На линии пульса

Я давлюсь смешком и отодвигаю стакан.

Я:«Знает. Выслушал первую порцию. Предложил продолжить завтра».

Поля:«Смелый мужчина».

Я:«Ты вообще на чьей стороне?»

Поля:«На твоей. Но все вопросы сразу я бы ему пока не выдавала. Как день в целом?»

Я перестаю улыбаться в экран и на секунду прислушиваюсь к себе.

Я:«Хорошо. Волновалась, но уже легче. Он объясняет так, что хочется спрашивать ещё. Мне здесь интересно».

Поля:«Я рада, Ната».

Я:«Соскучилась».

Поля:«Взаимно. Ешь, пока опять не увлеклась».

Я:«Поем. А ты-то как?»

Ответ приходит не сразу.

Поля:«Опять ругаемся с Серёжей. Взяла дополнительное дежурство. Так хоть дома меньше бываю».

Смотрю на сообщение. Аппетит становится заметно хуже.

Они вместе три года, из них год живут под одной крышей. Санта-Барбара успела бы закончиться. У Поли с Серёжей всё ещё выходят новые серии.

Серёжу я не люблю. Не говорю ей об этом при каждой ссоре: ей и без моего мнения сейчас хватает того, что нужно пережить. Но мне хочется, чтобы подруга возвращалась домой потому, что там хорошо. А не брала ещё одну смену, лишь бы туда не идти.

Я:«Хочешь поговорить? Могу позвонить».

Поля:«Позже, ладно? Сейчас не хочу опять всё прокручивать».

Я:«Хорошо. Я рядом».

Поля:«Знаю. А теперь всё-таки поешь».

Я откладываю телефон и возвращаюсь к обеду. Оставить за собой последнее слово не получается даже на другом континенте.

После обеда возвращаюсь к учебным материалам. Вопросов меньше не становится, зато теперь я хотя бы понимаю, где искать ответы.

День не становится проще.

Зато становится понятнее.

Я мысленно связываю прочитанное с утренним разбором, перечитываю абзац и вдруг замечаю, что уже давно не думаю о том, правильно ли поступила, приехав сюда.

Пока рано делать большие выводы.

Но сегодня мне было интересно. По-настоящему.

Достаю телефон и пишу маме, как обещала: познакомилась с руководителем, посмотрела отделение, начала разбирать учебные материалы.

Потом нахожу в сумке шоколад, отламываю дольку и возвращаюсь к тексту.

Жёлтый хирургический костюм я в итоге не встретила ни на ком.

Зато Кристиан выдержал мои вопросы, сомнения и предварительную оценку своего графика. И предложил продолжить завтра.

Так что перспективы есть.

Глава 3

Майами, 11.06.2026

Маттео

Антонио заканчивает доклад, когда я замечаю, что уже несколько секунд смотрю не на него, а на полоску солнечного света у края стола.

За стеклом вода. По краю портовой акватории медленно движется судно; дальше, за причалами, открывается горизонт.

В кабинете прохладно, но пиджак я снял ещё до начала совещания. Он висит на спинке кресла у окна. Чёрный жилет пока застёгнут, рукава рубашки закатаны до предплечий.

Ночь была длинной.

Утро, судя по всему, решило не отставать.

Я сижу во главе стола для совещаний. Антонио докладывает о партии Beretta из Италии: поставку подтвердили, сроки прежние, зато условия оплаты ночью почему-то стали другими.

Мой рабочий стол стоит чуть в стороне, ближе к окнам. На нём снова загорается телефон. Оставляю без внимания: если отвлекаться на каждое сообщение, к вечеру мы всё ещё будем обсуждать эти пистолеты. А судя по тому, как Антонио разглаживает край документа, поставщику уже стоит побеспокоиться о собственном долголетии.

Кабинет достаточно большой, чтобы отделить одно от другого. Тёмное дерево, светлые стены, низкие шкафы с документами. У дальней стены — диван и два кресла. Между окнами стеклянная дверь ведёт на террасу.

Я не люблю, когда на столах лежит что-то лишнее.

Сегодня на столе папки, телефоны, ноутбук Микаэля и три чужие чашки. Сдвигаю ближайшую подальше от документов.

Справа Алехандро неспешно поворачивает между пальцами ручку. Он не сделал ни одной записи, но к концу совещания будет помнить каждую цифру.

— Поставка подтверждена, — повторяет Антонио.

Я перевожу на него взгляд.

— Я слышал. Что по срокам?

— Без изменений. Ожидаем в оговорённый день.

— Подтверждение от них есть?

— В папке. Я дважды всё проверил.

Антонио сидит рядом с Алехандро. Светло-серая рубашка расстёгнута у ворота, рукава аккуратно закатаны. Тёмные брюки без единой складки, дорогие часы на стальном браслете, начищенные туфли. Даже после бессонной ночи он выглядит так, будто успел заехать домой, принять душ и объяснить зеркалу, что усталость сегодня не предусмотрена.

Только короткую тёмную бороду трогает чаще обычного.

Плохой признак для тех, с кем ему ещё предстоит разговаривать.

Он отвечает за закупки и логистику. Оружие, сроки, обязательства — всё, что в чужом пересказе умещается в слово «поставка», а в его жизни превращается в десятки звонков. В сорок лет Антонио умеет ругаться настолько вежливо, что собеседник не сразу понимает, насколько серьёзны его проблемы.

Он кладёт передо мной папку.

Я открываю её, просматриваю документы и задерживаюсь на последней странице.

— Здесь другие условия.

— Они прислали изменения ночью.

— После того, как мы договорились.

— Именно.

Я закрываю папку.

— Передай, что действуют прежние. Если хотят обсудить новые — обсудим для следующей сделки.

— Я так им и сказал.

— Тогда зачем эта версия у меня на столе?

— Чтобы ты знал, почему у меня с утра плохое настроение.

Слева раздаётся смешок.

Лоренцо сидит, вытянув под столом ноги. Тёмная футболка обтягивает плечи, небольшой светлый шрам пересекает бровь. Волосы коротко подстрижены; взгляд карих глаз слишком внимательный для человека, который последние десять минут старательно изображает полное отсутствие интереса к происходящему.

Я знаю этот вид ещё с армии.

Тогда он обычно означал, что Лоренцо уже придумал что-нибудь, из-за чего нам обоим придётся объясняться.

В двадцать восемь он отвечает за мою безопасность и людей, которым я доверяю её обеспечивать. Своих парней гоняет без жалости. Себя — ещё сильнее.

— Тебя это тоже касается, — говорю я.

— Моё настроение прекрасное. Я спал.

Антонио поворачивается к нему.

— Мы заметили. Особенно когда звонили тебе ночью.

— Телефон был на зарядке.

— В другом штате?

— Не преувеличивай. В соседней комнате.

— У тебя очень большие комнаты? — спрашивает Алехандро.

Лоренцо поворачивает к нему голову.

— Достаточно большие, чтобы в них иногда спать.

Алехандро едва заметно улыбается.

В его тёмных волосах седины уже больше, чем несколько лет назад. Он носит их зачёсанными назад, но одна прядь неизменно выбивается у виска. На нём тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука. Никакой суеты, никаких лишних движений.

В пятьдесят семь ему достаточно посмотреть на человека, чтобы тот начал тщательнее выбирать слова.

Лоренцо, впрочем, это давно не касается.

Напротив Алехандро сидит Микаэль, старший брат Лоренцо. Ноутбук открыт, рядом остывает кофе. Он смотрит в экран поверх тонкой оправы очков и, судя по выражению лица, слышит каждое слово, хотя предпочёл бы, чтобы мы все общались потише.

Карие глаза, густые брови, оливковая кожа, одна и та же упрямая линия челюсти — в братьях сразу узнаётся семья. А потом они открывают рот, и сомнений не остаётся.

У Лоренцо всё коротко, прямо, без лишнего. Микаэль постоянно забывает подстричь волосы, а потом раздражённо убирает со лба тёмные пряди. Он выше и суше брата, с длинными пальцами, которые почти не замирают над клавиатурой. Лоренцо некоторое время наблюдает за братом.

— Ты вообще нас слушаешь?

— Антонио не спал, поставщик обнаглел, Маттео недоволен. Ты выспался и теперь мешаешь остальным.

Антонио кивает.

— Протокол можно не вести.

Микаэль возвращается к экрану. Лоренцо придвигает к его свободной руке бутылку воды и отворачивается прежде, чем брат успевает что-нибудь сказать.

Именно он когда-то познакомил нас. Сказал, что у него есть брат, который может решить одну нашу проблему.

Потом выяснилось, что не одну.

Теперь всё, что касается компьютеров, камер, связи и устройств, назначение которых мне иногда приходится уточнять, проходит через Микаэля. В тридцать лет он способен часами не отходить от экрана, забыть про обед и при этом помнить, кто из нас полгода назад трогал его компьютер без разрешения.

Лоренцо до сих пор отрицает.

Микаэль до сих пор не верит.

— Вы закончили? — спрашиваю я, отодвигая папку.

— Он начал, — спокойно отвечает Антонио.

— Разумеется, — говорит Алехандро.

Я качаю головой, но уголок рта всё-таки дёргается.

Алехандро кладёт ручку на стол и возвращается к делу:

— По этой договорённости я поговорю с ними сам. Не нужно давать им повод считать, что условия ещё обсуждаются.

Я киваю.

Связи с другими донами и группировками — его территория. Он знает людей, с которыми мы работаем, достаточно давно, чтобы отличать настоящую угрозу от попытки произвести впечатление.

Моего отца он тоже знает давно.

Они вместе служили. Потом их пути разошлись, но связь сохранилась.

Со мной у отца всё сложнее.

В детстве он бил меня. Считал, что так воспитывают наследника: правильно, без поблажек. Чтобы знал своё место.

Я ещё тогда думал, что место должно быть у собаки, а не у сына. Вслух говорил не всегда. Потом начал говорить.

Теперь нас разделяет океан, но даже короткий разговор требует усилий. Мы обмениваемся новостями, не задерживаясь на подробностях. Потом он произносит одну фразу — и я снова слышу, каким должен быть, чтобы его не разочаровывать.

Я не хочу разбирать это здесь. Даже про себя.

Алехандро не лезет. Не убеждает меня простить, не напоминает, что отец у меня один. Со Стефано у него свои отношения, со мной — свои.

Он никогда не объявлял, на чьей стороне. Мне не требовалось: рядом с ним я мог не готовиться к следующему замечанию.

Сейчас Алехандро ждёт моего решения. Не говорит за меня и не поправляет при остальных так, словно я всё ещё мальчишка за столом Стефано.

Я часто спрашиваю его совета. Он выслушает, скажет, что думает, — и оставит решение мне. Для него я давно уже не сын Стефано. Я дон, и за принятое решение отвечать тоже мне.

Когда-то я встретил его в Италии, дома, на одной из семейных встреч. Разговорился. Начал задавать вопросы.

О картелях, оружии, деньгах. О людях, чьи имена за семейным столом произносили так, будто все присутствующие и без объяснений понимали, о ком идёт речь.

Алехандро отвечал без красивых историй. Наверное, рассчитывал, что подробности охладят мой интерес.

Получилось наоборот.

С тех пор я достаточно узнал о том, что остаётся за пределами семейных разговоров.

Теперь решения принимаю я. И если от имени Falco Nero дано слово, менять его содержание ночью перед сделкой нельзя.

Алехандро поднимает папку.

— Подтверждение пришлю после разговора.

Я киваю. Он смотрит на Антонио:

— А ты сначала поешь.

— Я уже ел.

— Кофе не считается.

С посторонними мы разговариваем иначе. Здесь можно напомнить человеку, который распоряжается оружейными поставками, что ему пора обедать. Даже нужно.

За этим столом никто не забывает, кто принимает решения. Поэтому мне не приходится напоминать. Они спорят со мной, указывают на ошибки, позволяют себе слова, за которые чужого я бы оборвал. Иногда — выстрелом.

Они знают меня достаточно хорошо, чтобы понимать разницу между несогласием и неуважением. Я знаю их достаточно хорошо, чтобы выслушать.

Антонио снова трёт висок.

— Закончим со встречей — поедешь домой.

— У меня ещё звонки.

— Передашь Алехандро.

— Маттео, ты тоже не спал.

— Поэтому не будем тратить время на спор, в котором ты всё равно не победишь.

Микаэль усмехается, не отрываясь от экрана. Алехандро прячет улыбку. Антонио смотрит на меня ещё несколько секунд и сдаётся:

— Хорошо.

Я открываю следующую папку.

— Теперь о встрече.