Боги в многоэтажках

Боги в многоэтажках

Элиза Ойер

© Элиза Ойер, 2026

ISBN 978-5-0069-7049-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

– Я очень сожалею, но мы не можем подключить Вам Бессмертие.

Слова доктора повисли в воздухе стерильного кабинета. Я уставился на его лицо – спокойное, безэмоциональное, будто он сообщил о незначительной технической неполадке, а не о смертном приговоре.

– Я умру? – услышал я собственный голос откуда-то издалека.

Доктор поправил очки на переносице. За его спиной на белой стене мигал монитор с моими биометрическими данными – все показатели в норме. Идеально здоровый организм, обречённый на разрушение.

– Доктор, пожалуйста, постарайтесь войти в наше положение… – голос матери дрожал так, будто она впервые за восемьсот с лишним лет почувствовала настоящий страх.

Её слова доносились эхом, размытым и нереальным. Известие о том, что я стану первым человеком за несколько тысяч лет, который обречён на смерть, прошлось разрядом тока по всему телу, добравшись до самого мозга. Пальцы рук онемели. Я вцепился в подлокотники кресла – единственное, что казалось реальным в этом кошмаре. В ушах стоял громкий звон, заглушающий всё остальное. Лишь откуда-то будто бы издалека, сквозь плотную вату, еле доносились слова доктора и моей родительницы.

– Женщина, послушайте…

– Аделаида. Аделаида Вонг, – поправила мать, и в её голосе прорезались стальные нотки. Даже в такой момент она не могла позволить себе потерять лицо.

– Аделаида, – доктор произнёс её имя с подчёркнутым терпением, будто объяснял простую истину особенно непонятливому ребёнку. – Вы не являетесь сотрудником отдела по воспроизводству населения, так?

– Да, но у нас уже несколько сотен лет никто не умирал по естественным причинам. Отдел по воспроизводству населения бездействует… – В её словах звучала отчаянная надежда, будто этот аргумент мог что-то изменить.

– Потому что его услуги на данный момент не требуются, – отрезал доктор. Он откинулся на спинку кресла, и кожа заскрипела. На его предплечье поблёскивал аппарат Бессмертия – компактное устройство размером с крупные наручные часы, врастающее прямо в кожу. Я невольно посмотрел на своё пустое предплечье. – Ваш сын рождён незаконно, а значит, его присутствие в мире не имеет никакой практической пользы для общества.

Доктор сделал паузу, давая словам осесть.

– В мире для идеального порядка определено чёткое количество населения – ровно шесть миллиардов человек, и ни головой больше. Ресурсы рассчитаны. Система совершенна. Каждый выполняет свою функцию. А ваш сын… – он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения, только констатация факта, – …является статистической погрешностью.

Статистическая погрешность. Вот что я такое.

– Так избавьтесь от меня, – услышал я свой голос. Он прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё сжималось в болезненный узел.

Мать и доктор одновременно обернулись. В тесном белоснежном кабинете с одним столом и компьютером словно потемнело, будто мои слова как-то могли повлиять на освещение.

– Что ты такое говоришь? – мама побледнела так, что я впервые заметил, как идеально гладка её кожа, не тронутая временем. – Ты же знаешь закон – нельзя отнимать жизнь, иначе у тебя отнимут Бессмертие.

– Твои слова не очень-то успокаивают, мама. – Я попытался усмехнуться, но получилась жалкая гримаса. – Ты же слышала доктора – я обречён.

Повисла тишина. Даже климат-контроль в кабинете, казалось, прекратил подачу воздуха.

– Я не нужен обществу. – Каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивал их из горла пинцетом. – Моя жизнь не имеет смысла.

– Уверена, мы найдём выход. – В голосе матери появилась та решительность, с которой она, наверное, отстаивала свои научные теории перед скептиками. Но сейчас это звучало как заклинание, которое она повторяла, чтобы убедить саму себя.

– Жен… Аделаида, сожалею, но получить Бессмертие для Вашего сына не… – начал было доктор, но мать оборвала его резким жестом руки.

– Найдём, – произнесла она жёстко, и доктор замолчал, хотя в его глазах промелькнуло раздражение.

Я поднялся со стула. Ноги не слушались, но держали. Механически, будто не своими руками, я взялся за дверную ручку.

– Пожалуй, я пойду.

Не оборачиваясь, я вышел из кабинета. Коридор больницы тянулся передо мной бесконечной белой трубой. Белые стены, белый пол, белый потолок. Свет от ламп отражался в глянцевых поверхностях, создавая ощущение, что я иду сквозь снег. Где-то далеко раздавались голоса, шаги, попискивание медицинского оборудования – звуки жизни, которая продолжалась, равнодушная к моей личной трагедии.

Я больше не мог выносить это. Стены давили на меня, потолок опускался всё ниже, воздух густел. Мне нужно было подышать. Нужно было выбраться из этого стерильного саркофага.

Каким-то образом я оказался на улице. Солнце било по глазам немилосердно ярко. Я попытался вдохнуть, но воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Грудь сдавило железным обручем. Вдыхать становилось всё сложнее, а звон в ушах – всё громче, пронзительнее, будто тысячи сирен завыли одновременно.

Я остановился, схватился за гладкую белую стену здания. Она была тёплой от солнца, но эта теплота казалась чужой, отталкивающей.

Никто из моих знакомых не умирал и не видел смерть. Люди уже и забыли, что это такое. Смерть стала мифом, сказкой, которой пугали в древних книгах. А теперь она вернулась. За мной. И видимо, моя судьба – напомнить всем, что она всё ещё существует.

Реальность начала отдаляться, расплываться по краям. Земля уходила из-под ног, будто я стоял на палубе корабля в шторм. Или это я уходил от земли? Взлетал? Падал?

Я что, уже покидаю этот мир?

Эта мысль была последней, прежде чем тьма поглотила меня целиком.

2

Какой яркий свет.

Я моргнул, пытаясь защититься от ослепительной белизны, заливающей всё вокруг. Веки будто налились свинцом – их было невыносимо тяжело поднимать. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Всё тело ныло тупой, навязчивой болью, будто меня переехал грузовик.

– Я в раю?

– Смотря что ты называешь «раем», – донёсся до меня мягкий женский голос с лёгкими нотками иронии. – Если рай – лучшее место на Земле, где о тебе заботятся и выполняют все желания, то спешу тебя разочаровать.

Я прищурился и наконец смог разглядеть источник голоса. Передо мной стояла девушка – симпатичная, со светлыми локонами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она что-то сосредоточенно записывала в электронной карточке пациента, время от времени поглядывая на монитор надо мной. На ней была форма медсестры – всё тот же безликий белый цвет, но на её фигуре даже этот стерильный наряд выглядел… иначе. На груди поблёскивал бейдж с именем «Адана».

Но больше всего меня поразили её глаза. Тёмно-синие, цвета вечернего неба перед самым закатом. Они смотрели на меня несколько секунд с каким-то странным выражением – не жалостью, нет, скорее… любопытством? Сочувствием?

– Хотя я очень постараюсь, чтобы тебе здесь было комфортно, – добавила она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

Медсестра отошла от кровати, её шаги были почти неслышны на идеально чистом полу. Она открыла дверь палаты, выглянула в коридор:

– Заходите, очнулся.

В палату вошла мама. Её лицо было бледным, черты заострились, под глазами залегли тени – впервые за всю мою жизнь она выглядела… усталой. Неужели бессмертные тоже могут уставать?

– Ты потерял сознание, – произнесла она, и в её голосе звучало что-то, чего я не мог определить. Вина? Страх?

Я попытался приподняться, но тело не слушалось. Адана мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, укладывая обратно.

– Хорошо, что рядом с больницей, а? – я попытался пошутить, но голос предательски дрожал.

– Перестань. – Мама подошла ближе, её пальцы сжались на спинке стула рядом с кроватью. – Что случилось?

– А ты сама как думаешь? – вырвалось у меня резче, чем я хотел.

Повисло неловкое молчание. Были слышны только звуки биометрических аппаратов, считывающих данные моего состояния в реальном времени – тихое, ритмичное тиканье, которое обычно не замечаешь, пока не воцарится полная тишина. Мама смотрела на меня, я смотрел в потолок. Адана тактично отвернулась, делая вид, что проверяет показания приборов.

– Я могу идти? – наконец нарушил я молчание.

– Не торопись. – Мама выдохнула, и я услышал, как она старается взять себя в руки. – Сейчас Адана возьмёт у тебя несколько анализов, и если всё будет в порядке, то мы с тобой вместе поедем домой. Тебе надо беречь себя.

– Зачем? – слово вылетело само, прежде чем я успел его остановить.

– Что значит «зачем»? – в голосе матери прозвучало непонимание, граничащее с отчаянием. – Ты не слышал, что сказал доктор?

Что-то внутри меня взорвалось. Вся накопившаяся за день боль, страх и бессилие вырвались наружу:

– Думаешь, если бы я не слышал, оказался бы здесь? – Я резко сел, игнорируя головокружение. – А ты сама слышала его слова? В моей жизни нет необходимости! Я – статистическая погрешность, мама! Ошибка в системе! Сбой! Меня просто… не должно существовать!

Голос сорвался на последних словах. Мама побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но…

– Так я могу не брать анализы? – неожиданно вклинилась в наш разговор Адана.

Мы оба обернулись к ней. В её тёмно-синих глазах светились искорки лукавства, а на губах играла лёгкая улыбка – настолько неуместная в этой напряжённой ситуации, что я на мгновение опешил.

– Что Вы такое говорите??? – выдохнула мама, и я увидел, как на её лице промелькнуло возмущение.

– Тише, мама, она шутит, – я не удержался и усмехнулся.

И правда – что-то в этой неожиданной реплике, в этих искрящихся глазах разрядило атмосферу. Напряжение спало, будто кто-то открыл клапан и выпустил накопившееся давление.

– А она забавная, эта сестричка, – пробормотал я, глядя, как Адана, не теряя невозмутимого выражения лица, готовит инструменты для забора анализов. – Юмор сейчас как никогда кстати.

Мама тихо фыркнула – звук, который я не слышал от неё уже много лет.

– Кажется, что сейчас это лучшее лекарство, – согласился я сам с собой, и Адана одарила меня быстрым, тёплым взглядом поверх медицинских приборов.

И в этом взгляде было что-то… обнадёживающее. Будто она говорила: «Всё будет хорошо. Я помогу тебе справиться.»

Может быть, я и правда попал в рай. Просто совсем не в тот, о котором думал.

3

Мне сделали все анализы и не нашли ничего особенного.

Врачи – целая вереница белых халатов с одинаково бесстрастными лицами – несколько раз допрашивали меня о том, что случилось. Один за другим они заходили в палату, проверяли показания приборов, хмурились, перепроверяли, снова хмурились. Каждый задавал одни и те же вопросы, будто надеялся услышать другой ответ.

Повторять снова и снова, что я – первый за многие тысячелетия человек, которому не поставили Бессмертие, было, мягко говоря, неприятно. Каждый раз эти слова царапали горло, как битое стекло. Несколько раз я даже был близок к тому, чтобы снова потерять сознание – в висках стучало, перед глазами плыли чёрные пятна, дыхание сбивалось. Но примерно раз на восьмой или десятый я начал просто произносить свой «диагноз» как вызубренный стих, механически, отстранённо, будто говорил не о себе.

«Мне двадцать шесть лет. Я рождён вне системы воспроизводства населения. Мне отказано в установке аппарата Бессмертия. Я смертен.»

Слова превратились в мантру, в заклинание, которое я повторял, чтобы не сойти с ума от их значения.

Ангелы в белых халатах только пожимали плечами – они не сталкивались с теми симптомами, которые я описал. Паническая атака. Потеря сознания от эмоционального потрясения. Страх смерти. Всё это было для них лишь теоретическими терминами из древних медицинских справочников, пылящихся в электронных архивах. Никто из них не видел этого вживую. Никто не знал, как это лечить.

На всякий случай записали меня на ежемесячное обследование. Доктор Клэренс – пожилой мужчина с проницательными серыми глазами, который, казалось, был единственным, кто действительно пытался мне помочь, – объяснил план:

– Будем наблюдать за динамикой. Если всё будет хорошо, со второго месяца будете приходить раз в месяц или если снова что-то случится. – Он помолчал, затем добавил тише, почти сочувственно: – Держитесь. Мы постараемся помочь вам прожить… как можно дольше.

Как можно дольше. Не «счастливо». Не «полноценно». Просто дольше.

***

Мы ехали с мамой в двухместном такси. Оно походило на прозрачную капсулу из какого-то прочного, идеально чистого материала. Сквозь него был виден весь город – бесконечные белые здания, геометрически правильные кварталы, идеальные дороги. Всё выглядело как архитектурный макет, а мы будто полезные микроорганизмы, движущиеся по чьему-то пищеводу в сторону дома.

В такси было очень тихо – никаких механических звуков изнутри, и шум снаружи тоже не проникал в салон. Здесь только два кресла, обтянутых мягким белым материалом, и голографический экран с разными датчиками и картой маршрута, парящий перед нами в воздухе. Капсула плавно огибала углы, поднималась и опускалась по воздушным коридорам – движение было настолько плавным, что казалось, будто мы не едем, а парим.

Я смотрел в окно, пытаясь не думать. Мимо проплывали другие капсулы – одноместные, двухместные, изредка четырёхместные для каких-то официальных делегаций. В каждой сидели люди с такими же бесстрастными лицами. Никто не смотрел по сторонам. Никто не удивлялся. Всё было привычно, обыденно, скучно.

Тишину прервала мама:

– Паническая атака.

– Что? – я не сразу понял, о чём она.

– Я читала об этом. – Мама не отрывала взгляда от голограммы с картой, но по тому, как напряглись её плечи, я понял, что говорить ей нелегко. – В далёкой древности у людей бывало такое состояние, как у тебя сегодня, и до второго тысячелетия нашей эры многие стеснялись об этом говорить. Считалось чем-то постыдным, признаком слабости.

Я повернулся к ней. В профиль она выглядела строго, почти отстранённо, но я заметил, как дрогнули её губы.

– То есть я – древний человек? – я попытался пошутить. – Представитель вымирающего вида? Музейный экспонат?

– И да, и нет. – Мама наконец посмотрела на меня, и в её глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Боль? Раскаяние? – Сегодня у тебя был очень тяжёлый день. Боюсь, ты ещё не раз столкнёшься с ситуациями, когда никто из ныне живущих не сможет тебя понять. Никто, кроме…

Она не закончила фразу, но я понял. Никто, кроме мёртвых.

– Замечательно… – пробормотал я, снова отворачиваясь к окну.

– И поэтому тебе необходимо узнать о том, как жили люди до Бессмертия, – продолжила она с той решительностью, которую я в ней знал. Мама-учёный, мама-исследователь брала верх над мамой-родительницей. – Как они справлялись со страхом. Как находили смысл в своей короткой жизни. Как любили, зная, что потеряют друг друга.

– И как же они жили? – спросил я устало. – Вот так, постоянно борясь с паническими атаками? В вечном страхе? Считая каждый день, каждый час?

– Сейчас об этом сложно сказать, так как о психологическом состоянии людей того времени осталось очень мало записей. – Мама задумалась, её взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы капсулы, за пределы города. – Большая часть была уничтожена или утеряна во время Великого Перехода. Люди так спешили забыть о смерти, что уничтожили почти всё, что напоминало о ней. Но я поищу в своих архивах и обязательно постараюсь тебе помочь.

– Повезло, что ты историк, – я попытался улыбнуться.

– И антрополог, – добавила она, и в её голосе промелькнула привычная гордость профессионала.

– Жаль, что не сотрудник отдела по воспроизводству населения, – вырвалось у меня.

Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто её стёрли. Она резко отвернулась, и я увидел, как дрогнули её плечи.

Шутка оказалась неудачной. Очень неудачной.

Весь оставшийся путь до дома мы ехали в полной тишине. Я смотрел в окно, мама – в голограмму. Капсула плавно скользила по воздушным коридорам, огибала здания, поднималась всё выше и выше. Город под нами выглядел как идеально выстроенная шахматная доска – белые здания, белые дороги, белые площади. Даже деревья в парках были какими-то слишком правильными, будто их подстригали по линейке.

И только на горизонте, там, где белизна города встречалась с синевой неба, было что-то настоящее. Что-то живое.

Капсула начала снижаться к нашему дому, и я подумал: а может быть, там, за горизонтом, есть место и для таких, как я?

4

Домой мы вернулись, не проронив ни звука, и молча стали ужинать.

Стол был накрыт как обычно – минималистично и функционально. Белая посуда на белой скатерти, два стакана с водой, тарелки с едой, которую доставил робот-курьер. Питательная, сбалансированная, абсолютно безвкусная. Еда как топливо, не более. Я механически отправлял ложку за ложкой в рот, не чувствуя ничего. Мама напротив жевала ещё медленнее, будто каждое движение челюстью требовало от неё невероятных усилий.

Она сидела в полной задумчивости, её взгляд был устремлён куда-то мимо меня, сквозь меня. Пальцы правой руки машинально поглаживали аппарат Бессмертия на предплечье – жест, который я замечал за ней с детства, когда она о чём-то сильно переживала.

Пока я разливал нам чай – единственное, что имело хоть какой-то вкус в этом доме, – она внезапно встала из-за стола и ушла в свой кабинет. Дверь за ней закрылась почти бесшумно, но в этой тишине звук показался мне громом. Я остался один, глядя на дымящиеся чашки и недоеденный ужин.

Через пару минут мама вернулась. В руках она сжимала что-то небольшое, похожее на металлическую карточку или визитку.

– Это тебе, сын, – её голос дрожал.

Она протянула мне карту. Это оказался физический ключ от квартиры, которые есть только у владельцев. В её глазах стояли слёзы – настоящие слёзы, которые вот-вот готовы были пролиться. Никогда раньше не видел её такой. За восемьсот с лишним лет своей жизни она, должно быть, забыла, как плакать. А теперь вспомнила. Из-за меня.

– Выселяешь меня? – я попытался пошутить, но шутка вышла кривой, горькой.

– Мы с твоим отцом решили, что тебе нужно будет собственное пространство, когда тебе поставят Бессмертие, – начала она, и голос её становился всё тише. – Поэтому сегодня Мейт переехал ко мне. Мы готовились к этому моменту, откладывали, планировали… Знаю, тебе всего лишь двадцать шесть лет и ты совсем ещё дитя…

– По вашим меркам, – перебил я, разглядывая ключ в своей ладони. Он был удивительно тяжёлым для такой маленькой вещи. – Тебе ведь уже восемьсот тридцать четыре.

– По нашим меркам, верно, – эхом откликнулась она. Пауза. Затем, совсем тихо: – Но ты взрослее многих тысячелетних, сын. Ты знаешь то, чего они забыли или никогда не знали.

Я поднял на неё взгляд. Слеза скатилась по её щеке – одна, медленная, будто она забыла, как это делается.

– Не волнуйся, вы с отцом меня всему обучили, – сказал я, пытаясь придать голосу уверенность, которой не чувствовал. – Я справлюсь.

– Именно поэтому я и отпускаю тебя в свободное плавание. – Она сделала шаг вперёд и неожиданно обняла меня. Её руки были холодными, она пахла стерильностью лаборатории и чем-то ещё – старыми книгами, наверное. – Но помни, что мы всегда рядом. Всегда. Даже когда…

Она не закончила фразу. Не нужно было. Я понял: даже когда тебя не станет.

Я взял ключ. Карточка считала мой отпечаток и на ней засветился адрес: Сектор 7, Блок 15, Здание 3, Квартира 1604.

– Соседний дом, – прочитал я вслух.

– Да. – Мама отступила на шаг, быстро вытерла глаза. Учёный снова взял верх над матерью. – Мы хотели, чтобы ты был близко. На случай если… если понадобится помощь.

На случай если мне станет плохо. На случай панической атаки. На случай если я начну умирать.

– Поможешь собраться? – спросил я, сжимая ключ в кулаке так сильно, что витиеватая бородка впилась в ладонь.

– Конечно, – она попыталась улыбнуться. – У тебя не так много вещей. Мы справимся быстро.

***

Мы собирали мои вещи в тишине, нарушаемой только шорохом одежды и скрипом открывающихся ящиков. Комната, в которой я прожил все свои двадцать шесть лет, опустошалась на глазах. Книги – в коробку. Одежда – в другую. Немногочисленные личные вещи – в третью. Моя жизнь умещалась в пять белых коробок стандартного размера.

– Ты знаешь, – вдруг сказала мама, складывая мои футболки, – в древности люди проводили целые ритуалы, когда дети покидали родительский дом. Это называлось «взросление». Был страх, но была и радость. Начало новой жизни.

– Начало конца старой, – пробормотал я, запечатывая коробку.

– Или начало настоящей, – тихо возразила она.

Я посмотрел на неё. Она стояла, прижимая к груди мою детскую фотографию – единственную, которая у нас была. На ней мне было пять лет, я смеялся, пытаясь поймать мыльный пузырь. Тогда я ещё не знал, что я – ошибка системы.

– Можно я оставлю её себе? – спросила мама.

– Конечно, – ответил я. – Мне она всё равно не пригодится.

Она сжала фотографию сильнее, и я увидел, как снова дрогнули её губы. Но она не заплакала. Взяла себя в руки, как всегда.

Робот-грузчик, маленький кубический механизм на антигравитационной подушке, бесшумно въехал в комнату и начал загружать коробки. Одна, вторая, третья. Моя жизнь исчезала в его грузовом отсеке.

– Пойдём, – сказала мама. – Я помогу тебе всё разобрать и устроиться.

Мы вышли из квартиры. Я обернулся на пороге – посмотреть в последний раз на дом, где вырос. Белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильно. Пусто. Будто меня здесь никогда и не было.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком

5

Небольшая однушка на шестнадцатом этаже стала моим новым миром. Мама ушла час назад, оставив меня наедине с пятью коробками и тишиной, которая звенела в ушах. Я стоял посреди пустой комнаты – белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильность, как в той больнице. Как в морге, наверное, хотя я никогда не видел морга. Их уже несколько тысячелетий как нет.

Несмотря на то, что я переехал совсем недалеко, окон родительской квартиры из моего окна не видно. Наверное, так лучше. Начать с чистого листа. Хотя какой там чистый лист, когда на нём уже написан срок годности?

Я подошёл к окну. За ним открывался вид на город – бесконечные белые здания, уходящие к горизонту геометрически правильными рядами. Но выше, намного выше этой застывшей белизны, раскинулось небо. Огромное, живое, дышащее. И цвет у него был… странный. Знакомый. Тёмно-синий, почти индиго, как перед самым закатом.

Цвета глаз той медсестры.

Адана. Её звали Адана.

Странно, что я думаю о ней. С тех пор как мы выехали из больницы, прошло всего несколько часов, но её образ почему-то не покидал меня. Те насмешливые искорки в глазах, когда она спросила про анализы. Та мягкая улыбка, когда разрядила напряжённую атмосферу между мной и матерью. Будто она умела находить свет даже там, где его не должно было быть.

Сердце начало биться чаще.

Я замер, прислушиваясь к своему телу. Неужели это снова то, о чём говорила моя мать? «Паническая атака», кажется. Вот она, возвращается. Грудь сейчас сожмётся, дыхание перехватит, потемнеет в глазах…

Но нет.

Я прислушался к своим ощущениям внимательнее. Сердце билось быстро, да. Но не так, как тогда, у больницы. Тогда это было похоже на удары молота о наковальню – тяжёлые, болезненные, разрушающие. А сейчас… сейчас это было похоже на трепет крыльев. На что-то лёгкое. Волнующее.

Нет, это что-то другое. Ощущение такое… приятное.

Я отошёл от окна и опустился на диван – единственную мебель в квартире, которую родители оставили мне вместе с кроватью и рабочим столом. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего. Как и во всём этом мире.

Забавно, но раньше я никогда не был в квартире отца. У него же всегда был свободный доступ в наше с мамой жильё. Я даже не знал, что он живёт так близко.

***

Мама рассказывала, что у древних людей существовали такие профессии как «психологи», «психотерапевты» и тому подобное. Люди, которые помогали другим людям справляться с их внутренними демонами. Со страхами. С болью. С потерей смысла. Со времён победы над смертью люди перестали нуждаться в данных специалистах. Просто не стало спроса. Пациентов больше не было.

Исчез страх смерти – исчезли и другие проблемы, порождаемые этим страхом.