Идеальная сказка

– Ты привезла его в чемодане?

– Я никогда не вынимаю его из рюкзака. – Она пожала плечами. – Медицина у меня в крови.

Десять минут спустя я сидела на диване, а Кандела меня прослушивала.

– Можно побыстрее? – спросила я. – Мне столько всего надо сделать.

– Да не так уж много… Ты же заплатила даже за то, чтобы твое королевское высочество обслуживали по полной программе. – Патрисия закатила глаза.

– Замолчите уже, сороки. Еще раз глубокий вдох.

Мы с сестрой посмотрели друг на друга, как ягнята, ведомые на заклание, мысленно сообщая друг другу, какой же Кандела бывает занудой.

– Все? – спросила я, когда она убрала фонендоскоп.

– Нет. Я измерю давление.

– Ради бога…

– Это ты себя плохо чувствуешь, а не я.

– Да не я чувствую себя плохо! У меня… не знаю… страх какой-то. Можешь дать мне какую-нибудь таблетку, и все?

– А я не должна знать, для чего ее давать? Ты что думаешь, у врачей с собой в аптечке волшебные таблеточки, выкаканые единорогами в волшебной стране с молочными реками и кисельными берегами для таких случаев?

– Ну и характер, – испугалась я.

Она надела мне манжету для измерения давления и пригрозила, чтоб я сидела спокойно. Несколько минут прошли в молчании. Кандела опустила фонендоскоп и сурово посмотрела на меня:

– У тебя очень высокое давление.

– Что значит «очень высокое»?

– Очень высокое для абсолютно здоровой девушки твоего возраста, которую не преследует лев. И я хочу тебе сказать вот что, Марги, – и голос ее немного дрогнул, когда она произносила мое имя. – Тебе совершенно не обязательно делать то, чего ты не хочешь.

– Что ты говоришь, ты с ума сошла? – Я схватилась за грудь. – Я с вами сердечный приступ получу, черт возьми.

– Этой малышке нехорошо. – Кандела покачала головой. – Я бы сказала, она уже труп. Она не хочет замуж.

Сестра вдруг показалась мне очень древней старухой.

Патрисия отодвинула ее и улыбнулась, как позирующая для СМИ актриса.

– Марго, это нервы. Ты всегда была такой перфекционисткой. – Она погладила меня по спине рукой, в которой держала айфон. Выглядело как будто она меня сканирует.

– А если это инфаркт? Это может быть инфаркт, а вы тут устраиваете мне групповую терапию, чтобы я поверила, что не хочу замуж.

– Это она так говорит, – Патрисия с презрением показала на среднюю сестру. – Она сеет хаос. Как Джокер.

– Марго. – Кандела заставила меня поднять глаза и послала мне самый пронизывающий взгляд, какой я когда-либо видела в жизни. Словами не передать ужас, который я испытала. Это как если бы я лично увидела тропическую болезнь, которую кто-то в офисе привез как сувенир из отпуска. – Если ты любишь Филиппо, если уверена в том, что делаешь, то я прошу тебя – нет, умоляю как сестра, – прекрати уже. Хватит! Уже все хорошо. Перестань искать проблемы там, где их нет. Хватит думать, что должно произойти что-то плохое. Это твоя волшебная сказка, и независимо от того, что внушила тебе мама, ты этого заслуживаешь.

Казалось, она отвесила мне пощечину. Иногда семья должна так поступать. Нет, я, конечно, не о насилии. Я говорю о том, что надо ставить точки над «и», быть откровенными, называть вещи своими именами, без жеманности и попыток намотать вокруг правды слои сладкой ваты, чтобы сделать ее более удобоваримой.

Это было как пощечина, но только потому, что слова сестры оказались чистой правдой и одновременно тем, что и так было для всех очевидно: с помолвки я ждала, что случится что-то плохое. Просто не могло быть все так хорошо. Не у меня. С заурядными людьми происходят заурядные вещи, верно? Ну, например, любовь, которая прокрадывается на цыпочках, а вовсе не такой ураган, как Филиппо.

И да, я знаю – то, что случилось, было более чем предсказуемо. Но если я вам об этом не расскажу, вы не поймете все, что случилось за следующий месяц.

6

Паранойя

Платье мне жутко жало, но не потому, что было плохо подогнано или я набрала вес. Просто оно было так задумано. Если бы оно не сидело миллиметр в миллиметр, полностью облегая фигуру, то шло бы складками на изгибе спины и к тому же сползало с плеч.

Я ужасно долго его выбирала. Поначалу все, включая свадебного организатора и персонального стилиста, твердили, что мне нужно выбрать кутюрный наряд от какого-нибудь именитого дизайнера. Я перемерила… даже не знаю сколько. Valentino. Chanel. И даже несколько вечерних вариантов от Saint Laurent, которые можно было бы перешить и превратить в свадебные. Но всё мимо. Мне ничего не нравилось: я чувствовала себя как в карнавальном костюме.

Так что не было другого выхода, кроме как надеяться, что кто-то превратит мое представление об идеальном платье в реальность. И вот она, материализовавшаяся мысль. Платье, которое From Lista With Love сшило по моим желаниям, моим мечтам, моей личности… причем настоящей, а не Аны Маргариты Ортега Ортис де Сарате. Вырез лодочкой, рукав три четверти, полностью открытая спина, маленький пояс на двух обтянутых пуговках и ниспадающая юбка – простая, без вычурностей и ультрасовременных выкрутасов, к которым стремятся некоторые невесты, чтобы засветиться в журналах. Тюлевый бант вокруг низкого пучка того же белого цвета, что и платье, и туфли цвета пыльной розы, которые почти не виднелись из-под платья. Бабушкины серьги. Помолвочное кольцо. Все на своем месте. Все так, как было запланировано.

Я посмотрела на себя в зеркало, глубоко вздохнула и почувствовала, как швы намертво впились в кожу.

– Тебе не нравится? – спросила парикмахер, вытаскивая несколько коротких прядей из пучка, чтобы прическа выглядела естественнее.

– Что? А, да-да. Мне очень нравится.

Платье было великолепным. Невероятным. Самым красивым, что я видела в жизни. Удобная, элегантная и естественная прическа, неперегруженный макияж. Все, вплоть до маникюра, было идеальным, но единственным, что я могла видеть в зеркале, это бешено пульсировавшую венку на шее.

– Было бы элегантнее, если бы у тебя выступали тазовые косточки, но теперь уже ничего не сделаешь, – посетовала мама.

– Ты выглядишь потрясающе. – Патрисия задержала дыхание, и я знала, что она старается не заплакать. – Дети, скажите тете, как великолепно она выглядит!

Мои племянники – мальчики, наряженные в короткие штанишки, рубашку, подтяжки и бабочку, а девочка – в платье в тон с ними – хором прокричали, что я прекрасно выгляжу (не потому, что они так думали, а чтобы отвязаться от матери). И тут же бросились бегать вокруг меня и в конце концов, как мы и боялись, сцепились в драке, кусая друг друга. Все это за секунды, которые мне показались минутами.

Долгими. Вечными. Гнетущими. Перенасыщенными.

Все вращалось вокруг меня и пестрило красками. Дети, комната, мое платье, зеркало, все остальные – как если бы я видела все через калейдоскоп. Из звуков – только мое тяжелое дыхание.

В комнате было душно. Мне было жарко. Но руки оставали холодными.

– Уф-ф, – смогла выговорить я.

– Возьми, выпей это, – Кандела подошла со стаканом воды и половинкой таблетки, которую я не стала пить чуть раньше, после того, как смогла проглотить две ложки гаспачо во время обеда. Это был легкий транквилизатор. – Похоже, тебе все-таки нужна была целая.

– Я в порядке, – соврала я.

– Не вздумай пить алкоголь, – прошептала Кандела. – А то будешь похожей на маму.

Хотя на секунду мне показалось, что мы с ней одни, стоило мне повернуться спиной к зеркалу, как я обнаружила, что комната до отказа забита женщинами. Все они разглядывали меня – каждая со своим выражением. Какого черта все эти люди были здесь? Люди, которые прямо-таки фонтанировали мотивами и эмоциями, как чихающий человек слюной. Зависть, издевка, восхищение, нежность, счастье, недоверчивость – в их взглядах было всего понемногу.

Я вцепилась в руку Канделы: я хотела, чтобы меня оставили наедине с сестрами, но слова не шли с языка.

– Детка! – подбежала одна из маминых подруг. – Тебя тошнит?

Я покачала головой. Другая пододвинула мне стул. Свекровь без передышки ощупывала мне лоб – нет ли у меня температуры. А я даже не видела, как она вошла. Шушуканье. Слово «беременна» повисло в воздухе, но не знаю, кто его произнес. Комки в горле, грудь и желудок сжимались. Я не знала, собираюсь ли я кричать, падать ли в обморок или икнуть. Может быть, пукнуть. Голоса вращались вокруг, как клубы дыма, ослепляя меня, оглушая, иссушая горло. Может, я умирала? Сердце болезненно колотилось о ребра.

Знакомый голос чрезвычайно вежливо попросил всех, кроме Канделы и Патрисии, выйти.

– Это полные личных эмоций минуты. Давайте оставим невесту, чтобы она пережила их в кругу близких.

Соня. Благослови ее Бог. Мой ангел без крыльев.

Патрисия помогала мне дышать, обмахивая веером, пока закрывалась дверь и мама приглашала всех пройти в часовню и занять свои места.

– Все места распределены, дорогие мои. Вы найдете там карточки со своими именами.

Я надеялась, что она тоже удалится вместе с остальными, но она вернулась. Я почувствовала ее присутствие даже с закрытыми глазами и через звук веера. Мне показалось, что ее присутствие еще больше сгустило воздух.

До церемонии оставалось двадцать минут.

– Можно узнать, что с тобой происходит?! – начала она выговаривать. – Это что такое? Маленький аттракцион для привлечения внимания?? Ради бога! Ты же невеста! Тебе недостаточно внимания и надо выставить меня в ужасном свете перед всеми подругами?

Никто не ответил. Я сделала жест, прося ее уйти, но она не обратила внимания.

– Так чего ты хочешь?

– Воздуха, – выдавила я.

Патрисия побежала открывать окна. Запах свежескошенной травы медленно вплыл в комнату. Буквально в двух метрах от усадьбы начинался сад.

– Марго, у тебя настоящая паническая атака, – прошептала Кандела.

– Нет-нет, не может быть, о чем ты, – простонала я.

Я сглотнула. У меня было ощущение, что платье сдавливает грудь, мешает дышать. Я чувствовала давление даже в горле.

– Можете расстегнуть мне платье?

– До церемонии осталось меньше получаса, – объявила мама.

– Платье. Пожалуйста.

– Надо было слушать меня и как следует соблюдать диету. Минуту на языке – всю жизнь на боках!

– Мама, замолчи, пожалуйста! – прорычала Кандела. – Ты не видишь, что она бледная и не может дышать?

– Ну так сделай что-нибудь. На что-то должно пригодиться твое медицинское образование.

– Еще не хватало.

– Мне уже сказать ничего нельзя? – возмутилась мама.

– Патри… – Я потянула сестру за руку. – Позови Филиппо, пожалуйста.

– Ай, Марго… это же к несчастью.

– Пожалуйста. Попроси его прийти.

Патрисия с сомнением посмотрела на меня, потом поднялась и направилась к двери. Кандела с мамой сцепились вовсю и тихо, но решительно развернули пассивно-агрессивную дискуссию. Их голоса свистели вокруг меня, как отравленные стрелы, обвинения летели в обе стороны, все более замысловатые, но тщательно замаскированные.

– Остановитесь. Пожалуйста! – взмолилась я.

Кандела замолчала и начала расстегивать мне платье.

– Ничего страшного, если и задержимся немного. – На лице матери, припухшем от регулярных уколов гиалуроновой кислоты, появилась гиенья ухмылка. – Элегантные невесты всегда заставляют себя ждать. Пусть никто не думает, что ты спешишь или в отчаянии бежишь замуж.

Затем она нежно погладила меня по спине, и ее улыбка наполнилась той теплотой, с какой матери обнимают своих детей.

– Тебе лучше?

– Будет лучше, когда я увижу Филиппо.

– Хоть и приносит несчастье видеть жениха перед свадьбой.

– Несчастий и злой судьбы не существует, мама, – напряженно ответила Кандела. – Жизнь просто идет своим чередом: иногда к лучшему, иногда к худшему.

Открылась дверь и Патрисия с улыбкой появилась на пороге.

– Закрой глаза. Он слишком хорошо выглядит, а это может испортить сюрприз.

– Он всегда прекрасно выглядит, – ответила я.

Филиппо наполнил эту минуту особым светом. Все мы, даже мама, улыбнулись. Он всегда дарил нам облегчение.

– Dolcezza, – улыбнулся он, садясь рядом со мной. – Что такое?

– Не знаю. – Мой голос дрогнул.

– Можете оставить нас одних? – попросил он сестер и маму.

– Нет необходимости, – ответила я.

– Ты хочешь что-то мне сказать?

– Нет-нет. Я просто хотела тебя увидеть. Я… мне не хватает воздуха.

– Amore, – прошептал он мне в шею. – Не нервничай. Мы живем вместе уже год, и все чудесно. Это всего лишь формальность. Много зрителей, но всего лишь формальность.

Я услышала, как говорю:

– Я не могу.

– Не можешь что?

– Слишком много людей.

– И что? – улыбнулся он. – Давай, Марго. Ты выступала с докладом в Лос-Анджелесе перед тысячей человек, да еще на другом языке. По сравнению с этим сегодняшний праздник – просто ничто.

– А если я не могу?

– Конечно же можешь.

– Но если я не могу?

Он нахмурился.

– Марго…

Я закрыла глаза и судорожно вздохнула. У меня было ощущение, что воздух растворяется, едва достигнув груди, и легким все время нужно больше.

– Филиппо… – Я была на грани того, чтобы разрыдаться. – Я задыхаюсь.

– Не задыхаешься. Это все пустяки.

– Это слишком для меня.

– Тогда мы должны были подумать об этом раньше. Сейчас уже поздно. Мы просто сделаем это, и все.

– Их сотни. – Я закрыла глаза.

– И в чем проблема?

Сотни. Тысячи. Глаза, которые смотрят. Ползают. Они были как слизни, оставляющие на коже блестящий липкий след из предрассудков, критики и осуждения. Тошнота в желудке. Неприятное покалывание в шее. Будто миллионы крошечных лапок бегают по телу. Насекомых лапок…

Я сходила с ума. Я вдохнула. Сжала виски и свернулась клубочком.

– Филиппо, – услышала я голос Канделы, – возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы немного все это отложить…

– Что?!

В его голосе прозвучал металл. Он. Колосс. Темная скрытая часть большого мужчины.

– Очевидно, что это приступ панической атаки и… Знаешь, я ее понимаю. В часовне толпится больше пятисот человек, они забили все окрестности… – Мы знали об этом заранее, – перебил он.

– Паника не поддается контролю. Если бы разум мог вмешаться, это не была бы паника.

– Марго. – Филиппо снова повернулся ко мне. – Дыши глубоко. Спокойно. Я с тобой, хорошо?

Я не пошевелилась, несмотря на то, что чувствовала рядом его теплое дыхание. Представь, что ты ужасно себя чувствуешь, а кто-то говорит: «Да ладно, с тобой все в порядке». Ну спасибо большое, что бы я без тебя делала.

– Не могу, – простонала я.

– Тебе придется смочь, amore.

Я подняла голову в поисках воздуха. Если сидеть, уткнувшись головой в подол, то воздух закончится.

– Там около двухсот человек из посольства и из… как это сказать… из итальянского правительства. Есть… люди, занимающие государственные должности. Важные люди, которые меня уважают. Я не могу позволить, чтобы…

– Филиппо, так ты ничем не поможешь, – вступилась за меня Кандела.

– Да, я понимаю. Но это жизнь. Жизнь – она такова. Нам повезло встретиться в мире, в котором еще миллионы людей, а это – глупости, которые ничего не стоят.

– Может быть, оставим ее на минутку одну? – предложила Патрисия, которая с очень серьезным видом стояла, опершись о шкаф и скрестив руки на груди. – Дадим ей несколько минут, перестанем тут галдеть, и пусть она побудет одна, увидит свет, подышит.

Филиппо нежно взял мое лицо в свои большие руки и заставил посмотреть на него.

– Dolcezza, я хочу, чтобы ты взглянула мне в глаза. Это я. Я любовь твоей жизни. Тебе всего лишь надо выйти и сделать то же, что и на репетиции. Сказать да, да, да и подписать документ. Ты же будешь спиной ко всем этим людям, ты будешь видеть только меня.

Пятьсот человек будут дышать мне в затылок. Отвратительно. Я вздрогнула.

– Это ничего не стоит. – Он начинал нервничать. – Ерунда, Марго.

– Там много людей.

– Это всего лишь люди. Ничего не понимаю. Я не понимаю, почему ты сейчас…

– Там много людей, – повторила я.

– Не поступай со мной так, Марго! – твердо сказал он. – Это будет большой позор для моей семьи.

– Ладно, ладно, давайте успокоимся. – Патрисия взяла Филиппо за локоть и потянула к выходу. – Давайте все выйдем. Дадим невесте минутку глубоко подышать. И если на полчаса надо отложить церемонию, значит, отложим. Ничего страшного, бывало и похуже.

– Спасибо за народную мудрость, – съязвила Кандела, подталкивая маму к выходу.

– Она всегда пригодится, – улыбнулась Патрисия. – Марго, детка, мы оставим тебя одну. Когда будешь готова, позови нас. Мы подождем тут в коридоре. Спокойно, не спеши. Сядь, расслабься, покури…

– Она не курит, – перебила Кандела.

– Может, как раз сейчас начнет. Давай, дорогая. Дыши глубоко и не думай ни о ком. Все, кто в часовне, тоже могут обделаться. Помни об этом. Давайте, давайте, все на выход.

Филиппо, стоя передо мной, глубоко вдохнул:

– Я жду тебя снаружи, Марго.

Дверь закрылась, и в комнате воцарилась относительная тишина. Через открытое окно доносилось далекое эхо разговоров – невнятный гул, похожий на шелест набегающих волн. Пели птицы. Листья деревьев шевелились под легким июньским ветерком. Шаги моих сестер, мамы и жениха удалялись и затихали, смягчаясь ковром, и когда я не услышала ничего, кроме дыхания старого парадора, я почувствовала, что могу дышать.

Не знаю, сколько минут прошло, прежде чем я поднялась с дивана. Знаю только, что вдруг все стало казаться другим. Знаете, как когда возвращаешься в школу после лета, переходишь в другой класс в новом учебном году, и хотя комната точно такая же, все кажется совсем иным. Я посмотрела на комнату будто в первый раз. Массивная мебель в кастильском стиле. Пыльный ковер, якобы персидский. Обтрепанные по краям занавески. Ложная, покрытая пылью роскошь. Эта комната была как я. Фальшивка.

Ну и ну. Я ведь ничем не лучше этой старой бархатной портьеры, изъеденной молью и покрытой многолетней пылью.

Сложно объяснить, к каким механизмам прибегает мозг, чтобы принять реальность каких-то страхов. Сложно заставить понять человека, который этого не испытал, как трясется тело, когда ты понимаешь, что сколь многого ты ни достигла, ты никогда не будешь… подставьте нужное слово. У каждого свое. В моем случае это «притягательная», «достаточная» или «особенная». Синдром самозванки. Моя сказочная жизнь… На самом деле ее заслуживал другой человек.

Сердце бешено колотилось, перед глазами вспышками проносились образы, а в ушах стоял непрерывный гул. Паника на полной скорости неслась по моим венам. Я бы солгала, если бы попыталась выразить мысли, которые проносились у меня в голове, потому что по правде говоря, не могу объяснить, откуда вдруг взялись этот страх и ярая необходимость убежать.

Биение сердца заглушило все вокруг. Я слышала скрежет своих зубов. Я задыхалась. Комната. Каменные стены. Открытая дорожная сумка на безупречно застеленной кровати. Включенный свет в ванной. Ковер. Тень ужасной лампы, подделки под старинную, на противоположной стене, окрашенной в бежевый цвет. Все. Все вращалось, как на ярмарочной карусели. А в центре – я. Я. Я. Я. Я.

Свет погас.

Знаешь, какой звук издает высоковольтная линия при внезапном отключении электричества? Нет. Я тоже не знаю, но думаю, что внезапная тишина из-за исчезновения звука, который ты даже не подозревал, что слышал. Вдруг все стихло. Да, я знаю. Что это за идиотское объяснение? Не знаю. Но все стихло. Все.

Хотя я – это была не я.

Та, которая надела кроссовки к подвенечному платью. Это была не я.

Та, что открыла настежь окно и выпргынула наружу. Тоже нет. Это была не я.

Та, что бегом бежала по газону. Ни в коем разе. Это была не я.

Та, которую все из дверей часовни видели убегающей в неизвестном направлении… Нет-нет. Это была не я.

Та, которую преследовали Кандела, Патрисия, хохочущие вовсю племянники, Лорд Шампиньон, Филиппо и пара гостей. Что вы говорите? Это была не я.

Это была и я, и нет. Но… кто же тогда заварил эту кашу?

7

Депрессия

Доминик жила в Испании двадцать из своих двадцати двух лет, но все еще находились те, кто считал ее иностранкой. На самом деле она была гражданкой мира. Мало кто умен, как она, а уж таких красивых и вовсе нет. Когда Иван познакомил меня с ней, я прямо обалдел – как, должно быть, обалдел он в тот вечер, когда они познакомились в метро и она ему улыбнулась. Они сразу влюбились, как в тех историях, что случались со всеми, кроме меня. Оба они были хорошими, искренними людьми, которые искали того, с кем можно разделить что-то прекрасное. Вот в чем была моя ошибка. Я всегда влюблялся в тех, кто извлекал из меня самое худшее, и это заставляло меня чувствовать себя неуверенно, незрело, делало все не просто сложным, а невозможным. Я влюблялся в антигероинь, потому что соответствовать суперженщине мне было лень. Мне ведь даже в комиксах, которые я читал подростком, всегда нравились злодейки.

Какой бред. В голове был сплошной бред с тех пор, как Идойя меня оставила. Я раз за разом прокручивал все это в мыслях: то жалел себя, то клялся, что больше ни одна девка не заставит меня пережить то же, что я чувствовал к ней. В этот момент, глядя на прелестную жену моего лучшего друга, укладывавшую ребенка спать, я был уверен как никогда – я крупно облажался в этой жизни.

– И когда только я начал так косячить? – громко спросил я.

– Надо же, диван заговорил. Смотри, любовь моя, вот живой мертвец. – Она приподняла дочку Аду, чтобы она меня видела. Девочка расплылась в улыбке, хотя ее личико было все еще припухшее от плача после дневного сна.

– Серьезно, Доми. Когда моя жизнь превратилась в чертово дерьмо? – Подавленный, я взъерошил волосы.

Она села рядом со мной, держа ребенка на коленях, и улыбнулась.

– О боже, нет, – простонал я. – Так не пойдет. Не надо так прелестно улыбаться перед тем, как начнешь ругаться.

– О чем ты говоришь? – засмеялась она, очевидно, принимая меня за сумасшедшего.

– Твой муж делает то же самое. Вы такие красивые и хорошие и сначала улыбаетесь, одурманивая человека, а потом – выпад шпагой. Давай, вперед.

– Давид… ты уже неделю лежишь на диване.

– Неправда. Я ходил на работу.

– В этой же футболке.

– Я мылся.

– Что-то незаметно.

Я откинулся назад и всхлипнул.

– Идойя безумно тебе нравилась, я знаю, – мягко сказала она.

– Я любил ее.

– Ладно, Идойя очень сильно тебе нравилась.

Я с досадой щелкнул языком. Я не собирался убеждать ее, что наши отношения были настоящей любовью.

– Я знаю, ты думаешь, что любил ее, но любовь, мой мальчик, – совсем другое, – уверяла Доминик.

– Разве это не значит чувствовать себя живым, когда сердце бешено колотится, а эмоции бьют через край?..

Она дотронулась до моей руки, останавливая эту тираду.

– Любовь – это не ждать в тоске ответа на сообщение и не измерять свою ценность тем, сколько внимания она уделила тебе сегодня, при том, что ты прекрасно знаешь: завтра ветер дунет в другую сторону и она передумает.

– Это то самое чувство…

– Нет. Нет. Это любовь в извращенном понимании. Если она заставляет тебя страдать, это не любовь. Любовь прекрасна и радостна. В высшей степени, правда. – Она лучезарно улыбнулась своей красивой, искренней и открытой улыбкой. – Ты чувствуешь себя настолько комфортно и настолько собой с другим человеком, что можешь сделать что угодно. Чувствуешь себя способным на что угодно. И вы хохочете во все горло, даже когда ссоритесь или готовите, и даже в постели. Давид, ну правда… любовь гораздо легче, чем то, что ты чувствовал. Она окрыляет тебя, а не прибивает тебя к дивану, в обнимку с… Что это? – Она указала на тряпку, которую я сжимал в руках, пока валялся на диване.

– Ее футболка.

Доми взяла ее двумя пальцами, как пробирку со смертельным вирусом, и подержала на весу.

– Во-первых, более безвкусной вещи вообще представить невозможно. Во-вторых, воняет до смерти. В-третьих, ты просто смешон.

Она оставила Аду у меня на коленях, отнесла футболку в мусорное ведро и безжалостно выбросила. Как только она отвернется, я ее заберу. Постираю и оставлю навсегда.

– Твоя мама – злая зараза, – прошептал я девочке.

– Я не зараза. Сделай мне одолжение.

– Все что ты скажешь. Я живу на вашем диване, – пробубнил я. – Потому что я – посредственность и бездарность без стремлений и запросов, и бла-бла-бла.

– Давид, мы едва сводим концы с концами, а ты покупаешь еду, помогаешь дома, сидишь с Адой. Нам всем хорошо.

– Ну да, ладно.

Очень серьезная, она пощелкала пальцами перед моим лицом, пока ее дочка облизывала мой подбородок.

– Прими душ. Как следует. Можешь даже включить «All by myself», пока плачешь и жалеешь, что любовь всей жизни тебя покинула. Но оставь все эти глупости, выходя за порог. Да, я знаю, сегодня пятница и ты работаешь, но еще я знаю, что ты – бармен, ты молод, хорош собой и свободен. Если ты сегодня не придешь ночевать домой, мы не станем вызывать полицию.