Маршрут желаний

Элис Келлен

Маршрут желаний

Original title:

EL MAPA DE LOS ANHELOS

Alice Kellen

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alice Kellen, 2022

© Editorial Planeta, S. A., 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Хуану, который не написал эту книгу, но сделал все возможное, чтобы я ее дописала

Где-то раз в десять лет я заглядываю в прошлое и вижу карту своего пути, если это можно назвать картой. Больше похоже на тарелку с лапшой. Если прожить достаточно долго, то станет понятно, что мы всего лишь ходим кругами.

Исабель Альенде[1]

История Грейс

1. Меня зовут Грейс

Иногда я ложусь на кровать, закрываю глаза и представляю начало своей жизни. Я вижу сперматозоид, который быстрее прочих движется к маточным трубам. Он пробивается вперед, размахивая хвостиком, достигает яйцеклетки, к которой стремятся все, и проникает в нее сквозь плазматическую мембрану. И тогда, после оплодотворения, появляюсь я. У меня нет ни глаз, ни рта, ни рук и ног, но я уже существую.

Существую с одной целью.

Многие мои знакомые задаются вопросами: почему появились на свет, в чем заключается их предназначение и есть ли смысл в жизни? Мне не приходилось думать об этом, ведь моя задача была ясна с самого начала – как у травы, которая растет, чтобы стать кормом для стада, или у пчел, что заняты опылением. Поэтому с детства, когда меня просили рассказать о себе или написать о семье, я всегда начинала так:

Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру.

Дедушка говорил, что я родилась в плаще супергероини. Фиолетовом, конечно же. Он развевался за моей спиной, хотя никто его не видел, даже акушерка, которая первой взяла меня на руки. Разумеется, пусть я, едва родившись, разрыдалась во всю мощь легких, всех интересовало лишь одно: бесценная пуповина, полная крови, из которой можно извлечь стволовые клетки и пересадить их Люси, чтобы спасти от миелобластного лейкоза, диагностированного за полтора года до этого.

Когда я росла, почти не думала об этом, но теперь понимаю: обстоятельства породили между нами глубокую связь, даже несмотря на то, что мы не могли бы быть более разными. Моя сестра вела себя мило, и все подмечали ее искреннюю и заразительную улыбку. Врачи обожали ее, мама обращалась к ней не иначе как «солнышко мое», и, когда здоровье позволяло ей ходить на уроки, подруги были готовы ради нее на что угодно.

– Сияй, Люси, – заверял папа, – ты как самая яркая звезда.

И кто не хочет, чтобы его сравнивали с солнцем и луной, созвездиями и прекрасными бесконечными галактиками?

Конечно же, я.

Я всегда скорее походила на черную дыру: никто меня особо не понимал, хотя в теории любое явление объяснимо, – и я стала загадкой даже для самой себя; казалось, мое гравитационное поле не давало улететь ни одной частице.

Так что, в отличие от лучезарной Люси, мне, чтобы улыбнуться, нужно было приложить усилия.

– У меня губы как из плотного картона, – призналась я как-то дедушке.

И он, укрыв меня одеялом, ответил:

– Ты знаешь, что картон становится мягче, если капнуть на него воды? Попробуй и посмотри, что получится, Грейс.

Стыдно признаться, что я никогда и не пыталась. Но на то есть причины: наш мир не слишком дружелюбен. Я воспринимаю жизнь не как праздничную прогулку, а как путь по каменистой дороге, полный боли, несправедливости, болезней и лишений.

Это я и сказала Люси после одной из бессонных снежных ночей. Она встала на рассвете, чтобы попить воды. Наши комнаты находились напротив, и поэтому контраст бросался в глаза: ее одеяло было розовым, мое – лиловым; она все еще хранила детские игрушки, а я давно отнесла свои на чердак; на стенах у нее висели картины в пастельных тонах, а у меня – работы Вивиан Майер[2] и стикеры со словами, которые не выходили из головы.

– Люси, я не понимаю эту жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– Она переоценена.

Она поставила стакан на мою прикроватную тумбочку, и я подвинулась, освобождая место. Руки Люси были холодными. Я едва различала ее силуэт в темноте, но все же видела светлые волосы, разметавшиеся по подушке, бледную кожу, синяки под глазами, опухшее от лекарств лицо и – вопреки этому – тощие, как у фламинго, ноги.

– Возможно, проблема в том, что ты пытаешься «понять» жизнь. Но это же не загадка, над которой нужно ломать голову, Грейс. Поверь мне, я не раз думала об этом. Часто представляла жизнь как игру, но это отстой, потому что у тебя нет ни инструкции, ни тактики и все сводится лишь к тому, чтобы бросать кубик и смотреть, сколько очков выпадет.

Люси обожала настольные игры. И этому было объяснение: больница стала для нее вторым домом; чтобы не заскучать, Люси коротала дни с колодой карт или за новым подаренным набором. И хотя вся семья могла составить достойную конкуренцию, равных ей не было.

– У меня очень хорошая память и много времени на размышления, – повторяла она, когда я спрашивала, как ей удалось предугадать все мои ходы в очередной игре. Вместо ответа я всего лишь снова расставляла фишки.

Отделить Люси от ее болезни было все равно что восстановить смешанные краски. Они существовали неразрывно, пусть каждая пыталась взять верх: иногда весна выигрывала битву, и тогда Люси сияла еще долго, но рано или поздно возвращалась зима.

– Ты должна была выздороветь, – говорил папа.

И технически она это сделала. Выздоровела. Но несколько месяцев спустя у нее развилась РТПХ, реакция «трансплантат против хозяина». Или, другими словами, серьезное осложнение после аллогенной трансплантации, которое привело к неустанной борьбе моих клеток с иммунной системой Люси. Ей начали давать кортикостероиды и иммуносупрессоры, чтобы избежать отторжения трансплантата, но в итоге произошло обратное: иммунитет оказался настолько ослаблен, что она постоянно заражалась – от пневмонии до бесконечных инфекций мочевых путей.

Когда об этом говорили, я представляла кучку извивающихся червей.

Но самое удивительное – Люси, несмотря ни на что, не злилась на мир. И чем смиреннее она принимала болезнь, тем сильнее меня это тревожило. Я вновь и вновь задавалась главнейшим вопросом: почему? Дедушка говорит, что быстро понял, насколько важной для меня станет эта проблема, ведь я слишком бурно переживала период, когда дети спрашивают обо всем.

Почему нельзя создать новый цвет?

Почему пятна у коров черные, а не фиолетовые?

Почему у всех мальчишек в классе короткие волосы?

Почему корнишоны так называются?

Почему вода в море соленая?

На самом деле в моей комнате до сих пор висит первый стикер, на котором я написала всего одно слово – «ПОЧЕМУ?». Все остальные сменяли друг друга на протяжении лет: одно время я с ума сходила от слова «кокетливый», а в другое не могла не думать о красоте, которую таили в себе «флердоранж», «скарабей» или «бугенвиллея». Моя стена как змея, которая время от времени сбрасывает кожу.

Однако главный вопрос так и остался на своем месте. Неважно, сколько времени прошло: он пережил и дожди, и мороз, и жару. Его нельзя снимать.

«Почему Люси больна?»

Кто-нибудь скажет:

– Да просто потому что. Такова жизнь. Мир бессмыслен и хаотичен, в нем нет ни правил, ни статистики, которые были бы удобны. Поэтому прекрати думать об этом, сорви этот чертов стикер с чертовой стены и прими случившееся, как сделали остальные.

Но я – это я, упрямая, как и всегда.

Это предначертано? Есть какой-то секретный код для каждого из нас в этой огромной вселенной, такой же запутанный, как сама ДНК? Мы сможем изменить собственную судьбу, если узнаем, что ждет нас в будущем? Или, вероятно, некто божественный решает, что двухлетняя девочка должна столкнуться с онкологией, стать жертвой наводнения или умереть от голода или другого несчастья?

Однажды мама рассказала мне, с чего все началось. Точечные кровоизлияния. На маленьком животе Люси появилось множество красноватых пятнышек, и после они превратились в гематомы.

– Ты упала?

– Нет, – повторяла Люси.

– Кто-то толкнул тебя в парке?

И она снова качала головой. И только после очередного посещения педиатра оказалась в больнице для обследования.

Заболевание диагностировали быстро. Так же быстро начали химиотерапию. И затем – мое триумфальное появление на свет с надеждой на те самые стволовые клетки.

Но счастье длилось недолго.

Оглядываясь в прошлое, я думаю, что выросла в заброшенном дворце, от которого остались лишь руины.

Мои родители работали в одной компании и познакомились на корпоративе. Этот период я представляю как бал в роскошном зале с люстрой и обоями с витиеватым цветочным узором; в центре танцуют мои родители: он всегда был очень привлекательным (так поговаривали соседки и мамины подруги), а она – очень умной. Вместе они смотрелись идеально. После свадьбы устраивали барбекю на заднем дворе и считались «интересной парой». А по-моему, это лучший комплимент – быть интересным.

Оба были агентами по недвижимости.

Папа покорял покупателей отзывчивостью, идеальной белоснежной улыбкой, уверенными жестами и очарованием в стиле пятидесятых, которое давалось ему безо всяких усилий.

Но она была гораздо лучше. Маму прозвали Рози-акула. Клиенты в ее руках были словно добыча в когтях хищника. Она могла подобрать жилье каждому потенциальному покупателю. Умудрялась продать дома-развалины, дома с дурной, почти мистической славой и даже парочку тех, в которых были совершены убийства. Два года подряд ее провозглашали лучшим агентом штата, и она всегда сияла на городских рождественских приемах.

С рождением Люси Питерсоны стали идеальной семьей. До тех пор, пока в их будни не ворвалось слово «онкология» и по стенам дворца не пошли первые трещины. Когда на свет появилась я, ущерб был уже почти непоправимым. Но по мере того как здоровье Люси ухудшалось, бреши становились шире: и вот, оставив блестящую карьеру, мама засиживалась в больнице за игрой в «Монополию». Она уволилась с работы. Перестала петь по утрам, когда делала кофе. Перестала видеться с подругами. Перестала смотреться в зеркало. Она отказалась от прежней жизни.

Как я уже упоминала, в школе нас часто просили написать сочинение о каком-то особенном дне или нарисовать что-нибудь значимое. Зачастую я приносила портреты дедушки: я уважала его даже больше, чем родителей, – настолько важной была его роль в моей жизни. Люси я рисовала с солнцем на голове, недвижимо лежащей в кровати. А рядом с ней я – маленькая, едва заметная клякса, на которой не задерживается взгляд.

Когда у тебя есть больная сестра, ты быстро учишься самостоятельности. Не ждешь, когда родители почитают тебе перед сном или придут на следующие соревнования по фигурному катанию, потому что, скорее всего, они заняты тем, чтобы не дать умереть другой дочери от какой-нибудь инфекции.

Не могу вспомнить тот момент, когда они поняли, что притворяться нормальной семьей – смехотворная утопия. Порой, когда все было хорошо и Люси даже могла ходить в школу, мы все будто бы замирали на полотне Эдварда Хоппера, запечатлевшего очередной до абсурда обыденный момент. Но этого было недостаточно. Всегда наступал рецидив, и больница превращалась в главное поле битвы, где мама на передовой, а папа в тылу, погружен в работу, чтобы покрыть расходы и спрятаться от боли.

А где в это время находилась я?

У дедушки, который жил в нескольких домах от нашего. Думая о детстве, я прежде всего вспоминаю двухскатную темную крышу, гнезда на дереве, которое было видно из гостиной. С приходом осени его листья опадали день за днем; мне нравилось прыгать в них и слушать, как они шуршат. Шур-шур-шур. Немного поодаль Генри Таллон – так зовут моего дедушку – молча наблюдал за мной, попивая кофе и сидя на ступенях крыльца. Он довольно неразговорчив и верит, что простых «да» и «нет» достаточно, чтобы ответить почти на любой вопрос, и не нужно тратить слова попусту. Он обладает той практичностью, которой не хватает моему поколению: к примеру, покупает новые ботинки, только когда совсем износятся старые, а когда приходит сезон тыквы, не отказывается от того, что приносят ему соседи, поэтому у нас в меню супы-пюре из тыквы, пироги с тыквой, тыквенное пиво, мясо, фаршированное тыквой, тыквенные оладьи с медом и даже тыква-спагетти.

Но, думая о дедушке, я также вспоминаю, как он отводил меня на каток или провожал до школьного автобуса. И подарил мне первый фотоаппарат, и научил кататься на велосипеде. Это было примерно так:

– Мне поставить ноги на педали?

– Да.

Я так и сделала. И смогла проехать около метра, прежде чем свалилась.

Дедушка подхватил меня за локоть, чтобы помочь подняться.

– У меня получилось?

– Нет.

– Я попробую еще раз.

– Да.

– Это тормоз?

– Да.

– Отлично.

И через несколько «да» и «нет» я научилась держать равновесие. С тех пор я катаюсь на велосипеде по Инк-Лейку в любое время года. Этим – и далеко не только этим – я обязана дедушке. Не то чтобы родители не хотели проводить со мной время, просто у них были более очевидные дела. Представьте, что вам нужно выбрать между вечером с умирающей старшей дочерью, которую только что интубировали из-за нового осложнения, и катанием на велосипедах с младшей. Решение было принято задолго до того, как мое имя вписали в свидетельство о рождении.

Так я привыкла жить в тени.

Если ты не издаешь ни звука, если учишься ходить на цыпочках, то наступает такой момент, когда становишься невидимым, даже если смотришься в зеркало. «Кто ты?» – спрашивала иногда я, вглядываясь в отражение, которому, как и мне, было двадцать два. Ответ возникал в голове, когда я порой возвращалась под утро и дома никого не было или папа решал не отчитывать меня. Впрочем, я никогда не была предоставлена самой себе: в эти часы меня сопровождали два лишних бокала и удушающее одиночество.

Едва я падала в кровать, как возвращалась определенность. «Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась…» Я ловила слова, которые разлетались, как стрекозы. «Родилась, чтобы…» Я писала их на стикерах, искала кнопки, чтобы повесить на стену и всегда видеть. «…чтобы спасти свою сестру». Сон принимал меня в объятия, когда начинало светать. Я спала спокойно. Ведь пустоты в душе заполнялись, стоило вспомнить, что я смогла изменить чью-то жизнь, бросить вызов судьбе и стать героиней в своей истории.

В воображаемом мире я оказывалась на сцене под прожекторами, публика восхищенно аплодировала, а Люси смотрела на меня с широкой улыбкой и протягивала руку. Но как только ее пальцы касались моих, фантазии превращались в кошмар, и она начинала растворяться, будто была сделана из дыма: пурпурные завитки извивались, пока не исчезали.

«Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру».

И что происходит, когда смысл твоего существования оказывается под землей, накрытый стокилограммовой плитой из темно-серого гранита?

Ты дрейфуешь посреди океана. Ты пытаешься плыть – но за спиной рюкзак, набитый камнями. Мир искривляется, как горячий воздух. Страх одерживает верх над разумом. И все замирает.

Люси умерла.

И я больше не знаю, кто я.

2. Игра Люси

Два важных события на сегодня: прошло четыре месяца с тех пор, как Люси оставила этот мир, и дедушке исполняется семьдесят восемь лет.

Это звучит почти иронично: как будто бы оба находятся на разных чашах весов, и судьба решила поиграть с ними, чтобы развлечься. Дедушка прожил на пятьдесят четыре весны больше, чем старшая внучка, но я знаю, что при возможности он бы отдал ей все эти годы – если бы это была какая-нибудь антиутопия и люди могли бы торговать временем. Хотя тогда, вероятно, Люси бы никогда и не появилась на свет.

Я снова думаю об этом, пока Тайлер меня целует.

– Вернись на землю, Грейс. О чем задумалась?

«О случайности и смерти». Но я знаю, что Тайлер и слышать ничего не хочет о подобном. А если быть точной, единственное, что волнует сейчас, – это раздеться самому и раздеть меня. Не имею ни малейшего представления, почему продолжаю встречаться с ним. Нет и внятного объяснения, как мы оказались в постели. «Из-за скуки». «Чтобы притупить то чувство одиночества, которое никогда не покидает». «Чтобы перестать думать о Люси». «Потому что черта между сексом и любовью тонка, и я надеюсь через нее перескочить». Подходит любой из вариантов выше. Да какая разница. Разве кого-то это волнует?

– Думаю, как сильно ты мне нравишься, – лгу я.

Тайлер довольно улыбается и тушит сигарету в пепельнице, прежде чем склониться надо мной и запустить руки под мою футболку. Я пытаюсь поддаться ласкам, пока он сидит на мне, но опять отвлекаюсь на слово, которое не покидает мысли на протяжении нескольких недель. «Нефелибата – человек, живущий в мире фантазий». Мне нравится быть именно такой: прыгать по пушистым облакам, уносясь подальше от проблем.

Рассматриваю потолок, пока Тайлер входит в меня. Ощущение не новое, мы уже давно встречаемся, пусть и с перерывами. Он старше на три года; в выпускном классе был типичным плохим мальчиком: ездил на мотоцикле, приторговывал чем попало и каждую ночь проводил с новой девушкой. Восемь лет спустя, к двадцати шести, Тайлер остается прежним. Я никогда не вела с ним интересных бесед и сомневаюсь, что он знает обо мне что-нибудь более существенное, чем размер груди, но нас объединяет кое-что важное: как его жизнь, так и моя замерли. И мы оказались в тупике посреди глуши.

Он отстраняется, когда кончает. Чего не скажешь обо мне.

– Слушай, Грейс.

– Чего?

– Вынесешь мусор, когда будешь уходить?

– Пошел ты.

Но я не злюсь. Невозможно злиться на того, на кого плевать. Тайлер пытается задержать меня, обняв за талию, но я вырываюсь и торопливо одеваюсь. Он спрашивает, приду ли я завтра. Я лишь показываю средний палец, хотя мы оба знаем, что свяжемся через несколько дней.

Я прикрепила велосипед к фонарю напротив дома, где живет Тайлер с друзьями. Усаживаюсь поудобнее и энергично кручу педали. Деревья, окаймляющие широкую улицу, предстают во всем весеннем великолепии – мне всегда нравились осенние пейзажи, тротуары, устланные золотыми и коричневыми листьями. Город небольшой, но зачастую я чувствую себя в окружении незнакомцев. За исключением, конечно, родного района – там знают о нашей потере. На похороны пришли почти все соседи, и холодильник, всегда полупустой, заполнился угощениями, которые вскоре испортились. Возможно, Инк-Лейк всего лишь еще один затерянный посреди Небраски городок, но доброжелательность жителей – часть его очарования.

С высоты птичьего полета Инк-Лейк выглядит округлым, хотя с одного конца виден небольшой изгиб, отчего он напоминает улитку. В центре находятся магазины, несколько кафе, ресторанов и таверн, семейных бизнесов; там же расположена аптека, до сих пор не закрывшаяся лишь благодаря лекарствам, которые мы заказывали для Люси. Местный кинотеатр настолько маленький и древний, что, садясь в кресло в зале, ты рискуешь больше никогда не подняться; и лучше не знать, отчего оно липкое. У окраины жмется самый бедный район, заставленный трейлерами, а неподалеку – моя любимая бургерная: невозможно устоять перед их фирменным блюдом.

В старшей школе почти все одноклассники мечтали уехать в место получше. Несмотря на то что и меня преследовала эта фантазия, я не воспринимала ее всерьез. И поэтому никогда не покидала штат надолго. Из-за болезни Люси мы регулярно ездили в Омаху, пока нас не направили к другому специалисту в больницу в Линкольне, которая находилась ближе. Таким образом, если я хотела увидеться, то могла сесть на девятый автобус и слушать музыку больше часа, пока он следовал по маршруту.

И как только я оказывалась у постели сестры, существование вновь приобретало смысл. Становилось таким, каким и было задумано. Невидимая героиня. Молчаливая спасительница. Обладательница неразрушимых клеток.

– Ты представляешь, каково это – учиться в университете, Грейс? – спросила Люси одним дождливым днем весной. – Изучать то, что тебе нравится, в месте, где можно начать с нуля и никто ничего о тебе не знает.

– Не думаю, что в этом есть смысл.

– Ты могла бы сделать это. Уехать в Нью-Йорк, одеваться экстравагантно и есть хот-доги напротив каких-нибудь украшенных витрин. И кто знает? Возможно, ты стала бы известной фигуристкой и я навещала бы тебя летом и останавливалась бы в гостевой комнате изысканной квартиры, обставленной в стиле минимализма.

– Ты смотришь слишком много фильмов, Люси.

– Фантазии бесплатны, – ответила она.

Я взяла коробку с настольной игрой, которая лежала на прикроватной тумбочке, открыла и начала расставлять фишки. Вечер прошел за бросками кубика, пока Люси не заснула и одна из медсестер не вошла, чтобы сделать очередной укол. А после нас окружила тишина. Мама воспользовалась моим визитом, чтобы съездить домой и помыться, но вскоре вернулась. Я вглядывалась в лицо сестры и пыталась увидеть те черты, которые не были затронуты болезнью. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она была здорова? И если немного усложнить: какими были бы жизни каждого из Питерсонов?

Однажды, еще в детстве, я залюбовалась деревом, растущим у дома дедушки, и поняла, что это идеальная метафора существования. Шаг первый: для выживания необходимы вода и питательные вещества. Шаг второй: изначально ствол прямой, но рано или поздно разделяется, отрастают ветки – так и нам приходится принимать решения. Жизнь перестает быть линейной и больше напоминает лабиринт. Пойти по одной тропинке означает оставить другие, и это пугает.

Например, в другой жизни у меня много подруг и я обсуждаю с ними свой переезд из Инк-Лейка. Следую за мечтой, достигаю успеха, знакомлюсь с интересными мужчинами, влюбляюсь, разбиваю чье-нибудь сердце и ем мороженое вместе с соседками по квартире, пока наступает моя очередь делать ход в настольной игре. Путешествую по Европе, отмечаю конец года на всю катушку, если и пла́чу, то становлюсь сильнее, пробую экзотические блюда и пью белое вино из хрустальных бокалов. Во время отпуска приезжаю домой к родителям и обнимаю сестру, едва она появляется на пороге. У нее румяные щеки, блестящие глаза, шелковистые волосы и здоровые клетки. Она представляет меня жениху, и после семейного ужина мы смеемся и болтаем на чердаке допоздна, пока не приходит мама и не просит нас быть потише.

Это так до нелепого идеально, что меня тошнит, пока я кручу педали, с каждым разом все быстрее, вцепившись в руль, как будто хочу его погнуть.

В любом случае давайте перемотаем пленку.

Мой настоящий путь оказывается другим. Поэтому я нахожусь в маленьком городе, из которого никогда не думала уезжать. Застой привлекателен, хотя это трудно объяснить. Представьте себе темный колодец: вода в нем не движется, все безмолвно и находится в покое. А если зажать нос, то даже не почувствуешь гнилостного запаха. Вот и я зажата серым настоящим, над которым витает слово «нефелибата». Уже несколько лет я не катаюсь на коньках, не уверена, что мне стоит по-настоящему дружить с кем-то, и убеждена, что у отца есть секреты. Через минуту я поверну налево к дому дедушки, чтобы отпраздновать его день рождения и притвориться, что жизнь продолжается, а конкретно моя имеет смысл.

Стол накрыт в гостиной. Пахнет лимонным пирогом, который так любит дедушка. Мне кажется чудом, что мама заморочилась с ним, – наверное, потому, что случай особый. Когда мы рассаживаемся вокруг фаршированного цыпленка, я замечаю, что столовые приборы выложены на синих салфетках. Все выглядит идеально, но давит тишина. Мама принимается нарезать и накладывать блюда, папа, кажется, сосредоточен на ниточке, свисающей со скатерти, а дедушка выглядит таким же серьезным и молчаливым, как и обычно.

Мне хочется закричать. Или пуститься в пляс. Или сделать что-нибудь совершенно неожиданное, например встать на руки у стены или изобразить разъяренного орангутана.