаю за двоих: за себя и за маму. Вместе мы зарабатываем восемьдесят крон, но вот уже третий день я выхожу на поле одна. Пока нормы сдаются исправно, коменданты не задают вопросов, но через два дня маме всё равно придётся подняться за новым назначением. Если она не выйдет — я потеряю половину заработка. В нашей жизни это недопустимо.

За часы работы лицо превращается в раскалённый шар, светлые пряди липнут к шее и лезут на лоб. Эта краснота спадёт только к вечеру, а завтра всё повторится сначала. Весь день в этом кукурузном аду я думаю только о маме. Она слабеет на глазах. По ночам я слушаю её тяжёлое, прерывистое дыхание, и каждый стон заставляет моё сердце сжиматься. Доктор Ханс не сказал ничего утешительного. Его слова о туберкулёзе звучат скорее как приговор, чем как диагноз. Лечить её нечем. Мама и раньше кашляла, но никогда не была такой хрупкой. В её глазах потухла та искра, которая всегда давала мне веру, что всё закончится хорошо.

Когда время вышло, я едва нашла силы дойти до автобуса. Ната и Нинель помогли мне собрать остатки нормы — раньше мы много общались, но работа в полях не оставляет места для простого общения.

Я спешила домой. Автобус подвозил нас к базе, а оттуда мы добирались сами. Мы живём в достаточно неплохой по местным меркам квартире, да и район удачный — совсем рядом с промышленным участком. Мой отец был инженером, а в Воронде полезные специалисты всегда могли получить квоты на улучшение жилья или обучение для детей. К сожалению, отец не успел приобрести для меня место в учебке — авария в цехе лишила его жизни быстрее, чем мы успели попрощаться.Мама часто говорит: если бы отец был жив, всё было бы совсем по-другому. Возможно, нам этого теперь не узнать

На подходе к дому я замечаю Яна. Его высокую фигуру трудно спутать с чьей-то другой. Русые волосы топорщатся в разные стороны, и, заметив меня, он торопливо приглаживает их ладонью, открыто улыбаясь. Я считаю его другом, хотя совру, если скажу, что не вижу его чувств.

— Привет. Как мама? Я принес лекарства, что нашёл дома. Возможно, что-то пригодится.

Он говорит быстро, и только сейчас я замечаю в его руке небольшой свёрток.

— Ты с ума сошёл, — шепчу я. — Отец убьёт тебя за это.

В его глазах мелькает тревога, но он не отступает.

— Это не то, что должно тебя сейчас волновать… Что сказал врач?

Тяжёлый вздох выдает меня с головой. Я медленно опускаю взгляд, и Ян осторожно берет меня за плечи.

— Софи, что-то серьезное?

Я поднимаю на него глаза. Терпеть не могу, когда кто-то видит меня такой — слабой и потерянной.

— У неё туберкулёз. Нужны иммуномодуляторы и антибиотики, но доктор Ханс сказал, что здесь их не достать. Такое лечат только «избранным» — тем, у кого есть власть, кроны или связи. Он слышал, что в Хальмере медицина совсем другая, но…

— Нам не попасть в Хальмер, ты же понимаешь? — тихо перебивает Ян.

— Понимаю. Спасибо за помощь. Если ты не против, я пойду — нужно проверить её и успеть собраться на смену к Уго.

Я уже тянусь к дверной ручке, когда Ян ловит мою руку и вкладывает в неё пакет.

— Софи… Лекарства забыла. Передай миссис Новак, пусть поправляется.

— Спасибо, Ян.

Я благодарю его и через секунду скрываюсь за дверью. Глубокий вздох — и я бегом поднимаюсь на третий этаж. В комнате тускло горит торшер, делая обстановку еще мрачнее. Мама сидит в кресле, голова закинута набок, рядом — раскрытая книга. Заснула прямо так.

Я возмущенно качаю головой и подхожу к ней:

— Мам, ну зачем ты встала? Доктор же просил лежать.

Беру её за руки, пытаясь помочь подняться. Мама улыбается, хочет что-то ответить, но снова заходится в кашле. Я осторожно сажаю её обратно в кресло.

— Ладно, присядь, я принесу чай, тебе должно стать легче.

Ухожу на кухню, в эту минуту серые стены давят сильнее обычного. Никогда не понимала зачем выкрашивать все вокруг в этот безликий оттенок. Стоя у плиты, медленно закрываю и открываю глаза, чтобы сосредоточиться. Сейчас не время раскисать. Нужно сделать чай, ей обязательно станет лучше — уговариваю себя.

За последнее время мама сильно похудела, лицо вытянулось, кожа тусклая, она медленно угасает, а я никак не могу это остановить. Моя прекрасная мама, Нора Новак, ещё недавно считалась первой красавицей: высокая, со светлой кожей и длинными тёмными волосами, она всегда улыбалась. Несмотря на утрату любимого мужа, мама изо всех сил пыталась сохранить радость и тепло своего сердца ради меня. В глубине души она бережно хранит светлую память о папе, словно драгоценность, оберегаемую от любых невзгод. Часто, укладывая меня спать, она тихонько делится воспоминаниями о прошлом, наполняя голос нотками нежности и счастья. Истории о встречах с моим отцом, их общих мечтах и удивительных моментах стали для меня лучиками света, согревающими душу. Наверное, именно поэтому я не смогла ответить на чувства Яна. Я всегда буду искать такую же сильную любовь, как была у моих родителей.

Отбрасываю лишние мысли и возвращаюсь в комнату, ставлю кружку на низкий столик перед креслом. Мама смотрит на меня с теплом и благодарностью.

Резко вспоминаю про лекарства. Ян передал пакет, нужно посмотреть, что там. Брови мамы взлетают вверх, когда она видит мою оживлённость, и она молча кивает на кулёк, понимаю, что её интересует, что там. Её молчание связано с нежеланием спровоцировать кашель — каждый раз, когда пытается заговорить, начинается приступ.

Заглядываю внутрь: обезболивающее, сироп от кашля, спиртовой бальзам и пакетики с сушёной травой — судя по запаху, это сбор от простуды.

— Да, это не вылечит тебя, — говорю, глядя в сторону. — Но сироп смягчит горло, обезболивающее поможет уснуть. Травы я тоже заварю — явно полезнее, чем этот чай, — стараюсь улыбаться.

До смены в баре есть ещё час. Этого времени хватает, чтобы смыть грязь и приготовить ужин для Норы. Захватив широкие брюки и белую футболку, захожу в ванную и быстро заскакиваю в душ, стараясь избегать взгляда на свое отражение в зеркале. Не верю, что мой внешний вид подарит мне улыбку. Краем глаза замечаю, что волосы стали ещё светлее, на носу россыпь рыжих веснушек — резко отворачиваюсь, ледяная вода обдаёт тело. Кожа покрывается мурашками, мышцы сводит судорогой. Горячую воду дают лишь дважды в неделю, и сегодняшний день не из счастливых. Мыться приходится быстро — не больше пяти минут. Стучу зубами, стараясь скорее просушить волосы. Времени на отдых нет, через двадцать минут я уже покидаю дом, ещё пятнадцать уходит на дорогу до работы.

Над дверью бара тускло мерцала лампочка, предупреждая, что заведение пока закрыто. Время до начала ещё есть, и если у хозяина этого замечательного заведения сейчас хорошее настроение, то, возможно, он согласится угостить своего любимого сотрудника горячим напитком — за моё милое личико, как любит выражаться сам Уго.

В баре царит полутьма, подсвечиваемая самодельными светильниками, подвешенными под потолком на тонкие цепи. Они отбрасывают причудливые узоры на стены и дарят неповторимую игру света этому помещению. Прямоугольные железные столы, выкрашенные в чёрный цвет, стоят ровным рядами. А пара напольных факелов, расположенных по бокам от барной стойки, наполняют помещение первобытной атмосферой опасности.

Я захожу внутрь и сажусь у барной стойки. Обычный сигаретный запах перебивает запах сушёной рыбы и чего-то кислого. Губы в улыбке растягиваются на моём лице, одновременно с появлением Уго из подсобки с коробкой.

— Сегодня была поставка?

Я резко подаю голос, заставляя здоровяка дернуться. Он недовольно морщится и ставит коробку на пол.

— Расставь пойло и прекрати так тупо скалиться, — командует его величество, подталкивая ко мне коробку. — Я не давал тебе повода думать, что ты можешь задавать мне такие вопросы.

— Пфф, как будто никто не знает, что тебе его барыга из-за стены таскает, — равнодушно отвечаю я, понимая, что хорошего настроения ждать не стоит.

Без пяти минут полночь. Зал заметно оживился: заняты три центральных стола и два по дальней стороне. Те, что у бара, ещё свободны, один Уго просит не отдавать посетителям.

— Как будто они спрашивать будут, — бурчу я. Клиенты данного заведения чаще всего сомнительные и неприятные персонажи, хотя иногда здесь бывают и обычные работяги Воронды. Но спутать их невозможно, и дело вовсе не в манерах или внешнем виде. Тех и других я вижу здесь ежедневно; они различаются своим внутренним состоянием. Вот там, за последним столиком, сидит мужчина: он незаметно оглядывается по сторонам, глаза тревожно бегают, движения нервные, напряжённые плечи выдают внутренний страх перед собравшимися. А рядом, напротив, фигура уверенная, спокойная; расслабленная поза словно подчёркивает, что ему нечего опасаться — здесь он хозяин положения. Глядя на него, инстинкт самосохранения словно кричит о необходимости держаться подальше.

Два высоких стакана резко появляются и со звоном опускаются на барную стойку.

— Отнеси пиво за третий стол и подготовь угловой, — командует Уго.

Я молча киваю, подхватываю поднос и несу заказ к указанному столику. Боковым зрением замечаю новых посетителей, вошедших в бар. Я работаю здесь недавно и ещё не запомнила всех, потому все новенькие вызывают у меня интерес. Чуть согнутый под правой ногой ковролин я не замечаю, но ощущаю, споткнувшись и зацепившись за него носом своего ботинка. Падение быстрое, почти безболезненное, но очень обидное. Теперь платить за разбитое пиво придётся самой, а пол буду драить до рассвета — это единственные мысли, что мелькают в моей голове в этот момент. В помещении на пару секунд воцаряется тишина, а потом слышится дружный хохот и несмешные шуточки.

—Блеск! Ну молодец, София, работник года просто. Не было ни одного вечера, чтоб ты ничего не сломала, не разбила или как-то иначе не вывела Уго из себя. Вот теперь точно уволит.

Пока я мысленно веду внутренний монолог, мои размышления прерывают высокие ботинки, замершие прямо перед моим лицом. Надо же подойти настолько близко?! С возмущением задираю голову, чтобы взглянуть на обладателя этих самых ботинок. Мужчина примерно тридцати лет, тот самый, что вошёл в бар и стал виновником моей неловкости, присаживается на корточки и внимательно изучает моё лицо с неподдельным или даже диким интересом и улыбкой. Его внимание заставляет почувствовать себя неуютно.

— Ты как?

Он протягивает руку, в которой держит упавший поднос.

— Нормально, спасибо, — коротко бросаю я, забирая поднос и стараясь поскорее вернуться к барной стойке.

Дойдя и немного успокоившись, я оглядываюсь, но парень уже исчез. Только что хлопнула входная дверь. Ушли вместе, так быстро... Зачем вообще приходили?

— Кто это был? — спрашиваю, обращаясь к здоровяку, появившемуся с тряпкой и ведром.

— Адам Коган, один из приближённых нашего управляющего, — отвечает он, передавая мне инвентарь и кивком головы указывая на место происшествия.

— А чего ушли?

— Они сюда не пить пришли, а за информацией, — раздражённо отвечает Уго, опережая мой следующий вопрос. — Сразу скажу, тебя это не касается. Лучше займись делом, иначе я быстро забуду про долг твоему папаше, храни Господи его душу, и вышвырну тебя отсюда так же, как ту собаку, что трётся около моего порога.

— А пес-то в чём виноват? — спросила я скорее саму себя.

— Нос совал туда, куда не надо, точно так же, как и ты, — неожиданно ответил Уго.

В четвёртом часу я положила в карман десять честно заработанных мною крон. Бар закрылся.

За углом меня, ждал мохнатый друг — за эти несколько дней мы с ним явно подружились. Бросив ему остатки рёбер и потрепав за пушистую мордочку, я поспешила домой, быстро перебирая ногами по мокрому асфальту, пытаясь добраться как можно скорее.

Дорога была ужасной: грязная, скользкая, холодный ветер неприятно касался кожи, погода совершенно не радовала теплом. Закусив губу от досады, я думала о единственных кроссовках, в которых уже хлюпала вода, а завтра предстояло снова идти в них на работу.

В квартире было холодно. Пробежав из одной комнаты в другую, я нахожу открытое окно.

— Да что ж ты творишь! — в сердцах кричу я.

Мама лежит на кровати и мирно спит. От моего крика она сонно поднимает голову и непонимающе смотрит на меня.

— Окно, мама! Почему ты не закрыла окно?! Тебе нельзя так! Ты же болеешь... А вдруг станет хуже? Поднимется температура?

Я никак не могу успокоиться, подхожу к маме, трогаю её лоб. Она перехватывает мою руку.

— Софи, мне нужен был воздух, — тихо просит мама, успокаивая меня. — Прошу, не переживай. Лучше присядь рядом, посиди со мной...

Голос мамы звучит так спокойно, так мягко.

— Девочка моя, ты стала такая красивая, — продолжает говорить мама.

Я боюсь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это мгновение. Голос её чист, в нём как будто стало меньше хрипов. Опустив голову на подушку рядом с ней, я лишь на минутку закрываю глаза.

Генеральный штаб Воронды

Адам Коган не выспался. Информация, которую он получил о Анне Орловой, не давала ему покоя, а идея, пришедшая в голову после встречи с девчонкой в баре, буквально сверлила мозг, словно надоедливая муха, мешая уснуть. Его слегка терзала совесть. Он никогда не считал себя подлецом, но подставить девчонку таким образом… это точно не было поступком благородным.

С другой стороны, этот шаг мог спасти не одну жизнь их ребят. В этом соотношении выбор выглядел как наименьшее из зол. Так и не решив для себя моральную дилемму, Адам провёл бессонную ночь и теперь шёл к главе штаба невыспавшийся и злой.

Остановившись перед кабинетом, он услышал музыку, доносившуюся изнутри. Классика.

Адам закатил глаза: снова придётся изображать почтительность, его непокорная душа жаждала свободы. Но прагматичный ум и желание прожить долгую и сытую жизнь, убеждали, что он поступает правильно. Натянув дежурную улыбку, он постучал в дверь.

Виктор всегда появлялся в кабинете ровно в тот момент, когда первые лучи солнца касались земли. В этом был какой-то символизм — понятный только ему. Пока город окончательно просыпался, за толстыми стенами Генштаба звучала музыка давно ушедшей эпохи. Она наполняла тишину и одновременно — его самого. Вдохновляла. Успокаивала. Напоминала, что когда-то жизнь была иной.

С момента падения старого мира прошло сто пятьдесят лет. Ядерная война и катаклизмы почти уничтожили человечество, поставив жалкие остатки населения на грани исчезновения. Прогресс последних столетий был практически уничтожен.

Виктор возглавлял один из трёх городов Совета. Ответственность для него не была абстрактной — она выражалась в каждом решении и в судьбе каждого жителя. Он ценил порядок: тишину, подчинение и правильное расположение вещей. Порядок начинался там, где воля другого окончательно прекращалась.

Адам вошёл в кабинет. Даже не поднимая взгляда, Виктор понял: Коган не спал. Это читалось в его походке и напряжении, которое ощущалось почти физически.

Виктор, не отвлекаясь на посетителя, стоял у окна. Адам не понимал, что там можно рассматривать изо дня в день. Причуды Виктора давно перестали его удивлять — как и его странная одержимость этой музыкой. Коган бросил взгляд на пол: тот был идеально чистым, будто ещё вчера на нём не отдал богу душу один из лучших свободных наёмников.

Развернувшись, Виктор заметил взгляд Адама и коротким жестом пригласил его присесть.

— Присаживайся.

Коган сел. Глава опустился в своё любимое кресло и позволил себе вежливую, почти радушную улыбку.

— Выпьешь что-нибудь?

— Думаю, не стоит, — ответил Адам, откидываясь на спинку.

Пальцы Виктора сцепились в замок. Маска благородного джентльмена больше была не нужна.

— Выкладывай всё по порядку.

Адам начал говорить. С каждым его словом внутри Виктора нарастала холодная, сдерживаемая ярость.

— Смерть Анны Орловой не была случайной… Она покончила с собой после того, как…

Коган замолчал. Пояснения оказались лишними — всё читалось в его взгляде.

— Сука! — Виктор с силой ударил ладонью по столу. — Чёртовы ублюдки… Ни на что не способны!

Он поднялся и начал мерить кабинет шагами рассуждая при этом вслух:

— Вебер этого так не оставит. Он ясно дал понять: девчонка нужна ему живой и невредимой.

Адреналин ударил в кровь. Глава Генштаба чувствовал: грядут проблемы. Реакция Совета могла быть непредсказуемой, а расследование — стало бы угрозой. Ничто не должно было указывать на причастность людей из Воронды. Он на секунду замер, будто что-то решил.

— После доставки объектов — максимум сил на безопасность. Проверять каждого. К администрации не подпускать никого без нужного уровня надёжности. Въезд в город закрыть. Пропуска обязательны. Никакого нелегального трафика.