Боги в многоэтажках

Я закрыл лицо руками и простонал сквозь пальцы:

– Прости, мне очень стыдно. Ты мой первый гость, а я тут валяюсь без чувств. Какой же я идиот.

Повисла пауза. Потом я услышал тихий смех. Выглянул из-за ладоней – Адана улыбалась. Не зло, не насмешливо. Тепло.

– Ничего страшного, – сказала она мягко. – У меня было время почитать это.

Она подняла книгу, которую взяла с полки – «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» – и помахала ею перед своим лицом.

Я приподнялся на локтях, всё ещё чувствуя себя немного одурманенным.

– Расскажешь, о чём там?

Девушка несколько раз задумчиво пролистала страницы, разглядывая текст, сморщив нос от концентрации. Потом попыталась сформулировать мысль:

– Ну… – она замялась. – Мне не совсем понятны многие вещи, о которых пишет автор. Он говорит о каких-то фундаментальных различиях между мужчинами и женщинами. Не физических, а… психологических, что ли? – Она снова заглянула в книгу, будто ища подтверждение. – Непонятно, в чём была сложность мужчинам и женщинам находить общий язык и с чем это было связано. Они будто бы не могли общаться открыто. Постоянно недопонимали друг друга. Обижались. Ссорились. Мучились.

– Звучит утомительно, – заметил я.

– Очень, – согласилась Адана. – Но автор пишет, что они продолжали пытаться. Продолжали быть вместе. Возможно, это связано со страхом одиночества или… с другой эмоцией, которую в книге постоянно упоминают. – Она посмотрела на меня, и в её глазах читался вопрос. – «Любовь». Слышал такое слово?

Я нахмурился, перебирая в памяти всё, что читал за последние недели.

– Кажется, встречал в нескольких текстах. Но не вдавался в подробности. Что это такое?

– Я не уверена, – призналась Адана. – В книге нет точного определения. Это как… чувство, которое связывает двух людей. Заставляет их хотеть быть вместе. Делает их счастливыми, но одновременно уязвимыми. – Она помолчала. – Ещё здесь используется слово «семья». Ты знаешь, что это?

– Мои родители? – предположил я. – Мама, отец и я – это семья?

– Может быть, – неуверенно кивнула Адана. – Но в книге говорится о семье как о мужчине и женщине, которые выбирают друг друга. Добровольно. Потому что… любят.

– Между моими родителями есть «любовь»? – спросил я, и сам вопрос показался мне странным.

Я попытался вспомнить, видел ли я когда-нибудь что-то особенное в их отношениях. Нежность? Привязанность? Они всегда были… рядом. Работали вместе. Обсуждали исследования. Но любовь?

– Никогда не слышал такого слова от них, – сказал я медленно. – Между ними точно есть научный интерес. Общие цели. Взаимное уважение, наверное. Но любовь… – я покачал головой. – Не знаю.

Адана смотрела на меня, потом на книгу в своих руках, потом снова на меня.

– А мы можем спросить у них? – предложила она, и в её голосе прозвучал искренний интерес. – У твоих родителей. Они ведь историки. Антропологи. Наверняка они знают больше об этой… любви.

13

– Вы хотите знать, что такое любовь?

Мама смотрела на нас с порога своего кабинета, прищурившись. Мы с Аданой одновременно кивнули, как школьники, пришедшие к учителю с трудным вопросом.

Хотя за окном было уже темно, мама ещё не спала. Работала, как обычно – стол был завален книгами и голограммами с текстами. Мы наведались к ней задать интересующие нас вопросы. Не знаю, почему, но это казалось важным. Важнее, чем всё остальное.

Мама отложила планшет и жестом пригласила нас войти. Мы расположились на низком диване у стены, я и Адана, сидя близко друг к другу. Мама опустилась в своё рабочее кресло, развернув его к нам.

– Что ж, – произнесла она, и на её губах появилась лёгкая улыбка, – я польщена вашим интересом к истории человечества. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Любовь… это было, пожалуй, самое важное явление в жизни смертных людей. В давние времена люди посвящали этому чувству книги, картины, музыку. Пели о нём песни. Воевали за него. Отдавались ему полностью, делали целью своей жизни.

– И у людей возникали психологические проблемы, связанные с тем, что они не могли добиться любви? – догадался я. Логично – если что-то настолько важно, то его отсутствие должно было причинять боль.

– Вполне вероятно, – кивнула мама. – Люди безумно жаждали любви. Страдали от её отсутствия. Некоторые даже… умирали. Физически умирали, когда теряли любимого человека. «Разбитое сердце» – так это называлось. Сердце переставало биться от горя.

Я почувствовал, как Адана напряглась рядом со мной.

– И как же она проявляется? – спросил я тише. – Эта любовь. Как узнать, что это она?

Мама откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях. Во взгляде её появилось что-то отстранённое, будто она смотрела сквозь нас, в далёкое прошлое.

– Точного определения так и не нашлось, – сказала она медленно. – Такое ощущение, что чувство это было настолько велико, что его невозможно было описать словами. Поэты пытались. Философы. Учёные. Но каждый описывал что-то своё. – Она задумалась. – Некоторые описывали физические ощущения – «бабочки в животе», учащённое сердцебиение, невозможность думать ни о чём, кроме объекта любви. Некоторые причисляли ему такие критерии, как забота, доверие, уважение, страсть, желание быть рядом постоянно. Многие хотели найти человека, к которому они бы испытывали любовь, и чтобы этот человек отвечал им взаимностью. Это называлось «взаимной любовью», и считалось величайшим счастьем. Если эти люди находили друг друга, они создавали ячейку общества, называемую «семьёй».

– Но для чего? – не понимала Адана. – Какая практическая цель?

– В те времена существовал институт брака, – объяснила мама. – Думаю, изначально так было проще управлять обществом. Создавать стабильные социальные единицы. Сейчас каждый человек обособленно живёт в своей квартире, тогда – люди, образующие семьи, жили вместе. В одном доме. Делили всё – пространство, ресурсы, время. Рожали детей и воспитывали их вместе.

– И таким образом предотвращали вымирание, – кивнул я, понимая логику.

– Именно, – подтвердила мама. – Сейчас у нас есть отдел воспроизводства населения, который выращивает людей искусственно. Процесс полностью контролируемый. Отобранные сперматозоиды с оптимальным генетическим материалом соединяются с яйцеклетками с идеальным ДНК. Всё просчитано. Всё совершенно. – Она помолчала. – В древние времена же всё решалось природными инстинктами. Люди тянулись к тем, чей ДНК существенно отличался от их собственного. Не задумываясь об этом сознательно. Человека физически, на уровне биологии, притягивал тот, чей запах его привлекал больше всего. Феромоны, называлось. Если твой партнёр пахнет совсем не так, как ты, то тебе бессознательно будет нравиться его запах. А значит, у вас разный генетический набор, и вероятность того, что у вас будет здоровое потомство, выше.

Я прислушался к своим чувствам. Незаметно, стараясь не показать это, втянул носом воздух и уловил запах Аданы. Лёгкий, свежий, чистый. Она пахла лучше любого цветка или свежей булочки. Лучше чего угодно.

Моё сердце снова забилось сильнее.

– А вы с отцом любите друг друга? – спросил я, глядя на маму.

На её лице мелькнуло что-то – удивление? Грусть?

– Мы с ним хорошие друзья, – ответила она осторожно. – Мы уважаем друг друга и всегда готовы помочь. У нас общие интересы, общая работа. Мы хорошо функционируем как команда. – Она вздохнула. – Но мы не чувствуем всего того, что описано в старинных книгах и песнях о любви. Мы не боимся потерять друг друга в том смысле, в каком боялись древние люди. Не удерживаем друг друга рядом. Если завтра твой отец решит жить отдельно – я не буду против. И он тоже. – Она посмотрела на нас, и в её глазах читалась печаль. – Боюсь, что чувство любви атрофировалось в связи с тем, что мы слишком долго живём. Слишком долго для того, чтобы провести всю жизнь с одним человеком. Представь – тысяча лет с одним и тем же партнёром. Две тысячи. Десять тысяч. Неизбежно наступает момент, когда вы изучили друг друга полностью. Не осталось загадок. Не осталось новизны. И чувство угасает.

– Значит, любовь – это что-то временное? – спросила Адана.

– Возможно, – мама пожала плечами. – Или, может быть, она просто не предназначена для бессмертных. – Она взяла из рук Аданы книгу «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», полистала. – Любовь – это не только приятное чувство, но и большая работа. В этой книге как раз и говорится о том, как двум любящим друг друга людям ужиться вместе. Как договариваться обо всём и не раздражать партнёра. Как поддерживать чувство живым. Это требовало усилий. Постоянных усилий.

– Но и найти человека, с которым ты бы хотел прожить всю жизнь, хоть и такую скоротечную, очень сложно, – подала голос Адана, мой ангел. – Как же люди понимали, что они встретили «своего человека»? – Она замялась, и в уголках её губ появилась насмешливая улыбка. – Не нюхали же они друг друга, как собаки?

Мама рассмеялась – искренне, от души.

– Конечно, нет. Хотя запах, как я сказала, играл роль. Но неосознанно. – Она стала серьёзнее. – Вопрос действительно очень сложный и всеобъемлющий. Многие не задумывались и не пытались объяснить себе это, действуя наобум. По наитию. По чувству. Чаще всего люди женились друг на друге на эмоциях, ещё в период зарождения чувств, когда видели только хорошее друг в друге, потому что оба пытались понравиться. Показывали себя с лучшей стороны. А потом, когда начиналась совместная жизнь, начинали видеть и недостатки. И либо учились с ними жить, либо расставались.

Она встала, подошла к своему столу и достала откуда-то снизу ещё одну книгу – старую, потрёпанную.

– Но я когда-то нашла ответ на твой вопрос среди записей человека, который попытался рационально объяснить серьёзный выбор. Попытался создать… критерии. – Она протянула книгу мне. – Вот. Прочитай вслух. Там закладка.

14

«Твой человек»:

– может дать тебе то, чего не могут дать тебе остальные в плане положительного эмоционального отклика;

– будет нравиться тебе объективно (чем он занимается, как ведет себя, как мыслит и разговаривает);

– будет готов работать над отношениями и развиваться вместе с тобой.

15

– О чём беседуете?

В комнату внезапно зашел отец. Он посмотрел на Адану и улыбнулся:

– Кажется, мы не знакомы. Разрешите представиться – Мейт.

Он протянул Адане руку. Она ответила на его рукопожатие.

– Здравствуйте, Мейт. Меня зовут Адана.

– Вы подруга моего сына?

– Сына? А кто Ваш сын?

В комнате повисло неловкое молчание. Мне это показалось странным – обычно Адана более сообразительна. Я театрально покашлял.

– А-а-а… О-о-о… – Адана повернулась ко мне, положила руки мне на плечи и посмотрела в глаза. – Прости, ты не говорил, что был усыновлен!

– Что?? С чего ты взяла? Я не был усыновлен! Правда же?

– Конечно, – подала голос мама, – мы твои биологические родители, оба. Разве есть повод сомневаться?

Адана нежно коснулась ямочки на моём подбородке.

– Нет, конечно нет. Простите меня, – сказала Адана смущенно и слегка виновато.

Она еще раз посмотрела мне в глаза и сказала:

– У тебя очень красивые глаза, ты знаешь?

Забавно, но я никогда не считал свои глаза какими-то красивыми или необычными. Серый цвет радужки казался мне скучным и холодным. Я всегда завидовал глубокому карему цвету глаз своих родителей, в которых я всегда видел океаны любви и мудрости, но сейчас в них было что-то ещё. Злость? Или же… Страх?

16

В следующие несколько недель мы с Аданой активно изучали книги о ментальном здоровье, глотая их пачками, как я глотал успокоительные. Дни сливались в один непрерывный поток чтения, обсуждений, открытий. Мы обнаружили множество нового – о типах личности, о травмах, о детской и взрослой психологии, о неуверенности, о чувствах и эмоциях, о методах работы с тревогой и депрессией.

***

Каждый вечер, возвращаясь из больницы, Адана заезжала ко мне. Иногда мы ужинали вместе – я заказывал еду, она приносила какой-нибудь десерт. Потом садились за книги. Она брала одну, я – другую. Читали, делились мыслями, спорили, смеялись.

Чем больше мы узнавали, тем больше я убеждался в том, что двигателем прогресса раньше являлся страх смерти. Люди изобретали, строили, создавали – всё ради того, чтобы оставить след. Чтобы их помнили. Чтобы победить забвение. И в конце концов они победили саму смерть. Но вместе с ней исчезло и многое другое. В итоге институт семьи как явление перестал существовать. Вместе с любовью. Вместе с той яростной, отчаянной жаждой жизни, которая и делала жизнь ценной.

Адана больше сосредоточилась на методиках психологической помощи. Она подходила к этому профессионально, по-медицински. Каждый день заезжала ко мне после работы, проводила со мной разные тесты – на тревожность, на депрессию, на качество жизни. Мы уделяли час или два на то, чтобы она просто давала мне выговориться. Она слушала внимательно, задавала вопросы, помогала распутывать клубок мыслей и страхов.

По её совету я даже завёл дневник эмоций. Каждый вечер записывал, что чувствовал, что думал, что пугало или радовало. Поначалу это казалось глупым – зачем писать о том, что и так знаешь? Но постепенно я понял: записывать – значит осознавать. Превращать хаос чувств в упорядоченные слова.

Несколько раз Адана засыпала прямо за книгами – просто роняла голову на страницы и начинала тихо сопеть. Я аккуратно укладывал её на диван, укрывал пледом, давал выспаться. Смотрел на её спящее лицо – такое спокойное, без единой морщинки, освещённое мягким светом настольной лампы. Эта девушка всеми силами старалась помочь мне, и я очень сильно это ценил.