Истеричка или право имею. Как женщин лечили от выдуманных болезней и игнорировали настоящие

Тимми хочет, чтобы кожа ее груди стала чистой, без отметин; хочет стереть все свидетельства – татуировки, отпуска, самого Фреда – из своей жизни и начать с чистого листа, словно ничего и не было.

Она не хочет грудные имплантаты.

Но все равно их получит.

* * *

Покровная система – самая большая в организме: она составляет всю его поверхность. Кожа, волосы, зубы, ногти: все это образует барьер между уязвимыми органами и суровым, опасным миром. Система, единственная цель которой – защищать внутреннее от внешнего. В результате медицина покровной системы включает в себя не только лечение сыпи, поражений и других патологий, но и более поверхностные вещи, например косметический и эстетический аспекты. Врачи, в первую очередь озабоченные красотой, вольны, если пожелают, уделять больше внимания стилю, чем содержанию, подрезая и подтягивая совершенно здоровые тела в надежде улучшить саму природу.

В отличие от других глав этой книги, в этой содержится не история о том, как женские проблемы со здоровьем оставались незамеченными, игнорировались или неверно диагностировались из-за отсутствия интереса. Напротив, именно одержимость врачей женскими телами, их красотой двигала многие достижения в этой области – порой без особого внимания к тому, что сами женщины думают об этом. На заре становления этой области мужчины-врачи оказались уполномочены выступать одновременно как пособниками, так и блюстителями женской красоты, придавая медицинскую легитимность социальному давлению быть красивой. Сегодня косметическая медицина балансирует между расширением возможностей женщин контролировать свое тело и заключением их в золотую клетку изнурительных стандартов красоты.

Несмотря на сегодняшнее восприятие косметической медицины как шикарного досуга для женщин высшего класса, пластическая хирургия берет начало на поле боя среди мужчин. Первыми пациентами были солдаты, а самые начальные и драматичные достижения в этой области представляли собой поиск решения проблемы лицевых травм, полученных на войне. Оружие той эпохи – гранаты, минометы и пулеметы – было беспрецедентным по воздействию на человеческое тело, способным как наносить массивные повреждения, так и буквально взрываться в лицо. Многие выжившие были жестоко обезображены: отсутствующие глаза, раздробленные челюсти, содранная кожа и оголенные кости, оставляющие зияющую черную дыру там, где раньше были нос и щека. Легитимизация пластической хирургии как медицинской области почти точно совпадает с возвращением в общество раненых ветеранов Первой мировой войны. Американская ассоциация пластических хирургов была основана в 1921 году, Американское общество пластической и реконструктивной хирургии – в 1931, а Американский совет пластической хирургии – в 1937. Последний институт ознаменовал прорыв: в следующем, 1938 году, он был официально признан подразделением Американского совета хирургии.

В то же время появление современной анестезиологии полностью изменило как саму природу хирургии, так и пациентов, обращавшихся за ней. До общей анестезии единственным способом перенести операцию было оставаться в полном сознании (или в лучшем случае в ступоре, вызванном алкоголем как обезболивающим), а пациентов привязывали или удерживали, чтобы они не дернулись, когда врач будет осуществлять надрез. Понятие плановой операции было немыслимым; учитывая боль и ужас процедуры, мало кто ложился под нож без крайней необходимости, а врачи ограничивались операциями, направленными на восстановление нормальных функций – жевания, глотания, дыхания, – а не внешнего вида. Но теперь врачи могли оперировать податливых, бессознательных пациентов, которые не дергались, не извивались и не кричали, а обещание проспать самую страшную часть операции привлекало в кабинет пластического хирурга совершенно новый тип людей. У хирургии появилась возможность самосовершенствоваться.

По мере развития этой области хирурги начали разделяться на два лагеря: те, кто делал реконструктивные операции на поврежденных лицах и телах, и те, кто выполнял косметические процедуры на в целом здоровых людях. И здесь граница между медицинским и моральным авторитетом начала размываться. Врачи, долго ценившиеся за свои знания в вопросах здоровья и исцеления, теперь стали также арбитрами эстетики. Красота, как всегда, была в глазах смотрящего, но теперь смотрящий держал скальпель.

«Если солдаты, чьи лица были изуродованы разрывающимися снарядами на поле боя, могли вернуться к почти нормальной жизни с новыми лицами, созданными волшебством новой науки пластической хирургии, почему женщины, чьи лица были разрушены не более взрывоопасной силой, чем рука времени, не могли бы вновь обрести четкие контуры молодости?»

доктор Макс Торек, пластический хирург, 1943 г.

Пациенты реконструктивной и косметической хирургии заметно разделились по гендерному признаку. Реконструкция была в основном прерогативой мужчин с обезображенными лицами и рассматривалась как медицинская необходимость, даже когда причина операции была, по сути, социальной: внешность монстра делала мужчину безработным, даже если функционально он мог нормально жить и работать. Но косметические хирурги, принимавшие в основном женщин, воспринимались более широким медицинским сообществом как нелегитимные: реконструктивные хирурги считались врачами, практикующими медицину, в то время как эстетические – шарлатанами, навязывающими сомнительные и ненужные процедуры некрасивым, доверчивым дамам.

И все же непривлекательная женщина, улучшившая свою внешность, действительно получала социальные и экономические преимущества, подобно мужчине, которому восстановили изуродованное лицо. Для последних нормальная внешность (если не явная красота) была ключом к тому, чтобы оставаться видимыми, трудоустроенными, продуктивными членами общества. Но для женщин, чей доступ к обществу был еще теснее связан не просто с нормальной внешностью, но с сексуальной привлекательностью, косметическая хирургия обещала сделать разницу между одиноким, несчастным существованием на обочине и полноценной, продуктивной жизнью жены и матери.

Мужчины могли сделать операцию и получить работу; женщины могли сделать то же самое и получить мужчину.

Вопрос был в том, как патологизировать положение некрасивой женщины, как представить хирургическое вмешательство для улучшения ее внешности вопросом медицинской необходимости, с той же неотложностью и легитимностью, что и восстановление внешности солдата, чей нос был снесен осколком.

* * *

Весна 1932 года. Толпа, где не хватает мест даже стоя, протиснулась в Большой бальный зал отеля «Пенсильвания» в Нью-Йорке. Зал огромный и роскошный, освещенный массивной хрустальной люстрой, свисающей с потолка, расписанного декоративным мотивом в стиле ар-нуво из переплетающихся кругов. Открытый пол окружен толстыми колоннами, поддерживающими галерею второго этажа; между каждой колонной тянется мраморный парапет высотой по пояс, украшенный сложными рельефными скульптурами и железными перилами сверху. Каждое место в бальном зале занято, и именно на этой галерее столпились, прижимаясь к перилам, оставшиеся зрители, разгоряченные предвкушением зрелища, которое разворачивалось прямо у них перед глазами. На платформе в центре комнаты, щурясь в свете двух огромных прожекторов, стоит Дж. Говард Крам в очках и хирургическом халате с закатанными выше локтя рукавами – но все взгляды прикованы к его пациентке, которая полулежит в кресле рядом с ним.

Мы знаем имя Крама, но не ее, и она не просто анонимна, но еще и бесформенна: белая простыня драпирует ее тело; белый тюрбан скрывает волосы. Верхняя половина ее лица скрыта за бумажной маской с маленькими ромбовидными прорезями, которые не совсем совпадают с ее глазами: виден только один, темно-карий, глядящий на толпу, которая завороженно смотрит на нее в ответ.

Крам уже проводил эту операцию перед публикой, в этом же бальном зале, когда более тысячи человек наблюдали за ним с изумлением. Его пациенткой в первый раз была шестидесятилетняя актриса по имени Марта Петель, бывшая красавица, чья привлекательность была восстановлена за два дня с помощью процедуры подтяжки лица, которую Крам называет «Голливуд». Но эта операция – нечто большее, особенное. Замаскированная женщина на его столе сегодня – не актриса, а убийца, недавно освобожденная из тюрьмы, где она отсидела двадцать лет за убийство мужа.

* * *

Годы спустя Крам напишет об этой пациентке, вспоминая день, когда она появилась в его кабинете: «Мог ли кто-нибудь не распознать то, что так ясно и определенно отразилось на ее лице? Следы того, что происходило в ее душе, отпечатались на внешности так же точно, как если бы скульптор высек их в камне».

По его мнению, связь между уродством и преступностью очевидна, даже органична: когда женщина столь явно выглядит как плохой человек, как она может не стать им? И если уродливое лицо порождает уродливый характер, то, несомненно, искупление можно найти в красоте, а вместе с тем и установить легитимность самого Крама как практикующего врача. Когда-нибудь, верит он, стражи медицинского общества наконец откроют свои двери таким докторам, как он. Они поймут, как неправы были, отвергая его, пренебрегая им, называя шарлатаном и мошенником. Когда-нибудь, уверен Крам, весь мир придет к пониманию того, что потрясенная аудитория перед ним так интуитивно чувствует: что некоторые из самых жестоких патологий – те, что проникают лишь на глубину кожи.

Пациентка Крама сидит, ожидая своего преображения. Ее выражение лица, то немногое, что видно из-за маски, безмятежно. Ее лицо онемело от новокаина. Она готова: стать новой, целостной, стереть все следы человека, который лишил жизни мужчину и провел последние двадцать лет в клетке. Выглядеть как женщина, заслуживающая лучшей жизни, а затем, возможно, получить ее.

Когда опускается скальпель, когда врач делает надрез, она не издает ни звука.

«Хоть пластическая хирургия и не может искоренить внутренние признаки и шрамы в сердце, нет сомнений, что устранение внешних признаков может сделать многое для его исцеления и восстановления».

доктор Дж. Говард Крам, 1933 г.

Дж. Говард Крам стал одним из самых известных и востребованных пластических хирургов своей эпохи – и, пожалуй, первым знаменитым пластическим хирургом за десятилетия до того, как идея сама по себе стала привычной. Он первым начал продвигать пластическую хирургию как своего рода зрелищный спорт, и его публичные демонстрации кажутся очевидным предвестником аккаунтов в социальных сетях или шоу радикальных преображений, где в наши дни знаменитые пластические хирурги рекламируют свои услуги по преображению. Когда журнал New Yorker писал о его процедуре подтяжки лица в июле 1932 года, текст передавал восхищение, восторг и лишь малейший намек на иронию: «Он не берется за полных женщин и оперирует очень мало мужчин», – отмечал автор, добавляя, что «множество подтянутых женщин никогда не признавались в этом даже своим ближайшим подругам. А своим любопытным мужьям говорят, что порезались в такси».

Возможно, именно потому, что он так опередил свое время, личность, практика и философия Крама оказались слишком дикими для людей из Американской медицинской ассоциации; он так и не получил ни членства, ни уважения, которое оказывали врачам в более «серьезных» медицинских дисциплинах. Несомненно, ему было бы интересно увидеть, как его шоуменство в конце концов нашло отклик у современной аудитории: невозможно не заметить параллели между верой Крама в то, что он может реабилитировать убийцу, сделав ее красивой, и предпосылкой таких шоу, как «Экстремальное преображение»[5] или недолговечное, садистское реалити-шоу под названием «Лебедь»[6]. В последнем «некрасивые» женщины проводили три месяца в доме без зеркал, подвергаясь не только множественным пластическим операциям, но и коучингу, стоматологическому лечению и интенсивной терапии, пока вновь не появлялись преображенными. Финальному показу неизменно предшествовали восторженные отзывы домашнего терапевта о новой жизни участницы, о том, как ее хирургически вылепленные лицо и тело позволили ей начать внутреннее исцеление.

И все же Крам был прав в отношении патологической природы уродства и его влияния на жизнь женщин – тема, о которой он высказывался в 1930-х годах словами, которые звучат жутко (и, возможно, удручающе) современно: несмотря на «нынешнюю всемирную эмансипацию женщины… красивое лицо по-прежнему считается одним из самых ценных активов женщины».

Идея медицинской связи между здоровьем, благополучием и красотой – разбитое сердце внутри, исковерканное лицо снаружи – вскоре стала центральной в практике плановых косметических вмешательств у в целом здоровых женщин. Пластические хирурги искали научно обоснованную легитимность для своей области и стремились дистанцироваться от расплывчатых, субъективных понятий эстетики, переосмысливая свою работу как нечто близкое к психиатрии – только здесь психическая проблема имела хирургическое решение.

Внезапно уродство перестало быть эстетическим вопросом и стало патологическим, болезнью, симптомы которой проявлялись как психологическое состояние – комплекс неполноценности. Непривлекательные черты (или следы возрастных изменений) все чаще переосмысливались как «деформации», делающие пациента неспособным жить нормальной жизнью. Стремление придать научную легитимность косметическим операциям привело к поистине удивительным и часто расистским линиям рассуждения: в какой-то момент критерии диагностики деформации были пронизаны расовыми стереотипами о нежелательности «этнических» черт, поскольку пластические хирурги утверждали, что переделка пациентов для придания им более общего (читай: белого) вида спасет их от преследований, дискриминации и других психологических травм. Забавно, что врачи также утверждали, что пациенту необязательно быть представителем этнического меньшинства, чтобы получить психологическую пользу от этих процедур; с медицинской точки зрения, по их словам, выглядеть как еврей или азиат было так же плохо, как и быть им.

Один из врачей, Максвелл Мальц, зашел так далеко, что даже предположил: студента колледжа, совершившего самоубийство, можно было бы спасти – нужно было просто вовремя исправить его большой, неправильной формы нос.

В 1943 году пластический хирург Макс Торек поэтично высказался о спасительном благе для психического здоровья, которое предлагала доступность косметической хирургии: «Внезапная надежда, захлестывающая женские – а иногда и мужские – сердца, что там, где природа была скупа на дары красоты, нож хирурга мог исправить этот недостаток».

Конечно, именно женщины считались находящимися в наиболее невыгодном положении из-за того, что их обошли стороной, когда природа раздавала красоту. Уравнивание женского уродства с тем типом меняющего жизнь обезображивания, которое заставляло бывших солдат нуждаться в операции, просто чтобы жить как все, работает только в мире, где социальная ценность женщины неразрывно связана с ее внешностью – и не только с ней, но и с сексуальной привлекательностью. И поэтому, возможно, было неизбежно, что взгляд и скальпель пластического хирурга в конце концов будут направлены ниже шеи.

«Фрэнк был очень квалифицированным врачом, но ему нравилась большая грудь».

доктор Бернард Паттен, невролог на пенсии и друг доктора Фрэнка Джероу, 2007 г.

Наступил 1962 год, и доктор Фрэнк Джероу успешно установил первый силиконовый грудной имплантат взрослой пациентке по имени Эсмеральда. Прошло три недели после операции, без осложнений… за исключением, конечно, того, что сука все время пытается удалить имплантат, прогрызая швы.

А проблема-то была в том, что Эсмеральда – собака. Если Джероу собирался продвинуть практику увеличения груди – и, что, возможно, еще важнее, утереть нос своим коллегам из Джефферсон Дэвис, которые в настоящее время работают над созданием искусственного сердца, – ему был нужен человек-испытуемый для проверки своего изобретения.

Как по заказу, Тимми Джин Линдси и ее татуированная грудь ждут его в смотровой комнате прямо по коридору.

Джероу вместе с другом и коллегой доктором Томасом Кронином работает на передовой новой – и совершенно нерегулируемой – области пластической хирургии. Увеличение груди – процедура, все еще находящаяся в зачаточном состоянии, и Джероу уверен, что может улучшить текущие доступные варианты, которые выглядят неестественно, а на ощупь – еще хуже. Именно посещение банка крови вызывает у него озарение: взяв в руку пакет с кровью, Джероу не может не заметить, что тактильное ощущение не отличается от того, как если бы он сжимал женскую грудь.

Он вдохновляется идеей наполнения настоящей груди пакетами, содержащими если не кровь, то похожее на нее вещество, которое увеличило бы их размер, но на вид и на ощупь было бы максимально близко к естественным формам. Следующий прорыв происходит, когда Джероу и Кронин узнают о существовании силикона. Это вещество имеет нужную плотность и дает правильные ощущения. До этого врачи пытались вводить шприцы с силиконом непосредственно в грудную ткань пациенток, часто используя в качестве подопытных молодых жен студентов-медиков. Но результаты были не очень хорошими; силикон оседал неравномерно, а затем обрастал рубцовой тканью, вызывая болезненное затвердение, даже обезображивание. Заключение силикона в оболочку оказывается ключевым решением. Именно такой тип имплантата Джероу и Кронин устанавливают собаке Эсмеральде – а затем, вскоре после этого, двадцатидевятилетней Тимми Джин Линдси.

Джероу уже встречался с Тимми однажды, когда она пришла удалить татуировки. Хотя у нее нет мыслей об увеличении груди, он не может не заметить в ней идеального кандидата: она молода, здорова, и у нее грудь второго размера, которая выглядит… ну, так, как обычно выглядит грудь после того, как женщина родила и выкормила шестерых детей. Но когда Джероу спрашивает свою пациентку, не хочет ли она грудные имплантаты, та решительно сопротивляется. Грудь ее не беспокоит, и к тому же она слышала ужасные истории о женщинах, которые пытались увеличить формы с помощью губчатых имплантатов или инъекций силикона. Она даже знает одну из них – ее двоюродная сестра перенесла подобную процедуру, а в результате лишь стала подтверждением того, что новая грудь не сохраняла форму, а силикон расплывался во время сна.

Но на деле нежелание Тимми Джин Линдси устанавливать импланты не имеет ровным счетом никакого значения. Ее врачи хотят, чтобы она их захотела. Им это нужно. И когда она снова отказывается, говоря им, что предпочла бы прижать уши, чем увеличить грудь, Джероу и Кронин парируют, что исправят и их тоже – если она согласится на операцию.

В итоге Тимми покидает больницу, выглядя совсем иначе, чем когда пришла: ее уши больше не торчат. Ее татуировки исчезли. Вместо этого у нее пара едва заметных парных шрамов там, где установили имплантаты – и пара не таких уж незаметных чашечек третьего размера.

* * *

Для врачей, участвовавших в преображении Тимми Джин Линдси, все закончилось хорошо: успешная операция на согласной, хотя и принужденной к этому пациентке. Когда журналисты Houston Chronicle спустя десятилетия разыскали доктора Томаса Биггса, единственного оставшегося в живых члена хирургической бригады, его воспоминания были радужными: «Она доверилась нам без малейших колебаний», – сказал он. Возможно, к тому моменту, когда Линдси оказалась на операционном столе, так оно и было, но, похоже, все упустили из виду тот факт, что процедура не была ее идеей и что на самом деле у нее не было ни малейшего желания ее проводить.

Впрочем, Тимми Джин Линдси была нетипичной пациенткой. Большинство пластических хирургов привыкли иметь дело с пациентами, которые не просто добровольно оказались в их кабинете, но и самостоятельно обратились за их услугами. Когда пациентка переступает порог клиники пластической хирургии, она приходит с определенной целью, с проблемой: горбатый нос, нависшее веко, скошенный подбородок. Здесь нет медицинской загадки, нет озадачивающих симптомов, требующих объяснения. Пациентка приходит с собственным диагнозом, а хирург берется за скальпель.

Эта динамика отношений между врачом и пациентом не только уникальна, но и часто имеет гендерный характер: большинство пациентов пластической хирургии – женщины, и большинство из них получают лечение у врачей-мужчин. В других областях медицины достигнут значительный прогресс в гендерном равенстве; эта же область, несмотря на некоторые постепенные изменения, остается в значительной степени во власти мужчин. Исследование 2017 года показало, что мужчин – пластических хирургов в пять раз больше, чем женщин; в Американском обществе пластических хирургов первый президент-женщина появилась только в 2007 году.

В результате история пластической хирургии – это прежде всего история о врачах-мужчинах, оперирующих пациенток-женщин. Но, что еще важнее, это история о мужчинах, обладающих властью делать женщин красивыми и правом решать, как должна выглядеть «красота».

Развитие новых и усовершенствованных методов пластической хирургии часто определялось личным вкусом врача-мужчины, а не тем, чего хотели сами женщины, а пациентки воспринимались скорее как подопытные, чем как потребители, формирующие спрос.

Разработка, совершенствование и распространение той или иной процедуры всегда зависели от того, найдет ли ее мужчина достаточно интересной, чтобы заниматься ею.

Это касается не только косметических, но и реконструктивных процедур, когда пациентку изуродовало нечто гораздо более жестокое, чем просто течение времени. Еще в середине 1970-х годов многие врачи считали реконструкцию груди у пациенток после мастэктомии[7] легкомысленным и ненужным делом. Мысль о том, что женщины, перенесшие радикальную мастэктомию[8], могут быть травмированы необратимым обезображиванием своего тела, высмеивалась, в том числе некоторыми из самых уважаемых врачей того времени. Т. А. Уотсон, ведущий радиационный онколог, лечивший пациенток с раком груди, писал в 1966 году, что внушаемые женщины только делают вид, что опустошены потерей груди, лишь потому, что врачи настаивают на расспросах об этом: «Мы часто поражаемся терапевтическим страстям, вызванным тем, что является… поражением поверхностного, легко удаляемого утилитарного придатка».

Отношение Уотсона к реконструкции и к женщинам, которые ее хотели, свидетельствует не только о серьезном отсутствии сострадания («легко удаляемый утилитарный придаток»!!!), но и об однонаправленном мышлении, нацеленном на агрессивное искоренение болезни любой ценой. Врачи трудились для того, чтобы не дать женщинам умереть, а не для того, чтобы обеспечить качество их жизни после этого. Действительно, нежелание реконструировать грудь после мастэктомии отчасти проистекало из страха врачей пропустить рецидив рака. Поэтому от пациенток просто ожидали, что они смирятся со своим безгрудым телом; в конце концов, по словам Уотсона, они не теряли ничего ценного.

Безусловно, у Уотсона были критики среди онкологов и хирургов того времени, и некоторые врачи не только содрогались от его бессердечности, но и упорно работали над развитием менее травматичных методов лечения – например, лампэктомии[9] и лучевой терапии[10] вместо полной ампутации груди. Но главное достижение – использование грудных имплантатов как реконструктивного решения для женщин, перенесших мастэктомию, – в конечном счете было разработано не врачом, который лечил рак, а пластическим хирургом, питавшим слабость к большой груди.

«Я так горжусь тем, что эта процедура доступна стольким женщинам. Реконструкция – это не тщеславие. Я считаю, это необходимость. Грудь снова выглядит наполненной. Я очень рада, если силиконовые имплантаты доктора Джероу положили этому начало».

Тимми Джин Линдси, New York Daily News, 2012 г.

На протяжении многих лет журналисты часто обращались к Тимми Джин Линдси, чтобы она вспомнила о своей роли подопытного кролика доктора Джероу. Общие представления и государственное регулирование в отношении силиконовых имплантатов продолжали развиваться с тех пор, как Линдси перенесла операцию; тысячи женщин в итоге подали иски против Dow Corning, производителя, утверждая, что их имплантаты вызвали заболевания соединительной ткани и рак, и FDA[11] поспешно запретило силиконовые имплантаты в 1992 году (мораторий был снят четырнадцать лет спустя). Но хотя имплантаты Линдси со временем кальцифицировались, она никогда их не удаляла. И когда ее спрашивали, что она думает об операции сейчас, суть ее комментариев была неоднозначной. В одном случае она сказала, что считает привилегией то, что ей предложили операцию, по-видимому не осознавая, что она тоже кое-что дала врачам. И хотя она свидетельствовала о возросшем внимании со стороны мужчин, которых привлекла ее новая грудь, в интервью, которые она давала в более зрелом возрасте, Тимми утешалась и гордилась тем, что ее участие в этой экспериментальной операции могло помочь нормализовать процедуру для пациенток после мастэктомии.