Заимка для строптивой

Он откинулся на спинку скамьи, довольный своим планом.

– Послезавтра, – сказал он. – Будет посиделка у костра, молодежь соберется. Пригласим и Маню. «Чтобы не скучала». Я подготовлю медовуху. Особую.

Праздник стихал. Гости разъезжались. Во дворе остались только кучка молодежи, не желавшей расходиться. Кто-то разжег костер, кто-то принес гитару. Воздух пах дымом, хвоей и предчувствием беды.

Мария, лежа на сеновале, смотрела на звезды в щель между крышами. Она слышала смех, голоса. И отчетливый, наглый смех Ивана. Он что-то замышлял. Она чувствовала это каждой клеточкой.

Она перевернулась на бок, зажав в кулаке «шуруп для совести». Острый конец колол ладонь. Боль была неприятной, но ясной. Напоминанием.

Она не знала конкретного плана. Но знала, что битва, о которой она думала прошлой ночью, не закончилась. Она только начиналась. И следующего сражения ей уже не избежать.

Шум во дворе не утихал, а лишь сменил характер. Разъехались семьи с детьми и старики, осталась молодежь – парни и девки, для которых праздник только начинался. Костер разгорелся ярче, гитара сменила гармонь, и песни стали тише, задушевнее, а потом и вовсе сменились шепотом и смехом.

Мария не могла уснуть. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала. Сердце стучало в такт далекой гитаре. Каждую секунду она ждала, что скрипнут ступени, ведущие на сеновал. Что появится он. Но шаги раздавались внизу, слышались голоса, иногда чьи-то шаги поднимались по лестнице в дом, но к ней никто не приходил.

Под утро, когда костер догорел и голоса стихли, она наконец провалилась в тяжелый, беспокойный сон. И снова ей приснилась авария. Но на этот раз все было иначе. Она видела все от третьего лица. Свою машину, скользящую по мокрому асфальту. Встречный мотоцикл, который вдруг резко бросается прямо под ее колеса. И не один. Сзади, из темноты, выезжает еще один автомобиль, темный внедорожник. Из него выходят люди. Не спешат помогать. Сначала что-то фотографируют. Потом один из них подходит к ней, уже полубессознательной, и что-то сует ей в руку… маленькую фляжку? И говорит: «Держи, дура. Твоя теперь». А потом звук сирены…

Она проснулась с криком, зажатым в горле. Рассвет только брезжил, в сеновале было сыро и холодно. Сон был таким ясным, таким реальным… Это было не чувство вины. Это было чувство подставы. Ловушки.

Весь следующий день прошел в тягостном, выжидательном спокойствии. Гости разъехались, заимка вернулась к обычному ритму. Но что-то в воздухе изменилось. Иван не появлялся. Ольга была молчалива и озабочена. Николай ушел на целый день в тайгу – проведать дальние капканы, как сказал. Миша, не понимая взрослого напряжения, слонялся по двору, скучая без шумной компании.

Мария пыталась занять себя работой, но мысли возвращались к сну. А если это не сон? А если это обрывок памяти? Значит, ее подставили? Значит, она не виновата? Эта мысль была как глоток чистого воздуха после удушья. Но сразу же за ней приходила другая: а кто и зачем? И почему она тогда здесь, в этой глуши, под чужим именем?

Вечером, когда она кормила кур, к калитке подошел Глеб, один из приятелей Ивана. Парень был не злой, скорее ведомый, с простоватым лицом.

– Мань, привет. Мы тут завтра у Петра на заимке посиделку молодежную делаем. У костра. Песни, картошка печеная… Иван сказал, чтобы тебя позвать. А то ты все одна. Скучно же.

Мария насторожилась. «Иван сказал» – эти слова неприятно резанули слух.

– Я не знаю…

– Да чего там знать-то! Все свои. Девчонки наши тоже будут. Оля, Катька… – он назвал пару имен. – Приходи, ну пожалуйста. А то Иван обидится, если не придешь. Он ведь вчера из-за тебя скандал хотел устроить, а потом передумал. Говорит, нужно к гостье по-хорошему.

Угроза сквозила в этой наигранной простоте. Не придешь – будет хуже. Иван «обидится». Мария взглянула на дом. Ольга не выходила. Николай не вернулся. Она была одна.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, как в горле пересыхает. – Приду.

– Вот и славно! – Глеб ухмыльнулся. – После ужина приходи. Путь к Петькиной избе знаешь? Крайняя, у ручья.

– Знаю.

Он ушел, посвистывая. Мария стояла, сжимая пустое ведро. Ловушка захлопывалась. Она это ясно видела. Но отказ был бы сигналом к открытой атаке. Может, на людях, среди других девушек, он ничего не сможет сделать? Наивная надежда.

Перед ужином вернулся Николай. Он выглядел усталым и еще более замкнутым, чем обычно. За столом он молча ел, не глядя ни на кого. Потом, когда Ольга ушла выносить помои, а Миша убежал играть, он сказал, не поднимая глаз от тарелки:

– Слышал, Глеб приходил. Звал на посиделку.

– Да.

– Не ходи.

– Он сказал, Иван обидится.

Николай тяжело вздохнул.

– Обидится… Нам здесь жить, Маня. После того как ты уедешь. А они – соседи. На век.

В его словах не было предательства. Была горькая, беспомощная правда. Он защищал ее как мог, но он не мог вступить в войну со всей общиной из-за чужой, пусть и дорогой ему, девушки. Его долг был перед женой, сыном и своим домом.

– Я пойду, – тихо сказала Мария. – Иначе будет только хуже. Может, на людях…

– На людях он ничего не сделает, – перебил Николай. – Но люди разойдутся. А медовуха… у Феди медовуха знатная. Крепкая. От нее ноги отнимаются, а голова кружится. И язык развязывается.

Он посмотрел на нее наконец. В его глазах была тоска.

– Я завтра рано ухожу. На озеро, за рыбой. На два дня. Ольга с Мишкой… они не помогут. Не смогут.

Это было предупреждение. И прощание. Он умывал руки. Он сделал что мог. Теперь ее судьба была в ее собственных руках.

Ночью она не спала. Она развернула тряпицу с «шурупом для совести». Тяжелый, нелепый гвоздь. Ее «оружие». Она спустилась вниз, в темную, тихую избу, и нашла в прихожей кусок прочной бечевки. Потом, уже на сеновале, привязала гвоздь за шляпку, сделав подобие тяжелой, короткой кистени. Можно было обмотать веревку вокруг запястья и спрятать под рукав. Удар таким «маятником» мог оглушить или выбить зубы. Она потренировалась несколько раз, взмахивая импровизированным оружием. Оно было неуклюжим, но реальным.

Потом она надела ситцевое платье, оно было чистым, другого у нее не было, и самые плотные штаны. Барьер. Жалкий, но барьер. В карман положила камень от Миши. На удачу.

Она стояла у окна и смотрела на темную тайгу. Где-то там был Федор Данилыч.

Глава 5

Дорога к избе Пети казалась бесконечно длинной. Каждый шаг по утоптанной тропе отдавался гулким стуком в висках. Темнота была не абсолютной – небо, усыпанное невероятно яркими, не городскими звездами, давало достаточно света, чтобы различать очертания деревьев, черные силуэты построек. Впереди, за поворотом у ручья, светился оранжевый отблеск костра. Доносились голоса, смех, дребезжащие аккорды гитары.

Мария остановилась, сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым, с запахом дыма и прелой осенней листвы. Она поправила узел на запястье, спрятанный под рукавом. Тяжелый гвоздь висел, как холодный, неживой груз. Камень в кармане казался обжигающе теплым.

«Иди», – приказала она себе. Бежать назад было поздно. Ее уже ждали.

Когда она вышла на поляну перед старой избой, разговор на мгновение стих. На нее уставились все. Человек десять-двенадцать. Парни, сидевшие на бревнах вокруг костра. Девушки – их было меньше, три или четыре – на крыльце. Иван сидел на самом видном месте, у огня, как на троне. Он уже видел ее.

– Ну, вот и наша гостья! – крикнул он, и в его голосе звучало неподдельное торжество. – Чего стоишь? Проходи, Маня, место для тебя есть.

Он похлопал по бревну рядом с собой. Его приятели – Глеб и другой, коренастый, по имени Степан – переглянулись и усмехнулись.

Мария медленно подошла, но села не рядом с Иваном, а чуть поодаль, на свободный пень, ближе к девушкам на крыльце. Она почувствовала, как на нее уставились Оля и Катька – те самые, о которых говорил Глеб. Их взгляды были любопытными, но недружелюбными. Они видели в ней чужачку, претендентку на внимание главного парня на заимке.

– Что, стесняешься? – не унимался Иван. Он протянул ей бутылку. – На, согрейся. Медовуха, домашняя. У Феди секретный рецепт.

Бутылка была литровой, темного стекла, уже начатая. Мария посмотрела на нее, потом на Ивана.

– Я не хочу.

– Все хотят, – настаивал он, его улыбка не сходила с лица, но в глазах появилась сталь. – Праздник же. Не обижай хозяев. Глеб, Степ, вы же звали девушку, не для того, чтоб она с нами кисла?

– Да ладно, Мань, выпей, – подал голос Глеб. – Не отрывайся от коллектива.

– Не пей много, голова потом болеть будет, – сказала одна из девушек с крыльца, Оля, и в ее голосе прозвучало что-то вроде жалости.

Иван обернулся к ней с такой свирепой гримасой, что девушка сразу смолкла и опустила глаза.

– Кто тебя спрашивает? – бросил он и снова повернулся к Марии. – Ну?

Мария взяла бутылку. Руки дрожали. Она поднесла ее к губам, сделала крошечный, чисто символический глоток. Напиток был сладким, терпким и очень крепким. Он обжег горло. Она тут же отдала бутылку обратно.

– Доволен?

– Это не питье, а издевательство, – рассмеялся Иван, но взял бутылку. – Ладно, первый раз прощаю. Потом научим.

Он передал бутылку Степану, и та пошла по кругу. Музыкант – худой парень с гитарой, которого звали Витьком, – заиграл что-то грустное. Затянули песню. Мария сидела, сгорбившись, пытаясь сделать себя как можно меньше. Она чувствовала на себе взгляд Ивана. Он не сводил с нее глаз, как удав с кролика.

Песни сменялись одна другой, бутылка с медовухой ходила по кругу, голоса становились громче, смех – развязнее. Девушки сошли с крыльца, начали танцевать у костра, залихватски взмахивая юбками. Парни подзадоривали их, хлопали в ладоши. Марию никто не трогал. Она была невидимой стеной отчуждения. Чужая.

– Ну что, Маня, может, станцуешь? – крикнул Иван поверх музыки. – Покажешь нам городские па?

– Не умею, – ответила она.

– Врешь! Такие, как ты, только и умеют, что по клубам оттягиваться. Не стесняйся!

Его слова были ударом под дых. «Такие, как ты». Он верил в ее «золотое» прошлое. И это делало его еще опаснее.

Витька сменил другой парень, и музыка стала быстрее, пьянее. Кто-то принес еще бутылок – не только медовухи, но и самогона. Мария увидела, как Иван отошел в тень, к крыльцу, и что-то сказал Петру. Тот, мрачный и молчаливый, стоял в дверях своей избы, наблюдая за всем происходящим с каменным лицом. Он кивнул в ответ на слова Ивана, что-то негромко ответил. Иван похлопал его по плечу и вернулся к костру.

В его руках была новая, непочатая бутылка медовухи. Та же темная, но с другой, самодельной этикеткой.

– А это, друзья, – объявил Иван, – особый запас. От старого Феди. Для самых уважаемых гостей. – Он подошел к Марии и снова протянул ей бутылку. – Вот. Только для тебя. Выпей. Не отвергай уважение.

Все смотрели. Гитара умолкла. Даже девушки перестали танцевать. Тишина, полная ожидания и какого-то болезненного любопытства, повисла над поляной.

Мария посмотрела на бутылку. Потом на лицо Ивана. В его глазах горел не просто азарт. Горела холодная, расчетливая решимость. Он не просил. Он ставил условие. Отказ сейчас, на глазах у всех, стал бы публичным унижением для него. А значит, и объявлением войны. Но согласие…

Она вспомнила слова Николая: «…медовуха знатная. Крепкая. От нее ноги отнимаются, а голова кружится».

Это была похожая бутылка. В ней было что-то еще, кроме меда и хмеля. Она была в этом уверена.

– Я уже пила, – сказала она, и голос ее прозвучал хрипло.

– Мало. Это – за знакомство. Настоящее знакомство. – Он наклонился ближе, и его шепот был слышен только ей: – Выпей. Или мне придется тебя заставить. Прямо сейчас. И всем будет ясно, кто тут хозяин. Выбирай.

Ее взгляд метнулся по сторонам. Глеб смотрел в землю. Степан ухмылялся. Девушки отвернулись. Петр стоял в дверях, его лицо было не читаемо в тени. Никто не поможет. Никто.

Она медленно протянула руку и взяла бутылку. Пластиковая крышка была уже снята.

– Умница, – прошептал Иван, и его дыхание, с запахом алкоголя и табака, обожгло ее щеку.

Она поднесла горлышко к губам. Сладкий, тягучий вкус. Она сделала один глоток. Два. Пыталась сымитировать больше, но напиток был густым, его было сложно пить быстро.

– Давай, давай, еще, – подбадривал Иван, но уже без прежней настойчивости. В его голосе звучало удовлетворение. Ловушка захлопнулась.

Она отпила еще, чувствуя, как по телу разливается неприятное, сковывающее тепло. Отдала ему почти полную бутылку.

– Доволен?

– Очень, – сказал он, и его глаза блеснули в свете костра. Он открутился и громко объявил: – Ну вот! Теперь наша Маня – совсем своя! Продолжаем!

Музыка грянула с новой силой. Иван отошел, унося с собой ту самую бутылку. Мария сидела, пытаясь оценить свое состояние. Голова немного закружилась, но это могло быть от нервов. В животе стало тепло. Слишком тепло. И это тепло быстро начало расползаться по конечностям, делая их тяжелыми, ватными.

«Это оно, – с холодной ясностью поняла она. – Началось».

Она попыталась встать, сделать вид, что идет к дому. Но ноги не слушались. Она лишь покачнулась и снова опустилась на пень.

– Куда собралась? – тут же возник рядом Иван. Он сел рядом, обнял ее за плечи. Его рука была тяжелой, горячей, неудержимой. – Еще рано. Посиди со мной. Послушай музыку.

Она попыталась вырваться, но ее движения были медленными, неуклюжими, как в тягучем кошмаре. Он только крепче прижал ее к себе.

– Ты чего? Пьяная что ли, с одного глотка? – сказал он громко, для окружающих. – Ничего, пройдет. Отдохнешь немного.

Он что-то сказал Глебу. Тот кивнул и, избегая ее взгляда, отошел к группе парней, отвлекая их внимании очередной байкой. Девушки уже не смотрели в их сторону. Они танцевали, пили, смеялись. Мир сузился до огня костра, до тяжелой руки на ее плече и до нарастающего, неодолимого желания закрыть глаза.

Тепло сменилось жаром. Звуки стали приглушенными, как из-под воды. Гитара, смех – все плыло, сливалось в один гул. Ее веки становились свинцовыми.

– Я… пойду, – прошептала она, но слова вышли невнятными.

– Куда ты пойдешь, глупенькая? – его голос звучал где-то очень близко, но и очень далеко. – Ты еле сидишь. Отдохни тут. Я за тобой присмотрю.

Он поднял ее, легко, как перышко. Ее ноги волочились по земле. Она попыталась упереться, нащупать в рукаве бечевку, но пальцы не слушались, были мягкими, как вата.

– Всем спокойной ночи! – крикнул Иван через плечо. – Провожу нашу пьяню до дому, а то упадет где в канаве!

Кто-то что-то крикнул в ответ, кто-то захохотал. Но никто не вмешался. Никто не подошел.

Он понес ее не по тропе к дому Николая, а в сторону от костра, в темноту, к старому, полуразвалившемуся амбару на краю поляны. Она понимала это, но не могла сопротивляться. Ее сознание удерживалось на волоске, но тело было полностью парализовано, отключено.

Он внес ее внутрь. Здесь пахло пылью, старым деревом и сеном. Лунный свет пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая из тьмы груду мешков в углу. Он опустил ее на эту импровизированную подстилку. Она упала на бок, бессильная, как тряпичная кукла.

Иван встал над ней, заслонив лунный свет. Она видела только его темный силуэт.

– Вот и хорошо, – проговорил он тихо, уже не для чужих ушей. – Тихо, спокойно. Никто не помешает.

Он сел рядом, провел рукой по ее волосам, потом по щеке. Его прикосновение заставило ее внутренне содрогнуться, но она не могла даже отдернуть голову.

– Красивая ты, – задумчиво сказал он. – Очень. Я таких только по телевизору видел. И ты теперь моя. Сначала думал, подожду, пока сама согласишься. Или покажем всем, что ты уже моя, и тебе придется за меня выйти. А потом… потом понял. Не могу ждать. Не хочу.

Он наклонился, и его губы коснулись ее лба, потом щеки. Она чувствовала его грубое, колючее от щетины лицо, его запах. Отвращение, сильнее страха, поднялось в горле комом. Она попыталась закричать, но из груди вырвался лишь слабый, хриплый стон.

– Тссс, – он приложил палец к ее губам. – Не шуми. Все равно никто не услышит. А если и услышат… что с того? Утром все будут знать, что ты пришла со мной сама. Что ты была пьяная и сама меня на все спровоцировала. Так и скажут все, кто был у костра. Ты же видела, они уже на моей стороне.

Его рука скользнула с ее щеки на шею, потом ниже, к воротнику платья. Он начал расстегивать пуговицы. Медленно, как будто наслаждаясь процессом. Каждое прикосновение его пальцев к коже было пыткой. Она лежала и смотрела в темноту над его головой, чувствуя, как горячие слезы катятся по вискам и впитываются в грубое сено. Бессилие было абсолютным. Унизительным.

Он раздел ее до пояса. Лунный свет упал на ее кожу, и он замер, глядя на нее.

– Боже, какая ты…, – прошептал он с искренним, почти благоговейным восторгом, в котором не было ни капли уважения. Только желание обладать редкой, красивой вещью.

Он наклонился, и его губы, грубые и влажные, коснулись ее груди. Потом он взял в рот сосок, лаская его языком. Она содрогнулась всем телом, и новый стон, на этот раз не только от отвращения, но и от невыносимого унижения, вырвался наружу. Тело, преданное сознанием, откликнулось на физическое раздражение против ее воли. Он воспринял этот стон по-своему.

– Видишь? – он поднял голову, и в его голосе звучала победа. – Тебе нравится. Ты моя. Совсем моя.

Его рука пошла дальше вниз, сдирая с нее штаны. Защита оказалась ненадежной. Его пальцы вторглись туда, куда она не пускала никого в своей забытой прошлой жизни. Она закрыла глаза, но не могла закрыть уши, не могла отключить чувства.

Потом он встал и начал раздеваться сам. Звякал ремень. Упали штаны. Она слышала его тяжелое, возбужденное дыхание. Потом он снова опустился на колени рядом с ней, его тело, горячее и массивное, прижалось к ее бедру.

Он вошел в нее. Медленно, но не осторожно. Как хозяин, вступающий во владение. Боль была острой, разрывающей. Она вскрикнула – на этот раз громко, от боли. Он заткнул ей рот ладонью.

– Тише, – прошептал он. – Все кончится скоро. Получай, что заслужила, городская шлюха. Думала, можешь приехать сюда и свысока на всех смотреть? Теперь ты наша. Моя.