Боги в многоэтажках

Совсем небольшое количество времени, по историческим меркам, понадобилось человечеству, чтобы понять удивительную вещь: любой их страх, любая их боль, большинство их проблем брали свой источник в одном-единственном осознании – своей предстоящей кончины. После получения Бессмертия люди поняли, что рано или поздно они справятся со всеми трудностями. Всему обучатся. Всего достигнут. Не получилось сегодня? Не страшно – впереди вечность. У них появилось бесконечное количество шансов. Для меня же несколько шансов – уже роскошь.

Интересно, нужен ли был психолог тем людям, которые пережили утрату? Тем, кто смотрел, как умирают их близкие? Как они справлялись с этой болью? И если нужен… то как справятся мои родители с тем, что я умру?

Этот вопрос запустил в моей голове цепную реакцию. Я вскочил с дивана и метнулся к рабочему столу, где уже стоял компьютер – тонкая голографическая панель, парящая в воздухе. Пальцы задрожали, когда я начал вводить запрос в поисковую систему.

«Средняя продолжительность жизни. Смертные. Люди без Бессмертия.»

Информация находилась с трудом. Система несколько раз переспрашивала, правильно ли я ввёл запрос. Конечно неправильно – какой нормальный человек будет искать такое? Это же архаизм. Анахронизм. Данные из музейных архивов.

Наконец, на экране появилась цифра.

80 лет.

Я уставился на эти два символа. Восемьдесят. То есть мне осталось примерно пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре оборота Земли вокруг Солнца. Девятнадцать тысяч семьсот десять дней, если не учитывать високосные годы.

Моей матери восемьсот тридцать четыре года. За то время, что она уже прожила, я умер бы пятнадцать раз.

Как же это ничтожно мало.

Вот она. Настоящая паническая атака.

Она накрыла меня, как цунами. Сначала отхлынула вся кровь от лица, потом хлынула обратно, обжигая изнутри. Комната поплыла. Стены начали сжиматься, потолок опускаться. Воздух стал твёрдым, его невозможно было вдохнуть. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать – подальше от этого обречённого тела, от этой статистической погрешности.

Я едва успел добраться до дивана. Рухнул на него, свернувшись в позу эмбриона – так, наверное, я выглядел в утробе матери, до того как стал ошибкой. Колени к груди, руки обхватили голову. Из глаз хлынули неконтролируемые слёзы – горячие, солёные, бесконечные.

Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года.

Цифры пульсировали в голове в такт биению сердца.

Как было бы хорошо, если бы кто-то знал, как это вылечить. Если бы существовал тот самый психолог, который сказал бы правильные слова. Но их нет. Они не нужны миру бессмертных. А для одного-единственного смертного их не воскресят.

Не знаю, сколько я так пролежал. Может, минут двадцать. Может, час. Время потеряло значение. Когда слёзы наконец иссякли, а дыхание выровнялось до почти нормального ритма, я почувствовал странную пустоту внутри. Будто паническая атака выжгла всё – и страх, и боль, оставив только пепел.

Завтра пойду на обследование. Доктор Клэренс сказал, что мне нужно приходить ежемесячно. Нужно следить за «динамикой». За тем, как быстро я разрушаюсь.

Но сейчас… сейчас мне нужно было кое-что сделать.

Я поднялся с дивана. Ноги ещё дрожали, но держали. Посмотрел на свою новую квартиру. Мой новый дом. Моё последнее пристанище.

Белые стены смотрели на меня с безразличием вечности.

И тут меня осенило. Пока я паковал свои вещи, готовясь к переезду, я заметил то, чего раньше никогда не замечал – как же много белого цвета в нашем мире. Все привыкли к этой слепящей белизне. Этот цвет, не выражающий ничего и представляющий собой ничто, не раздражал глаз и не надоедал. Нейтральный. Спокойный. Вечный.

Но теперь он казался мне зловещим. Холодным. Мёртвым.

Белоснежным было всё – дома, одежда, автомобили, дороги, даже цветы в парках были какой-то бледной, выхолощенной версии самих себя. Даже коробки, в которые я паковал свои вещи, были белыми. Весь этот мир будто выбелили хлоркой, стерилизовали, очистили от любых пятен несовершенства.

Всё в этом мире смотрело на меня безэмоциональными слепыми зрачками.

Я достал телефон и сделал заказ. Робот-доставщик прибыл через пятнадцать минут – маленький кубический механизм на антигравитационной подушке. Он тихо пропищал, я забрал посылку. Открыл.

Краска. Чёрная, густая, в большой банке. И малярная кисть.

Я обмакнул кисть в вязкую чёрную жидкость. Она была тяжёлой, плотной, живой. Полная противоположность стерильной белизне стен.

Поднёс кисть к стене.

И провёл первую чёрную полосу по некогда идеально ровной белой поверхности.

Звука не было – только тихий шорох щетины по гладкой стене. Но визуально это было похоже на удар молнии. На разрыв в ткани реальности. Чёрная полоса прорезала белизну, как шрам.

Капли свежей краски побежали вниз неровными дорожками, оставляя за собой следы – несовершенные, живые, настоящие. Я смотрел на это контрастное всему миру тёмное пятно, и странное спокойствие разливалось по телу. Дрожь панической атаки уходила. Дыхание выравнивалось.

Я провёл ещё одну полосу. Потом ещё. И ещё.

Одна капля упала с кисти прямо на белоснежный пол моей спальни. Она растеклась маленькой чёрной кляксой на безупречной поверхности.

И я нашёл в ней ироничную схожесть с собой.

Я – чёрная капля в белом мире бессмертных. Пятно на их идеальной системе. Несовершенство, которого не должно существовать.

Но я существую.

И если уж я здесь, то хотя бы оставлю след.

6

– Паническая атака? – Доктор Клэренс поднял взгляд от голографического экрана с моими данными. На его лице читалось искреннее недоумение. – Это что ещё за ерунда?

Мы сидели в его кабинете – такой же белый, как и всё вокруг, но хотя бы с окном, через которое проникал дневной свет. На двери снаружи висела табличка «Доктор Клэренс, необолезни и аномалии». Видимо, я как раз попадал под категорию «аномалия».

– Врач, к которому я пришёл на приём, даже не слышал об этом явлении, – усмехнулся я горько. – Впрочем, как и все остальные в этом мире.

– Объясните, пожалуйста, – Клэренс придвинул кресло ближе, сложив руки на столе. Он был одним из немногих, кто действительно слушал. Не просто делал вид, а именно слушал. В его серых глазах читалось что-то похожее на профессиональное любопытство, смешанное с сочувствием.

Я вздохнул:

– Это не шутка и не моё изобретение. Это термин, применявшийся людьми двадцатых веков для данного состояния. Когда страх становится настолько сильным, что тело буквально отключается. Сердце бешено колотится, дышать невозможно, кажется, что умираешь. Что вот-вот – и всё, конец.

– Так это ж когда было, – пробормотал доктор, быстро что-то печатая на своей голографической клавиатуре. – Тысячелетия назад. Всё уж давно вылечили. От страха смерти лечились как… дайте вспомнить… ингибиторами обратного захвата серотонина? Или это было что-то другое…

– Вот только вы не учитываете один маленький нюанс, – я засучил рукав, демонстрируя пустое предплечье. – Перед вами типичный представитель древнего человека. Homo sapiens образца до изобретения Бессмертия. Я умираю так же, как и они. И я боюсь так же, как и они.

Доктор замолчал, глядя на моё предплечье. Потом медленно кивнул:

– Понимаю. – Он снова застучал по клавиатуре, на этот раз ещё быстрее. Пальцы мелькали по светящимся кнопкам с такой скоростью, что я едва успевал следить. – Так… паническая атака… расстройства тревожного спектра… лечение… фармакотерапия…

Я сидел молча, наблюдая, как он погружается в древние медицинские базы данных. Наверное, многие из этих файлов не открывались уже несколько столетий. Пыль веков, оцифрованная и забытая.

Спустя несколько минут – или это была целая вечность? – доктор Клэренс откинулся на спинку кресла и произнёс:

– Попробуем заказать для вас успокоительные. – Он потёр переносицу, устало. – Их сейчас довольно тяжело достать, так как на них нет спроса. Вообще никакого. Последний раз такие препараты заказывались… – он глянул в экран, – …около тридцати назад. После того случая с… ну, вы понимаете.

Я кивнул. Тот человек, который выбросился из окна, сломав свой аппарат Бессмертия.

– Будем надеяться, что к следующей дате вашего обследования их вам доставят, – продолжил Клэренс. – Производство нужно возобновить, это займёт время. Затем пропьёте курс, и будем наблюдать за вашим состоянием. Динамика, понимаете? Нам нужна динамика.

– Понимаю, – ответил я, хотя на самом деле не очень понимал. Какая может быть динамика у человека, который неизбежно движется к смерти?

– Если снова почувствуете приближение панической атаки, – добавил доктор, делая последние пометки в моей карте, – попробуйте дыхательные упражнения. Медленный вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. И ещё… – он замялся, – постарайтесь найти что-то, что вас отвлекает. Занятие. Хобби. Может быть… друга.

Друга. У меня нет друзей. Как может смертный дружить с бессмертными? Мы живём в разных временных масштабах. Для них год – это мгновение. Для меня – почти два процента оставшейся жизни.

– Спасибо, доктор, – я встал со стула. – До встречи через неделю.

– Держитесь, – сказал он мне вслед, и в его голосе я услышал что-то настоящее. Не профессиональное участие, а именно человеческое сочувствие.

Может быть, даже бессмертные способны на сострадание.

***

Я вышел из кабинета в длинный белый коридор больницы. Мои шаги гулко отдавались от стен и потолка. Люминесцентные лампы гудели монотонно, создавая ощущение нереальности происходящего.

Немного в расстроенных чувствах – так, наверное, можно было описать моё состояние. Да, здорово, что дело сдвинулось с места. Что мне, возможно, хоть немного облегчат мою участь. Что есть хоть какой-то план действий, пусть и призрачный.

Но почему-то на душе было тоскливо.

Я шёл по коридору, машинально поглядывая по сторонам. Медсёстры в белых халатах скользили мимо, словно призраки. Пациентов почти не было – зачем им больница, если их тела сами себя чинят? Может, кто-то сломал руку или ногу, и ему нужна была помощь, чтобы кости срослись правильно. Мелочи. Временные неудобства на фоне вечности.

Я добрался до регистратуры. Остановился, оглядываясь. Где-то здесь, в один из прошлых визитов, я видел…

Но её не было.

Аданы не было ни у стойки, ни в коридоре, ни в соседних помещениях, в которые я мог заглянуть. Я медленно побрёл к выходу, и странное разочарование свинцом осело в груди.

Я был раздосадован тем, что не встретил ту девушку с синими глазами.

Почему это было так важно? Мы же виделись всего один раз. Она просто делала свою работу – брала анализы, шутила, чтобы разрядить обстановку. Ничего особенного. Обычная медсестра, каких тысячи.

Но почему тогда её образ не выходил у меня из головы? Почему, глядя на небо из окна своей новой квартиры, я думал о цвете её глаз? Почему так хотелось услышать её голос ещё раз, увидеть эту лёгкую, чуть насмешливую улыбку?

Может быть, доктор Клэренс прав. Может быть, мне нужен друг.

Или что-то большее.

Одноместная капсула такси бесшумно подлетела к выходу из больницы. Я сел в неё, растворившись в мягком белом кресле, и отдал голосом команду:

– Домой. Через Сектор Пять.

Сектор Пять – это где находится большая городская библиотека. Мама говорила, что соберёт для меня материалы о древних людях. Может, они уже готовы. Может, в тех архивах я найду ответы на вопросы, которые даже не знал, как сформулировать.

Капсула плавно поднялась в воздух и понеслась по воздушным коридорам города. Я смотрел в окно на белые здания внизу, на белые дороги, на белые капсулы других пассажиров.

А в голове всплывало изображение чёрных полос на стене моей квартиры.

И тёмно-синие глаза, цвета предзакатного неба.

Одноместная капсула бесшумно подлетела прямо к выходу. Я сел в нее и снова посмотрел на безукоризненно ровные белые стены больницы. Психологическое здоровье. Когда-то это было тоже частью медицины. Теперь это атавизм. Я отдал голосом команду такси, чтобы совсем немного изменить маршрут. Необходимо обратиться к архивам матери и больше узнать о том, чем занимались психологи.

7

Капсула опустилась у знакомого здания. Сектор 7, Блок 15, Здание 2 – дом, где я вырос. Где провёл все свои двадцать шесть лет. Который ещё вчера называл домом.

А теперь это просто адрес.

Я подошёл к двери квартиры, которую ещё совсем недавно считал своим домом, и приложил палец к сканеру замка. Тихий писк, голубая вспышка света, щелчок – и дверь открылась. Моя биометрия всё ещё была в системе. Всё ещё разрешён доступ.

Интересно, когда я умру, мой отпечаток всё ещё будет в системе? Или она его удалит автоматически, как только сердце остановится? Сотрёт последнее свидетельство того, что я существовал?

Я вошёл внутрь. Всё было таким же, как вчера, но казалось чужим. Будто я вернулся в музей своего детства. Белые стены помнили, как я учился ходить, говорить, читать. Этот пол хранил отпечатки тысяч моих шагов. Но всё это было в прошлом. Я больше не принадлежал этому месту.

Голоса доносились из кабинета. Я направился туда.

Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь и увидел родителей. Они сидели за массивным столом, заваленным голографическими экранами и несколькими настоящими бумажными книгами – редкость в наши дни. Мама что-то быстро печатала, отец склонился над древним фолиантом.

Сколько себя помню, на их предплечьях всегда были аппараты Бессмертия. Эти устройства были настолько привычной частью их тел, что я воспринимал их как естественное продолжение руки – как локоть или запястье. Но я никогда не задумывался о том, что у меня его может не быть. Это было немыслимо. Как если бы я родился без сердца или лёгких.

Но я родился без Бессмертия.

И это оказалось фатальным.

– О, привет, – услышав мой голос, отец выпрямился и взглянул на меня. – И ты здесь.

Мейт. Моему отцу почти девятьсот лет, но выглядит он максимум на тридцать пять. Высокий, с правильными чертами лица, тёмными волосами и проницательными карими глазами. Всегда спокойный. Всегда рассудительный. Учёный до мозга костей.

– Привет, сын, – он встал из-за стола и приблизился ко мне. – Аделаида рассказала мне о том, что случилось. Как прошло обследование?

Мама тоже подняла голову. Её глаза были красноватыми. Она, видимо, плакала недавно, но старалась не показывать.

– Заставил доктора вспомнить давно забытые знания о психологии, – я попытался улыбнуться, но получилось кисло. – Он заказал мне успокоительные. Необходимо возобновить производство специально для меня. Представляешь?

– Это хорошо, – кивнул отец. – Значит, есть способ облегчить твоё состояние.

– А вы чем занимаетесь? – я кивнул на завал документов и книг на столе.

– Пытаемся найти полезную для тебя информацию о древних людях, – ответила мама тихо. – О том, как они жили. Как справлялись. Как находили смысл в… в ограниченном времени.

– То есть смертных, – я произнёс слово, которого они избегали. – Так и говорите – смертных.

Повисла неловкая пауза.

– Как насчёт помочь мне найти способ подключить Бессмертие? – вырвалось у меня. – Вместо того чтобы рыться в древних архивах, может, стоит искать лазейки в системе? Исключения? Способы обойти запрет?

Родители многозначительно переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Сожаление? Вина? Или принятие неизбежного?

Отец подошёл ближе ко мне. Положил свои руки на мои плечи – тяжёлые, тёплые, реальные. Посмотрел мне в глаза:

– Я думаю, нам лучше сосредоточиться на том, как помочь тебе достойно прожить эту жизнь в случае, если способ получить для тебя Бессмертие мы не найдём.

Слова упали между нами, как каменная плита.

В случае если не найдём.

Не «когда найдём». Не «мы обязательно найдём». А «если не найдём».

Он уже смирился. Он уже принял, что я умру.

Мать закрыла руками рот. Из её горла вырвался сдавленный всхлип. Она вскочила из-за стола и пулей вылетела из комнаты, даже не глядя на меня. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком.

Но, несмотря на закрытую дверь, несмотря на толстые стены этой квартиры, я всё ещё слышал её рыдания. Глухие, надрывные, полные боли, которую она копила восемь столетий, ни разу не испытав ничего подобного.

– Отец, – я высвободился из его рук, отступил на шаг. – Скажи мне честно. Как так получилось, что я появился на свет? Ты ведь тоже учёный-антрополог, как и мама. Вы должны были понимать последствия.

Мейт вздохнул. Вернулся к столу, оперся о него руками.

– Всё верно. Каждый в нашем мире является профессионалом в своём деле. Каждый человек выполняет свою функцию на благо общества, как и мы с твоей мамой. Мы изучаем прошлое человечества, чтобы помнить, откуда мы пришли. Чтобы не повторять ошибок.

Он помолчал, подбирая слова.

– Тысячелетиями назад, когда человечество было смертно, люди самостоятельно принимали решение о том, чтобы завести ребёнка. Это было естественно. Инстинктивно. Также мы выяснили в ходе исследований, что сам процесс зачатия доставлял им удовольствие. Физическое, эмоциональное. Это было частью человеческой природы.

Я молча слушал, и с каждым словом что-то внутри меня холодело.

– За наши прожитые годы нам стало всё привычно, – продолжал отец, не глядя на меня. – Мало чем нас можно удивить, а тем более порадовать. Когда живёшь вечно, всё повторяется. Всё становится скучным. Предсказуемым. И мы с твоей мамой… мы хотели попробовать что-то новое. Испытать то, чего не испытывали. В итоге, мы изучили тонну материалов о том, как происходило воспроизводство населения раньше. Изучили все аспекты – физиологические, психологические, социальные. А потом… приступили к делу на практике.

– Получается, – голос мой прозвучал странно ровно, – вы хотели получить удовольствие от чего-то нового? От эксперимента?

– Именно, – кивнул отец. – Это также было необходимо ради научного интереса. Понимаешь, никто в современном мире не проходил через естественную беременность и роды. Это был уникальный шанс изучить процесс изнутри.

– Вы получили удовольствие? – спросил я, и каждое слово обжигало горло.

Отец наконец посмотрел на меня:

– И да, и нет. Сам процесс зачатия был… интересным. Необычным. Но вынашивание ребёнка и роды оказались долгим и мучительным процессом для твоей мамы. Намного более сложным, чем мы предполагали. Её тело боролось с беременностью – Бессмертие пыталось отторгнуть плод, воспринимая его как аномалию. Девять месяцев она страдала. А роды… – он покачал головой. – Я думал, она не выживет. Но мы узнали много нового. И, в конце концов, подарили тебе жизнь.

– Спасибо, – я усмехнулся горько. – Вы подарили мне смерть.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые.

В этот момент в кабинет вернулась мама. Глаза её были красные и опухшие, лицо мокрое от слёз. Но она пыталась взять себя в руки. Держаться. Быть сильной.

Но я был вне себя от ярости и досады.

Я только что узнал правду. Что я – не плод любви. Не желанный ребёнок. Просто результат их научного интереса. Эксперимент. Попытка развеять скуку бессмертия чужой ценой.

Моей ценой.

Я исподлобья кинул взгляд на маму и спросил, вкладывая в слова весь яд, на который был способен:

– Хороший был эксперимент?

Ответа дожидаться не стал. Да и незачем – это ничего не изменит. Я не могу перестать существовать. Не могу отменить свое рождение. Не могу вернуть им их научное любопытство обратно и сказать: «Знаете что, не надо было.»

Я поторопился покинуть этот дом. Не мой дом. Их дом. Дом, где меня создали, как лабораторную работу.

Я уже почти дошёл до двери, когда почувствовал, что кто-то схватил меня за руку. Обернулся – мама. Её лицо было искажено болью.

– Погоди, – прошептала она. – Возьми это.

Она протянула мне книгу. Настоящую, бумажную. Потрёпанную временем.

– Бумажная? – я взял её, ощущая шершавость обложки. – Довольно старомодно, хотя я не удивлён.

Слова на обложке гласили: «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти».

– Что-то старое? – спросил я тише.

– Что-то смертное, – ответила мама.

– Что-то хрупкое, – добавил я, проводя пальцами по пожелтевшим страницам.

Мы посмотрели друг на друга. И, несмотря на всю мою злость, несмотря на обиду и боль, я увидел в её глазах что-то настоящее. Не научный интерес. Не любопытство исследователя.

Страх. Самый настоящий, животный страх потери.

Может быть, я был для них экспериментом в начале. Но не сейчас. Не больше.

Мы с мамой грустно улыбнулись друг другу – кривые, болезненные улыбки людей, которые знают, что время их вместе ограничено.

И я ушёл к себе, сжимая книгу о смерти, как спасательный круг.

8

Неделя пролетела в размытом тумане. Дни сливались в одно бесконечное ожидание, ночи – в борьбу с кошмарами, в которых я задыхался, тонул, падал в бездну. Книга, которую дала мама, лежала на столе нетронутой. Я не мог заставить себя открыть её. Ещё не был готов смотреть в солнце.

И вот я снова в кабинете доктора Клэренса. Белые стены. Запах антисептика. Тихое гудение медицинского оборудования.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, проверяя показания датчиков, которые он только что снял с моего тела.

– Как будто бы умираю, – ответил я, и это прозвучало как шутка, но на самом деле не было ей.

Доктор Клэренс поднял взгляд, оценивая, серьёзно ли я говорю или просто пытаюсь разрядить обстановку. Решил, что второе. Снова уткнулся в голографический экран с моими биометрическими данными.

– Физические показатели в порядке, – произнёс он после паузы. – Немного учащён пульс, но это не критично. Возможно, волнуетесь. – Он отложил планшет и посмотрел на меня с чем-то похожим на удовлетворение. – И у меня хорошие новости. Пришли ваши успокоительные.

– Здорово, – я выдохнул с облегчением, которого не ожидал почувствовать. – Спасибо.

Доктор открыл ящик своего стола и достал несколько маленьких коробочек. Они выглядели древними – не современными гладкими контейнерами, а настоящими картонными упаковками с выцветшими надписями. Он протянул мне небольшую бумажку с написанными от руки – от руки! – инструкциями, и эти коробочки.

Я вгляделся в надписи на них. «Валериана». «Пустырник». И ещё какая-то, где большая часть текста стёрлась временем – можно было разобрать только «…акс».

– Принимать строго следуя вот этому рецепту, – доктор постучал пальцем по бумажке. – Не больше и не меньше. Эти препараты не производились столетиями, мы не знаем, какие могут быть побочные эффекты при длительном применении.

– Впечатляюще, – пробормотал я, разглядывая древние коробочки. В руках у меня была история. Лекарства, которыми лечили страх люди, жившие тысячелетия назад. Люди, которые все давно мертвы.

Скоро я присоединюсь к ним.

– Пусть коробочки Вас не смущают, – сказал Клэренс, определив эмоцию на моём лице как сомнение. – Да, они старые, но лекарства в них новые, можете не сомневаться. Также на фармацевтическом заводе просили уточнить, могут ли они следующие поставки этих лекарств для вас делать в баночках, как остальные современные лекарства? Боятся, что коробочек из раритетных запасов у них не хватит.

– Да, конечно. Я и не просил, чтобы лекарства и внешне выглядели «как в старину».

– Прекрасно, прекрасно! А теперь давайте отправим их на ваш адрес, – заулыбался доктор, уже стуча по клавиатуре. – Я заказал сразу ящик. Жизнь – штука долгая, и неизвестно, сколько вам их ещё принимать.

Жизнь – штука долгая.

Интересно, он сказал это намеренно или просто автоматически? Для него, бессмертного, жизнь действительно долгая. Бесконечная. А для меня… для меня она ужасающе коротка.

В кабинет въехал робот-курьер – такой же кубический механизм, какой привозил мне краску. Доктор аккуратно сложил в его отсек мои лекарства. Судя по количеству коробочек – их было штук пятнадцать-двадцать – он чересчур оптимистично настроен по поводу продолжительности моей жизни.

Или, может быть, реалистично? Может, пятьдесят четыре года – это действительно много времени, чтобы перепить гору успокоительных?

Наконец, Клэренс захлопнул крышку отсека. Робот довольно запиликал и покатился из кабинета, бесшумно скользя по белому полу.

– Не пейте всё сразу, – предупредил доктор, и в его голосе прозвучала настоящая забота. – Внимательно прочитайте инструкцию. Говорю вам как специалист с многолетним опытом, – добавил он с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить атмосферу. – Если почувствуете себя нехорошо, приходите на приём, не дожидаясь даты следующего обследования. В любое время. Хорошо?