Маршрут желаний

– Все очень вкусно, Рози, – комментирует папа. – Как и всегда.

– Спасибо, Джейкоб. – Она даже на него не смотрит.

Они похожи на актеров, которые только что познакомились и принялись читать сценарий за столом, чтобы съемочная команда смогла понять, есть ли между ними химия.

Вердикт: ее нет.

Еда исчезает, тянутся обыденные разговоры, паузы после каждой фразы длинны настолько, как будто нужно приложить немало усилий, чтобы произнести хоть слово. Никто не спрашивает, где я провела ночь; более того, никто, наверное, и не заметил моего отсутствия. Единственным, кто многие годы старался держать меня в узде, был дедушка, но и он оставил попытки, как только я стала совершеннолетней.

– Пойду принесу пирог. – Мама встает.

Я поднимаюсь на ноги и ухожу из-за стола вместе со всеми. Мы напоминаем привидений, когда бредем из гостиной на кухню и обратно. Несколько минут спустя мама ставит в центр стола пирог, покрытый лимонным желе, и расставляет свечи. Кто-нибудь еще сейчас думает о том, что Люси никогда не исполнится тридцать, сорок или пятьдесят? Она так и останется в нашей памяти вечно молодой, и я задаюсь другим вопросом: когда мне будет столько же, сколько и дедушке, покажется ли мне странным вспоминать старшую сестру такой юной, умершей незадолго до двадцати пяти?

Дедушка глубоко вдыхает и задувает свечи.

– Ты загадал желание?

– Конечно. – Он принимает тарелку, которую ему протягивает мама, и погружает ложку в пирог. После подносит ее ко рту и выглядит задумчивым, когда добавляет: – На самом деле мне нужно рассказать вам кое-что об этом желании. Я уезжаю во Флориду.

– Что? – Мама смотрит на него с недоверием.

Сказанное кажется чем-то обыденным, однако я не могу вспомнить, чтобы дедушка спал вне дома хотя бы раз. И я даже не знаю, что он забыл во Флориде.

– Друг пригласил провести весну в городе. Думаю, мне будет полезно сменить обстановку. И более того, мы пойдем на рыбалку. Всегда мечтал научиться ловить рыбу.

– Но что за друг, папа?..

– Макгрегор, мы служили вместе.

– С учетом всего произошедшего не думаю, что сейчас подходящий момент для приключений. Врач сказал, что у тебя слабое сердце и высокий холестерин…

Дедушка отправляет ложку в рот и проглатывает кусочек пирога с таким трудом, будто это горсть гвоздей. Он протяжно выдыхает и затем произносит самую длинную фразу, что я слышала от него за всю жизнь:

– Рози, дочка, если не сейчас, то когда? Посмотри на меня. Мне почти восемьдесят, и уже десятки лет со мной не происходило ничего интересного. Я полжизни оплакивал смерть твоей матери, а остаток – переживал из-за болезни Люси. Я пытался быть опорой для семьи, но раскрой глаза: Люси уже мертва, и лучший способ почтить ее память – это жить дальше.

Дедушка жует следующий кусочек. У мамы глаза наполняются слезами, и она резко поднимается из-за стола. Папа извиняется едва слышным шепотом и уходит немного погодя. Вдалеке слышатся их голоса, а после – хлопок двери. Именинник и я остаемся в тишине.

– Кажется, мы одни.

– Ты будешь свою порцию пирога?

– Да, – отвечаю я. – А кстати, думаю, что план с Флоридой хорош, хотя и не представляю тебя с удочкой в руках. Ты знаешь, что черви продолжают жить даже после того, как насаживаешь их на крючок? Я видела это в документалке.

Дедушка коротко улыбается и вздыхает. Он кажется уставшим, пока молча рассматривает, как я поглощаю один кусочек пирога за другим. Я считаю себя блестящим эмоциональным хирургом и зачастую могу вскрыть сердце близкого ментальным скальпелем и изучить, но дедушка Генри как кость, которую возьмешь не всяким инструментом. «Может быть, он выточен из камня, и нужна чертова дрель, чтобы добраться до центра», – подумала я однажды. Нелегко понять, что он чувствует, когда сидит с помрачневшим взглядом и будто находится далеко отсюда. У него была непростая жизнь, и душа сморщилась за часы, проведенные в мастерской, – он делал мебель и прочие вещи из дерева до самой пенсии. В день, когда Люси покинула нас, на него будто опустили каменную плиту. Дедушка всегда был островом, к которому можно было причалить во время шторма. Но в последние месяцы он будто бы сильно сдал и стал более замкнутым.

До сегодняшнего дня.

Мы сидим вдвоем, и спустя время я замечаю, как он нервничает. Это ему несвойственно, но пальцы барабанят по столу, и он отводит взгляд.

– Что случилось? Ты переживаешь из-за поездки?

– Нет.

– Ты же знал, что мама так отреагирует, – настаиваю я. Ни для кого не секрет, что она провела последние четыре месяца в постели или перед телевизором, не зная, что делать после смерти Люси. Мама не принимает, что мир продолжает вращаться независимо от ее боли. – Но ты уже много лет заботишься о нас. Считаю, пора подумать о себе и сделать то, что хочешь ты.

– Грейс…

– Тебе нужно купить плавки.

– Я должен отдать тебе кое-что.

– Ты же не собираешься распределить наследство перед отъездом во Флориду, да? Конечно, эти недели выдались сложными, но вскоре я найду работу, на которой задержусь дольше, чем на пару дней.

– Это от Люси, – обрывает он меня твердым голосом.

Я не двигаюсь. Дедушка выходит из гостиной, а я смотрю ему вслед. Через пару минут он возвращается с коробкой, обернутой мягкой золотой бумагой и украшенной пышным бантом, под которым, похоже, скрывается фиолетовый конверт с надписью, но я не успеваю прочитать, потому что он протягивает другой, лиловый, на котором написано «Грейс». Не успев сообразить, что это значит, я уже разрываю бумагу дрожащими руками. Сердце бьется бешено.

– Оставлю тебя одну, – говорит дедушка.

У меня пересыхает во рту, и он покидает гостиную раньше, чем мне удается ответить. И здесь, за столом с остатками лимонного пирога, окруженная запахом воска от именинных свечей, я встречаюсь со своей сестрой. Но это не она. Не во плоти и крови, по крайней мере. Но нет сомнений, что эти вытянутые буквы написаны ее рукой до боли знакомым почерком, и мне нужно приложить усилие, чтобы прочесть, потому что перед глазами все размывается из-за слез.

Нет правильного способа начать это письмо. Я пробовала и типичное «Если ты читаешь это, то значит, я умерла» и пыталась быть ироничной и до глупого глубокомысленной, но все звучало слишком натянуто. Поэтому тебе придется смириться с этим, малышка Грейс.

Мне всегда нравилось называть тебя так. Думаю, из-за нереальной фантазии, где я исполняю роль старшей сестры, а ты интересуешься моим мнением о мальчиках, дружбе и учебе и делишься сомнениями. Представляешь? Я бы могла говорить что-то вроде «Я отдам этот карандаш для глаз, когда тебе исполнится пятнадцать» или нечто подобное, но мы обе знаем, что это никогда не случится. На самом деле на шаг впереди была ты, вне зависимости от возраста.

Как минимум поэтому я использую ласковое обращение. И думаю, это также объясняет, почему ты сейчас держишь в руках письмо. Кажется, я готова проститься с миром, но не с тобой. Нам еще многое нужно обсудить, испытать вместе. Я была бы рада, если бы мы продолжили жить бок о бок, но я не настолько глупа, чтобы не понимать, что конец близок. И самое забавное, что чем меньше мне осталось, тем длиннее и монотоннее кажутся дни, пока я прикована к постели. И я много думаю. Много думаю, потому что это единственное, что мне доступно, кроме партии-другой в карты или в настолку с теми, кто меня навещает. Так, однажды мне пришла блестящая идея: почему бы не создать собственную игру? Уникальную, отличную от других. Которую ты смогла бы пройти, когда меня не станет.

И я это сделала. Сделала для тебя.

«Маршрут желаний».

Мне ужасно повезло, что дедушка согласился помочь. Если он отдал тебе коробку, то значит, наконец решил, что наступил подходящий момент и ему пора отправиться во Флориду, что он откладывал уже долгие годы. Пожалуйста, поцелуй его от меня и скажи, что я люблю его и надеюсь, что он будет наслаждаться каждым мгновением.

Малышка Грейс, давным-давно ты спасла меня. Теперь моя очередь сделать что-то для тебя. Не нарушай правил, хотя ты это любишь. Следуй всем инструкциям в игре.

И обрати внимание на Уилла.

С любовью,

Люси

Я моргаю несколько раз. Я все еще растрогана. Возвращаюсь к первой строке, чтобы перечитать медленнее, смакуя каждое слово и останавливаясь на каждой точке и запятой. Но когда дохожу до подписи, все равно не понимаю.

Потому что для начала кто такой этот чертов Уилл?

3. Уилл Такер

Ситуация такая: я сижу перед коробкой, в которой должна находиться игра «Маршрут желаний», и не могу открыть ее. То же самое относится и к фиолетовому конверту у меня в руках, который я осмотрела со всех сторон, жалея, что лишена суперспособности видеть сквозь предметы и не могу прочитать, что внутри.

Большими буквами написано: «Уилл Такер».

И чуть ниже – адрес. Улица кажется знакомой, она находится в центре Инк-Лейка, и если бы я решила выйти из дома прямо сейчас, то доехала бы минут за двадцать на велосипеде, хотя это маловероятно.

Чувствую себя парализованной.

У меня возникло странное ощущение, будто Люси находится здесь и не здесь одновременно. Это тревожит, особенно если учесть, как сильно я старалась не думать о ней все эти месяцы, не вспоминать и не плакать каждый день.

– Не понимаю, – повторяю я в очередной раз.

– Возможно, это ключ, Грейс.

– Но почему она мне ничего не сказала? Мы всё друг другу рассказывали. Ну, почти. Я имею в виду, она так делала, по крайней мере.

– То есть у тебя могут быть секреты, а у Люси – нет. – Дедушка приподнимает бровь и вздыхает. – Пойду сделаю кофе.

– Мне двойной, пожалуйста.

Я знаю, на что он намекнул перед тем, как выйти из гостиной. Но дедушка не понимает, что тогда мне казалось жестоким сообщать Люси, что вечером я собираюсь пойти на вечеринку или встретиться с парнем, поэтому да, у меня были свои секреты. Я делала это для нее. Для нее и для себя, потому что ненавидела то чувство вины, которое возникало каждый раз, когда я уходила, а она оставалась в палате и продолжала изнуряющую борьбу, пусть и с поддержкой армии кортикостероидов, от которых лицо выглядело болезненно-зеленым и опухало, а кожа покрывалась сыпью и шелушилась.

Но я думала, что знала о Люси всё.

На самом деле это «всё» умещалось в несколько пунктов.

Летом, во время каникул, она виделась с приятелями, с которыми училась в старшей школе, – в это время они возвращались в город. И порой ходила с подругой Мардж в кафе, где та работала. Больше трех лет назад она рассталась с парнем, Томом, и больше не строила отношений. Хотя сейчас я в этом не уверена. Потому что все еще держу конверт, на котором написано имя незнакомца.

Уилл.

Уилл Такер.

Я произношу имя вслух в надежде, что оно всплывет в памяти, но нет, уверена, что никогда его не слышала.

Мне так хочется вскрыть конверт, что я едва сдерживаюсь и благодарю дедушку, вошедшего с двумя чашками кофе. Иначе я бы пренебрегла инструкциями еще до начала игры.

– Все равно не понимаю, – настаиваю я.

Дедушка тяжело выдыхает.

– Грейс, тебе всего лишь нужно следовать правилам.

– И ты знаешь, что это дается мне хуже всего. – Обжигаю язык кофе, но это ерунда. Я в шоке. – С каких пор ты замешан в этой авантюре?

– За несколько месяцев до…

«За несколько месяцев до ее смерти» – так звучит полная фраза, но мне и не нужно, чтобы он произнес ее целиком. Достаточно представить их, замышляющих что-то за моей спиной, особенно дедушку; хотя понимаю, почему сестра выбрала его, а он согласился. Как можно отказаться исполнить последнюю волю любимой внучки?

– Ты правда не знаешь Уилла?

– Я уже сказал, что нет, – отвечает он, едва не теряя терпение. – Встретишься с ним?

Я киваю, все еще погруженная в раздумья, и кладу конверт обратно под роскошный бант коробки. Смотрю время на мобильнике: пять часов вечера. Решаю, что перед тем, как отправиться по загадочному адресу, нужно зайти домой, посмотреть, как там мама, и принять душ, поэтому я целую дедушку в щеку на прощание и обещаю, что разберусь со всем и зайду на ужин перед его отъездом.

Есть кое-что любопытное, что привлекало мое внимание еще в детстве, – каждый дом обладает своим запахом. Это не просто нотки парфюма или аромат кондиционера для белья, которым пользуется семья. Перед тем как пересечь порог, я отлично чувствовала, как пахнет в доме у Оливии, которая в те годы была моей лучшей подругой, у соседей или у дедушки. Но что более любопытно – в нашем доме не пахнет ничем. Он стерильный, как музей или приемная в адвокатской конторе. Мне всегда казалось, что любой может присвоить его себе за пять минут, потому что, несмотря на фотографии в гостиной, в нем не было ничего, что бы делало его уютным. Быть может, это из-за безразличия родителей, может, из-за того, что дом стал перевалочным пунктом между больничными палатами, а может, и потому, что большие праздники, такие как Рождество и дни рождения, мы обычно отмечаем у дедушки.

Когда я прихожу домой, меня встречает лишь тишина.

Папиных ключей от машины нет у входа, и я понимаю, что он ушел. Мама лежит на диване, уставившись в телевизор, и напоминает беспомощного ребенка. Сомневаясь, я бросаю на нее короткий взгляд с порога и решаю, что будет лучше не рассказывать о «Маршруте желаний», по крайней мере сейчас. Не знаю точно, как мама отреагирует, но предполагаю, что, несмотря на инструкции Люси, она спешно откроет коробку, надеясь найти хоть какой-нибудь след умершей дочери.

Поднимаюсь в свою комнату и беру чистую одежду из шкафа. Кровать стоит не заправленной два дня, письменный стол, за которым я уже не делаю домашнее задание, завален бесполезным мусором, а на стене висит черно-белая фотография руки, покрытой мурашками и вставшими дыбом волосками. Рядом с ней – статья о торнадо и грозах, которую я вырезала из журнала, открытка с «Поцелуем» Густава Климта[3] и несколько листочков с разрозненными словами. Около «ПОЧЕМУ?» я вижу стикер «Нефелибата». Снимаю его и комкаю, чтобы тут же выбросить получившийся шарик в мусорку. Но вместе с ним выбросить мысли о Люси не получается. Они преследуют меня даже в душе.

Я думаю о ее письме, пока горячая вода стекает по лицу, и едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться от воспоминаний, как нежно и спокойно она звала меня «малышка Грейс». Мне это так нравилось. Очень. Я выхожу из душа, рывками распутываю волосы и стараюсь не обращать внимания на измученную смуглую девушку в отражении. По секрету: иногда она мне не нравится. Я глубоко вдыхаю и решаю, что, какими бы ни были правила Люси, я буду следовать им неукоснительно. В целом у меня нет другого варианта. Буквально. Я уже несколько недель ищу работу после того, как меня уволили из «ПиццаКей», и перспектива найти что-то, что не будет вызывать во мне ненависть, кажется все более далекой.

Я надеваю черные джинсы, кроссовки и толстовку.

Почти выхожу из дома с золотистой коробкой в рюкзаке, как мама перехватывает меня в коридоре и нехотя улыбается.

– Куда ты? Договорилась погулять с Оливией?

– Да. Во сколько вернусь – не знаю.

– Передай ей привет от меня.

Сажусь на велосипед и направляюсь в центр города. Оливия не пишет мне уже почти восемь месяцев. Мама даже не заметила, что она больше не приходит к нам домой. Это и к лучшему. Так мне не придется лгать, поясняя, что же между нами произошло.

Я заезжаю на улицу, указанную на конверте, и привязываю велик к фонарю поблизости. Во многих окнах уже не горит свет. Я нахожу нужное здание и, подойдя к черной двери, обнаруживаю, что это не частный дом, а паб «Зинрок», который только что открылся для посетителей. Бармен – мужчина лет тридцати, руки забиты татуировками. Уилл? Возможно. Я никогда не видела его раньше, это точно. Он поднимает голову, как только я приближаюсь к стойке, и вопросительно изгибает бровь. Думаю, клиенты приходят сюда ближе к ночи, и поэтому его удивляет моя осторожность: я осматриваю и его, и окружающую обстановку. Впрочем, в «Зинроке» нет ничего экстраординарного, обычная забегаловка для молодежи, решившей пропустить пару бокалов пива в конце дня.

– Уилл Такер?

– Кто его спрашивает? – Он смотрит на меня сверху вниз. – Не помню, чтобы Уилл общался с другими представителями человечества. Какой неожиданный сюрприз.

Он смеется над своей же шуткой, хотя ее смысл остается для меня непонятен.

– Ты знаешь, где я могу найти его? Нам нужно поговорить.

Бармен переводит взгляд мне за спину.

– А вот и он. Ты опять опоздал.

В ответ не звучит ни «Мне жаль», ни «Этого больше не повторится», лишь ворчание, я оборачиваюсь и вижу совершенно незнакомого парня.

Если бы мне нужно было описать его, как это бы сделал нормальный человек, я бы сказала: темные волосы, мужественные черты лица, достаточно высокий, как мне кажется, синяки под выразительными зелеными глазами, хмурый взгляд, напряженные плечи, обтянутые черной кожанкой; он напоминает звезду футбольной команды из какого-нибудь университета. Его красота кажется немного легкомысленной, как пустая скорлупа пасхального яйца.

Но если бы мне нужно было описать, как ощущается его присутствие, я намекнула бы образно: кукурузные зерна на сковороде, превращающиеся в попкорн; пестрянка васильковая на грани гибели; свежая вода, стекающая по склону горы; мятные леденцы; перистые облака. И самое главное: я почти чувствую, как вокруг него течет меланхоличная аура пурпурного цвета.

Он проходит мимо, будто я невидимка.

– Пробки, – отвечает он.

– Да ладно, Уилл. – Татуировки будто оживают, когда бармен поднимает руки, чтобы поставить на полку несколько бутылок. – К тебе гостья.

А теперь – да; теперь он смотрит на меня.

И выглядит таким встревоженным, словно ему сказали, что за дверью только что приземлилось НЛО.

– Кто ты, черт возьми?

«А ты милый».

Я набираю в легкие воздух. Или набираюсь мужества. Одно и то же.

– Меня зовут Грейс. Я от Люси Питерсон.

– Люси… – Он суетливо проводит рукой по волосам. – Как она?

Итак, он не знает.

Кто мог быть для сестры настолько важным, что она привлекла его к игре, хотя, очевидно, общалась с ним не очень часто?

Я подбираю слова помягче, но кого я обманываю? Это проигранная битва.

– Умерла четыре месяца назад.

Уилл удивленно моргает, а потом его лицо искажается от боли. Он сглатывает и сжимает зубы. И отводит взгляд.

– Вот черт, – бормочет он.

И выходит из паба.

Слышится стук бокалов, которые переставляет бармен, а затем нас накрывает тишина. Он перекидывает на плечо тряпку, которую сжимал в руках, и тревожно меня оглядывает.

– Так кто ты, говоришь, такая?

– Не твое дело.

– Послушай…

Но я не обращаю на него внимания. В конце концов, это касается лишь Уилла и меня. Я рывком открываю дверь и выхожу. Холод кусает кожу. Никаких следов парня с зелеными глазами. Он испарился. Бродя по улице с коробкой, прижатой к груди, я встречаю нескольких прохожих: мужчину с букетом цветов, женщину, выгуливающую пса с короткими лапами, пару подростков. Но не его. Я уже готова сдаться, когда вдруг, переходя дорогу на светофоре, вижу Уилла на ступеньках таунхауса в тупике.

Он не плачет. Просто задумчиво смотрит в стену напротив. На мгновение он напоминает мне один из тех каменных бюстов, которые я рассматривала на уроках истории искусств в школе. У него тоже немного вьются волосы у висков и на затылке. И он будто сделан из мрамора, гранита или другого скульптурного материала.

– Я могу узнать, что с тобой творится? – Взбешенная, я иду в глубь переулка, и он удивительно медленно поднимает взгляд. – У меня есть дела поважнее, чем погоня за тобой. – Это ложь, конечно, но у меня тоже есть гордость.

Он даже не отвечает. Тяжело вздыхает и поднимается на ноги. Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Возьми. – Я впечатываю конверт ему в грудь.

– Что это?

– Письмо.

– Это и так понятно.

– Письмо от Люси.

– Для меня?

– Да, для тебя.

Не знаю, это он так растрогался или просто сглупил. Я переминаюсь, пока он решительно открывает конверт. Достает оттуда всего один лист, и я проверяю уведомления на телефоне. Решаю оставить Уилла наедине с текстом, хотя, по правде говоря, борюсь с желанием отобрать письмо и прочесть.

Он запускает руку в волосы.

А после аккуратно складывает лист пополам и отправляет обратно в конверт. Я пытаюсь сдерживаться, но так как он молчит, спрашиваю:

– И как?

Наконец он оборачивается ко мне.

В его глазах что-то переменилось. Разве можно смотреть растерянно и спокойно одновременно? Он выглядит так, будто уже все решил, хотя все еще недоволен выбором.

– Грейс, верно? Дай мне свой номер, – требует он, и я едва не шучу, что для начала он должен пригласить меня выпить. Однако, учитывая ситуацию, я сдерживаю порыв и просто диктую цифры. – Что ты делаешь в четверг?

– Ничего.

И правда ничего интересного. Обычно я встречаюсь с Тайлером, ищу работу или хожу на вечеринки, где всегда чувствую себя как оса в пчелином улье.

– Я отправлю тебе сообщение, чтобы ты прислала адрес. Буду ждать тебя в четыре. А коробка, кстати, для меня.

Уилл без сомнений забирает ее, и меня охватывает странное ощущение, как будто он только что отнял частичку Люси – единственное, что у меня осталось от нее.

– Но… подожди… – Во рту пересыхает. – С чего это вдруг? Ты можешь объяснить, что было в письме? Я даже не знаю, как вы с Люси познакомились…

– Прости, но мне нужно вернуться на работу.

И вот так, без лишних слов, он быстро уходит. Даже не смотрит по сторонам, переходя улицу. Я провожаю Уилла взглядом, пока он не исчезает вместе с окутывающей его аурой печали. В моем представлении она такого же фиолетового цвета, как глицинии. И эта мысль и образ струящихся каскадом лепестков заставляют меня вздрогнуть.

4. Волнение

Волнение.

Лежа в постели, я смотрю на слова, которые написала на стикере вчера. Не помню точно, где откопала их, но мне понравилось значение: «Волнение моря, образованное мелкими волнами, движущимися в разных направлениях». Я пришла к выводу, что именно в таком состоянии и нахожусь. И держаться на плаву очень утомительно.

В моей голове живет голос, который иногда выкрикивает бессмысленные вещи: «спи по восемь часов каждый день, Грейс»; «живи дальше»; «пей воду»; «сделай что-нибудь полезное»; «ешь больше овощей»; «ты продолжишь вести себя как подросток?»

Другой голос звучит гораздо тише: «И что с того? Какой смысл вставать по утрам, искать работу, смеяться, танцевать и мечтать, если все мы когда-нибудь умрем?»

На самом деле навряд ли оба эти голоса принадлежат мне.

По правде говоря, мой настоящий давно спит. Мне всегда было некомфортно, что если я дам ему волю, если озвучу все, о чем думаю каждый день, то окружающие не только убедятся в моей странности, но так и не поймут меня.

И что может быть страшнее такого одиночества – когда тебя никто не понимает?

Я открываю глаза.

Разглядываю белоснежный потолок.

Последние четыре дня я не перестаю думать об Уилле Такере. Ложусь на бок, беру листочек, чтобы записать новую фразу: «Что он сейчас делает?» – и прикрепляю кнопкой на стену. Именно этот вопрос не выходит из головы. Я представляю, как он открывает холодильник, чешет спину, спит, принимает душ, идет по улице и подает напитки. Во всех этих сценках у него в руках моя золотистая коробка. Потому что я чувствую: она принадлежит мне и только мне, хотя понятно, что Люси так не считала. Не знать, что в ней, очень мучительно. Но я уверена: сестра смогла предугадать, что я бы нарушила все правила, если бы «Маршрут желаний» зависел только от меня и моего самоконтроля.

Самоконтроль, как очевидно, – это то качество, которым я обладаю лишь частично. И честно говоря, это не мешает мне спать спокойно. Другими словами, долго держать в себе чувства, импульсы или увлечения бесполезно, хотя иногда это и разумно, чтобы, как говорят, не казаться человеком не от мира сего. Тем не менее я не уверена, что смогу поддерживать этот маскарад. И также не знаю, смогу ли сама следовать всем правилам игры, потому что до этого не сдержала ни одного обещания.

Но на этой неделе я не только думала о Люси, Уилле и игре, но еще и искала работу. Я сходила на два собеседования, но не получила ни одного предложения. Первое было в ресторане индийской кухни в соседнем городе, который больше Инк-Лейка и находится в трех километрах от него. Второе – на заправке на окраине.

За год я сменила три работы. С одной меня уволили за то, что пришла в семь утра после бессонной ночи с запахом алкоголя и сигарет. С фермы я сбежала, потому что не могла смотреть, как жарили цыплят. А насчет последней должности… Мне нравится думать, что все произошло по взаимному соглашению: мы с шефом не очень ладили.