Заимка для строптивой

Вечером, когда она уже поднималась на сеновал, ее окликнула Ольга.

– Маня, подожди.

Та стояла в дверях с охапкой чистого, грубого белья.

– На, постели себе свежее. И вот, – она сунула ей в руки тяжелый, обернутый тряпицей предмет.

Мария развернула. Это был увесистый чугунный утюг, старинный, с углями внутри.

– На сеновале мышей полно, да и ночью неспокойно может быть, – сказала Ольга, избегая ее взгляда. – Держи это рядом. На всякий случай.

И она быстро ушла, хлопнув дверью.

Мария стояла, держа в руках нелепый и грозный «аргумент». Ольга, суровая, неприветливая Ольга, проявила заботу. Предупредительную, суровую, но заботу. Значит, она тоже чувствовала исходящую от Ивана угрозу. Значит, она была не совсем на его стороне.

Эта мысль согрела немного. Она была не совсем одна.

Устроившись на своем сене, положив холодный чугун рядом, Мария смотрела в темноту. Из открытого окна доносились звуки ночной тайги: шелест, далекий вой, скрип деревьев. Она думала о сне с машиной. О чувстве вины. О взгляде Ивана. Она была в ловушке. В ловушке без памяти, в ловушке чужой жизни, в ловушке желаний чужого мужчины.

Но в ее груди, под грудью, в самой глубине, где-то под слоями усталости, страха и вины, начинал тлеть крошечный уголек. Уголек гнева. И упрямства. Она не знала, кем была. Но она начинала понимать, кем она не хотела быть – безвольной добычей, вещью, трофеем.

Она сжала ручку утюга. Холодный чугун отдавал ей свою тяжелую, немую силу.

«Нет, – подумала она в темноту. – Не получится у тебя, Иван. Что бы ты ни задумал».

Глава 3

Ощущение вины не отпускало. Оно стало ее тенью, холодным спутником, который будил ее по ночам и заставлял вздрагивать при любом неожиданном звуке, напоминающем удар. Мария стала еще тише, еще больше уходила в себя, но работала с каким-то отчаянным, почти мазохистским рвением. Она брала на себя самую тяжелую работу, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Руки ее, уже покрытые грубыми мозолями, теперь украсились свежими ссадинами и порезами. Она молча таскала бесконечные ведра с водой, переворачивала тяжелые пласты навоза на огороде, пилила и колола дрова, пока мышцы на руках не начинали дрожать от перенапряжения.

Ольга смотрела на это с сначала с одобрением, потом с подозрением, а потом и с легкой тревогой.

– Ты себя не жалеешь, девка, – как-то сказала она, забирая у Марии переполненное корыто с бельем. – Грех так. Работа – не волк, в лес не убежит.

– Мне надо, – коротко ответила Мария, вытирая пот со лба грязной рукой. И это была правда. Только в изнурении она находила подобие покоя.

Николай понимал больше. Он видел не только трудоголизм, но и боль в ее глазах. Однажды, когда она пыталась в одиночку сдвинуть заклинившую телегу, он молча подошел, взял за оглоблю, и вместе они поставили ее на место.

– Вину на себе носишь, – тихо сказал он, глядя не на нее, а куда-то в сторону леса. – За ту аварию.

Мария замерла, словно ее застали на месте преступления.

– Это читается, – продолжал он. – Как по книге. Но слушай старика. Если бы ты была пьяной стервой за рулем, которая насмерть сбила людей, тебя бы не сюда отправили. Тебя бы в тюрьму посадили. Или в дорогую клинику под замком. А не на моей заимке доить коров учили.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово.

– В жизни все не так просто, как кажется сначала, – Николай вынул из кармана кисет, начал не спеша крутить цигарку. – Иногда человек становится пешкой в чужой игре. И ему внушают, что он король. Или, наоборот, преступник. Пока не разберешься – не кори себя. Память вернется – разберешься. А пока – живи. Просто живи. И смотри по сторонам.

Он чиркнул спичкой, затянулся, выпуская струйку дыма в прохладный воздух.

– И от Ивана держись подальше. У него игры другие. Простые. И потому очень опасные.

Но держаться подальше не получалось. Иван, почуяв ее уязвимость, стал наступать активнее. Его «случайные» визиты участились. Он находил ее одну в сарае, в огороде, у речки, где она иногда пыталась умыться и постирать свои жалкие две смены белья.

– Опять загрустила, городская принцесса? – спрашивал он, перегораживая выход из сарая с кормами. – По своим покоям с хрустальными люстрами?

– Отстань, Иван.

– Не отстану. Ты мне нравишься. Сильная. Молчаливая. Настоящая. Не то что наши деревенские дуры, – он делал шаг вперед, и Мария отступала, пока спиной не упиралась в холодные бревенчатые стены. – Я тебе жизнь хорошую обеспечу. Дом новый поставлю. Не то что это развалюха. Все будет у тебя. Только будь моей.

– Я ничья не буду, – сквозь зубы произнесла она, сжиная кулаки. Ее тело напряглось, готовое дать отпор.

Он рассмеялся, низко, грудным смехом, и вдруг резко протянул руку, касаясь пальцем ее щеки. Она отшатнулась, как от удара.

– Будь твоя воля, ты бы отсюда сбежала уже. Да некуда. Река – не переплыть. Тайга – не пройти. Тут я – царь и бог. И тебе придется это принять. Лучше по-хорошему.

В тот день он ушел, оставив ее трястись от бессильной ярости и страха. Угрозы были не пустые. Она уже достаточно изучила расположение заимки, чтобы понимать: это остров. Остров в море тайги. Поселок, где школа и магазин, – в пятнадцати километрах вниз по реке. Дорог нет. Тропы – только охотничьи, и заблудиться в них проще простого. Лодки были у Николая и у Ивана. Уйти пешком по тайге – самоубийство. Она была в западне не менее надежной, чем любая тюрьма.

Отчаяние начало подкрадываться к ней, черное и липкое. По ночам она плакала, зарывшись лицом в жесткую подушку, чтобы никто не услышал. Ей снились теперь не вечеринки и не авария, а бесконечные коридоры из деревьев, в которых за каждым стволом пряталась насмешливая физиономия Ивана.

Спасение пришло откуда не ждали. От Миши. Мальчишка, словно чувствуя ее состояние, стал ее тенью. Он везде таскался за ней, болтал без умолку, заставляя ее хоть изредка улыбаться. Он показал ей свои «секретные места»: полянку с огромными муравейниками, старое дерево с дуплом, где жила белка, заброшенную избушку рыбака на другом берегу речушки.

– Это наш «штаб», – торжественно объявил он, втаскивая ее в темную, пропахшую рыбой и плесенью избушку. – Здесь можно прятаться. От мамы, когда поругаешься. От уроков. От всех.

Мария огляделась. Избушка была крошечной, с разваленными нарами и закопченным очагом. Но здесь было тихо и пахло свободой. Это было место, где не было Ивана.

– Спасибо, Миш, – сказала она искренне.

Он засмущался и сунул ей в руку теплый, гладкий камушек. – На счастье. Я его в прошлом году нашел, когда папа первую щуку поймал.

Еще одним открытием стал старый охотник Федор Данилыч. Он жил на самой окраине заимки, в избе, похожей на него самого: угловатой, молчаливой, полной скрытой силы. Ему было за семьдесят, но двигался он легко и бесшумно, как лесной зверь. Он редко появлялся среди людей, но иногда заходил к Николаю попить чаю и поговорить о делах, которых никто, кроме них, не понимал – о повадках соболя, о приметах на урожай кедровых шишек, о старых тропах.

Мария впервые столкнулась с ним лицом к лицу у реки. Она сидела на берегу, глядя на воду, и снова пыталась что-то вытянуть из пустоты в голове. Федор вышел из леса так тихо, что она вздрогнула, лишь когда его тень упала на нее.

– Не пугайся, девонька, – сказал он хрипловатым, но мягким голосом. – Свои.

Он присел рядом на корточки, достал трубку, раскурил, не торопясь.

– Тоска гложет?

Мария молча кивнула.

– Память – она как тайга. Кажется, все знаешь, а свернешь с тропы – и вот ты уже в буреломе, и не понять, где выход. А выход всегда есть. Надо только остановиться, сесть на пенек и слушать. Лес подскажет.

– Что он мне может подсказать? – с горькой усмешкой спросила Мария.

– Может. Например, что тот, кто громко топает и кричит о своей силе – самый слабый. Боится, что не услышат. А настоящая сила тихая. Как у старого кедра. Стоит, молчит, корнями за землю держится. Никакой ветер не свалить.

Он посмотрел на нее испытующе.

– Тебя Иван донимает.

Это было не вопрос.

– Да.

– У него в голове ветер гуляет. Пустота. И он хочет эту пустоту чем-то заполнить. Думает, ты – подходящая вещь. Но ты – не вещь. Чувствуется.

Он помолчал, выпуская колечки дыма.

– Тайга никому не принадлежит. И ты ей не принадлежишь. Ты в ней гость. А гостя либо уважают, либо просят уйти. Если гостю плохо – он ищет дорогу. Ищет проводника.

Он встал, отряхнул штаны.

– Я тут иногда по делам хожу. На ту сторону реки. И дальше. Дороги знаю. Старые. Людями забытые. – Он кивнул ей и так же бесшумно, как появился, скрылся в чаще.

Сердце Марии забилось чаще. Это был не прямой намек. Это была брошенная вскользь фраза. Но в ней был луч света. Проводник. Дороги. На ту сторону реки. Куда? Кто знал. Но это было «куда-то». Альтернатива безвыходности.

Эта встреча придала ей сил. Она перестала чувствовать себя абсолютно беспомощной. У нее появился потенциальный союзник. Молчаливый, загадочный, но очевидно несвязанный с Иваном и его планами.

Тем временем на заимке началась подготовка к важному событию – престольному празднику, дню святого, считавшегося покровителем этих мест. Ожидались гости из соседних, редких заимок. Готовились угощения, мыли и убирали дом. Ольга была в своей стихии, командовала всеми, включая обычно невозмутимого Николая.

– И тебе, Маня, нарядиться надо, – сказала она как-то вечером, разглядывая ее выцветшую кофту. – Негоже на людях в драных тряпках ходить.

Она принесла из своей комнаты платье. Простое, ситцевое, в мелкий цветочек, но чистое и отглаженное. Еще туфли на низком каблуке, явно тесные для Ольги, но впору Марии.

– Спасибо, – пробормотала Мария, тронутая до глубины души.

– Да ничего, – отмахнулась Ольга, но в глазах ее мелькнуло что-то теплое. – Ты у нас теперь своя. Как никак.

Иван, узнав о празднике, явился на следующий день с какой-то дикой энергией. Он притащил охапку дров, помог Николаю заколоть поросенка, чинил скамейки во дворе. Он ловил каждый взгляд Марии, и в его глазах горел какой-то решительный, торжествующий огонь. Он что-то задумал. Что-то, связанное с этим праздником. Она чувствовала это кожей.

Накануне праздника, когда сумерки уже сгущались, он нашел ее одну у колодца.

– Завтра, Маня, будет весело, – сказал он, прислонившись к срубу. – Музыка, гости, угощение. Вино, самогон… Девки будут плясать, парни – заигрывать. А я за тобой присмотрю.

– Мне присмотр не нужен.

– Нужен, – настаивал он. – Потому что завтра все увидят, чья ты есть на самом деле. И кто твой мужчина.

– Ты не мой мужчина.

– Завтра буду, – сказал он с такой ледяной уверенностью, что у Марии похолодело внутри. – После праздника все будет по-другому. Готовься.

Он ушел, оставив ее стоять у колодца с ведрами в окоченевших руках.

Вернувшись в дом, она увидела, как Ольга и Николай о чем-то тихо, но горячо спорят на кухне. Уловила обрывки фраз: «…нельзя допустить…», «…старые обычаи…», «…ей же хуже будет…». Николай что-то резко сказал, и Ольга замолчала, сердито хлопнув полотенцем о стол.

Мария прошла мимо, делая вид, что ничего не слышала. Она поднялась на свой сеновал, села на сено и обхватила колени руками. Тревога сжимала горло. Что за «старые обычаи»? Что Иван планирует сделать на празднике?

Она посмотрела на чугунный утюг, лежащий в углу. Потом на маленький, гладкий камушек от Миши, который она теперь носила в кармане. И вспомнила слова Федора Данилыча: «Настоящая сила тихая».

Она не знала, что готовит ей завтрашний день. Но она знала одно: она не станет легкой добычей. Что бы ни задумал Иван, она даст отпор. Она уже не была той растерянной, беспамятной девочкой, которая проснулась здесь три недели назад. Таежный ветер, тяжелый труд, страх и гнев закалили что-то внутри. Что-то твердое и острое, как лед.

За окном по-осеннему завывал ветер, раскачивая верхушки сосен. Где-то далеко, в миллиарде огней большого города, ее отец, Виктор Воронцов, в который раз просматривал снимки, сделанном длиннофокусным объективом, где его дочь таскала ведра с водой. Лицо ее было сосредоточенным, усталым, но не сломленным. Он сжал фотографию в кулаке.

«Держись, Машка, – прошептал он в темноту кабинета. – Держись. Я пока ничего не могу сделать. Но я найду способ. Найду».

А на заимке, в темноте сеновала, Мария Воронцова, она же Маня, заснула с камнем в кармане и с мыслью, что завтра будет битва. И она к ней готова.

Глава 4

Утро праздничного дня началось не с петухов, а со стука топора и запаха дыма от разведенных во дворе костров. Ольга подняла всех затемно. Марию ждала дойка коровы и гигантская гора картошки для чистки. Суета была непривычной, шумной, почти городской, но с деревенским, грубоватым размахом.

– Сегодня, Маня, ты не работница, а гостья, – огорошила ее Ольга, отбирая нож для картошки. – Но гостью тоже надо к людям подготовить. Иди, мойся в бане, хорошенько. Платье на кровати лежит. Волосы расчеши, ленточку вплети.

Баня, истопленная Николаем еще с вечера, встретила ее густым, обжигающим паром и ароматом березового веника. Мылась она долго, с каким-то почти ритуальным тщанием, смывая с кожи не только грязь и запах скота, но и слои накопившейся усталости, страха, унижения. Горячая вода и березовый веник, которым она хлестала себя, будто выжигали изнутри слабость. Когда она вышла, завернувшись в простыню, кожа горела, а в голове была непривычная ясность.

Платье – то самое, ситцевое в цветочек – сидело на ней странно. Оно было просторным в плечах и узким в талии, подчеркивая то, что даже тяжелый труд не смог до конца скрыть: привлекательную фигуру. Она посмотрела на свое отражение в маленьком, затуманенном овальном зеркальце в сенях. Перед ней была незнакомка. Слегка загорелое лицо без косметики, влажные, темные волосы, собранные в простую косу, глаза – слишком большие и напряженные на этом лице. Ничего общего с той сияющей девушкой из сна. Это было лицо выжившей. И в этом было какое-то свое, жесткое достоинство.

К полудню на заимку начали съезжаться гости. Прибывали на лодках, кто-то – верхом на выносливых таежных лошадках, некоторые пешком по тропам. Двор заполнился людьми, грубым смехом, детским гомоном. Мужики, многие в телогрейках поверх вышитых рубахах, сразу обступили столы со снедью и самогонными бутылями. Бабы, разряженные в яркие платки и цветастые юбки, обнимались с Ольгой, громко переговаривались, тут же принимаясь резать хлеб и разливать щи.

Мария стояла в сторонке, чувствуя себя чучелом на выставке. На нее смотрели. Откровенно, с любопытством, иногда с усмешкой. Шептались.

– Это та самая, с памятью?

– Из города, слышь. Родителей похоронила.

– Ничего себе, штучка… Куда Николай такую подобрал?

– Да Иван-то наш уж носом ведет. Приглядел, видать.

Иван появился, когда праздник был в самом разгаре. Он пришел не один, а с двумя своими приятелями, такими же крупными, уверенными в себе парнями. Он был при полном «параде»: новая клетчатая рубаха, темные брюки, сапоги до блеска начищены. Волосы были мокрыми и зачесаны назад. Он сразу нашел ее взглядом, и его лицо расплылось в победной улыбке. Он что-то сказал своим товарищам, те захохотали, и он, не торопясь, направился к ней.

– Ну вот, – сказал он, останавливаясь так близко, что она почувствовала запах дешевого одеколона, смешанный с самогоном. – Красавица наша расцвела. И платьице новое. Небось, тетка Ольга одарила? Ничего, скоро свое будет. И получше.

– Оставь меня в покое, Иван, – тихо, но отчетливо сказала она. – Здесь люди.

– Именно что люди, – парировал он. – Они все скоро будут знать. И одобрят.

Он взял со стола две стопки, одну сунул ей в руку.

– Выпьем за знакомство. По-хорошему.

– Я не пью.

– Сегодня все пьют, – его голос зазвучал жестче. – Не упрямься. Не хочешь сама – помогу.

Он сделал движение, будто собираясь взять ее за подбородок, чтобы влить. В этот момент между ними возник Николай. Он был мрачен.

– Вань, отстань от девки. Не время сейчас.

– Дядя Коля, как раз время! – Иван не смутился, лишь налил себе стопку. – Праздник! Веселье! Да и пора уж всем понять, кто здесь кем дорожит.

Он выпил залпом, сверкнул глазами на Марию и отошел к своим приятелям. Николай вздохнул.

– Держись ближе к дому. К Ольге. Или к Мише.

Но держаться рядом с Ольгой не получалось – та металась между гостями и печью, красная от жара и суеты. Мария попыталась затеряться среди женщин, помогая раскладывать пироги, но везде натыкалась на оценивающие взгляды и вопросы, на которые не могла ответить. Она чувствовала себя зверем в клетке, которого выставили на потеху.

Потом заиграла гармонь и один из гостей запел. Звук был пронзительным, веселым и бесшабашным

Гармонь задала ритм, и атмосфера стала разгульной. Пьяные мужики пустились в пляс, женщины стали подпевать. Иван, выпивший изрядно, не спускал с Марии глаз. Он не плясал и не веселился, как другие. Он не отходил от стола со спиртным, пил много и быстро, не закусывая, но пьянел странно – не размашисто, а собранно, зло. Его глаза, покрасневшие, не отпускали Марию ни на секунду. Он что-то говорил своим дружкам, и те поглядывали на нее с наглым одобрением.

Гармонь вновь заиграла, и двор взорвался плясовой. Мужики, уже изрядно поддатые, пустились вприсядку, тяжело топая сапогами по утоптанной земле. Бабы захлопали в ладоши, запели частушки – визгливые, с двусмысленными намеками. Воздух гудел от смеха, криков и неуемного веселья.

Мария прижалась к косяку двери в избу, желая провалиться сквозь землю. Веселье вокруг было чужим, враждебным. Казалось, весь этот шумный люд сплотился против нее одной, незваной, чужеродной.

– Эй, народ! – вдруг гармонист, здоровый детина с бородой лопатой, снял перевязь и поднял руку. – Давайте, как в старину водилось! Парни нареченных на руки! Кто выше поднимет – тот жених серьезнее и любовь крепче!

Общий одобрительный гул прокатился по двору. Несколько парочек, уже приглянувшихся друг другу, со смехом и визгом пошли в круг. Парни с легкостью вздымали девушек, те краснели и смеялись.

Иван отставил стопку. Взгляд его нацелился на Марию, как стрела. Он медленно, расчищая себе путь плечами, пошел к ней.

– Ну, Маня, выходи. Покажем людям, кто тут самый сильный, – голос его гремел, перекрывая гармошку.

Люди затихли, с интересом наблюдая. Все знали о его притязаниях. Это было публичное заявление. Отказ был бы страшным оскорблением, которое по местным понятиям смывалось только кровью. Или позором для всей семьи Савельевых, приютивших ее.

Мария замерла. Сердце ушло в пятки. Она метнула взгляд на Николая. Тот уже вставал со скамьи, лицо его стало каменным.

– Ваня, – сказал Николай твердо, перекрывая расстояние. – Девка не местная. Обычаи наши не знает. Оставь.

– Тем паче научить надо! – Иван не сбавил шага. – Станет своей – узнает. А начнем с малого.

Он был уже в двух шагах. Его рука потянулась, чтобы схватить ее за талию. Мария инстинктивно отпрянула за косяк, в темноту сеней. Но он был быстрее. Его пальцы впились ей в бок сквозь тонкую ткань платья.

В этот момент с края двора раздался спокойный, хриплый голос:

– Сила – не в том, чтобы девку на руках поднять, Иван. Сила – чтобы зверя в тайге одолеть. Или хотя бы медведя, что у Пыхтинского озерца корову задрал.

Все обернулись. На краю толпы, прислонившись к столбу навеса, стоял Федор Данилыч. Он не был пьян. Курил свою вечную трубку, смотрел прямо на Ивана. В его словах не было вызова. Была констатация факта. Но этот факт – упоминание неудачи Ивана на охоте прошлой осенью – был ударом ниже пояса. По мужицким понятиям.

Иван замер. Рука его разжалась, отпустив Марию. Весь двор затаил дыхание. Оскорбить Федора Данилыча не посмел бы даже он – старый охотник пользовался непререкаемым уважением. Его слово здесь значило больше, чем у любого другого.

– Дело прошлое, – сквозь зубы процедил Иван.

– В тайге нет прошлого, – невозмутимо ответил Федор. – Все помнится. И зверь, и человек. Девку отпусти. Не ее тут место в этой игре.

Сказанное висело в воздухе. Иван тяжело дышал, его скулы ходили ходуном. Он посмотрел на Марию, потом на Федора, на молчавшего Николая, на столпившихся гостей. Он понял, что публичная победа ускользает. Но отступать совсем – означало потерять лицо.

– Ладно, – он сделал шаг назад, развел руки. – Старика уважу. Но это не конец, Федор Данилыч. И не начало. Это так… пауза.

Он повернулся, грубо оттолкнул одного из своих приятелей и направился обратно к столу со спиртным. Гармонист, поняв, что драмы не будет, снова завел плясовую. Напряжение медленно стало растекаться, но взгляды на Марию теперь были иными – не только любопытными, но и с оттенком уважения. За нее вступился сам Данилыч. Значит, она чего-то стоит.

Мария, все еще дрожа, выскользнула в избу. В горле стоял ком. Она прислонилась к теплой печке, закрыв глаза. Через несколько минут зашла Ольга, хлопая дверью.

– Ну и накаркала я себе праздник, – проворчала она, но в голосе не было злости. – Спасибо Федору. А то Иван совсем оборзел. – Она подошла к столу, налила из крынки квасу, отпила. – Ты что вся белая?

– Ничего, – прошептала Мария.

– То-то ничего, – Ольга поставила крынку. – Слушай сюда, девка. Иван теперь как раненый медведь. Обиду затаил. И на тебя, и на Федора, и на Николку моего. Он так не оставит. Упрямый как черт. И не чистый на руку, когда дело касается того, что он своим считает.

– Что мне делать? – спросила Мария, и в ее голосе прозвучала беспомощность, которую она уже почти забыла.

Ольга помолчала, глядя в темный угол избы.

– У нас здесь говорят: от медведя одно спасение – пуля или высокая сосна. Ты стрелять не умеешь. Остается сосна. То есть, подальше быть. Но уйти с заимки ты не можешь. Значит, нужно, чтобы он сам отступил. Испугался.

– Он ничего не боится.

– Все боятся, – возразила Ольга. – Только страх у каждого свой. Иван боится выглядеть слабаком. Боится, что над ним посмеются. Боится потерять то, что считает своим. Сегодня Федор его при всех щелкнул по носу. Это поможет, но ненадолго. Нужно, чтобы он понял, что ты – не его. Что ты ему не по зубам. И что добыча тебя принесет ему не славу, а насмешки.

Она подошла к комоду, порылась в ящике и достала что-то, завернутое в тряпицу. Развернула. Там лежал странный предмет: длинный, толстый гвоздь, но с резьбой, как у шурупа, и с массивной шляпкой.

– Это что? – спросила Мария.

– Оберег, – не улыбаясь, сказала Ольга. – От злых духов и наглых мужиков. Дед Николкин еще из города привез, когда тут дом ставили. Говорил, шуруп для совести. Если что… – она сунула ей холодный металл в руку, – Или спицы в руки бери. Вяжи что ли. А это держи это под рукой. Острый конец наружу.

Мария сжала в ладони тяжелый, неровный металл. Это было нелепо. Но в этом жесте Ольги была такая суровая, практичная забота, что на глаза навернулись слезы.

– Спасибо, тетя Оля.

– Да ладно, – Ольга снова отмахнулась. – Иди теперь, посиди у себя. Народ скоро разойдется. Я там еще покомандую.

Мария поднялась на сеновал. Шум с улицы доносился приглушенно. Она сидела в темноте, сжимая в одной руке теплый камушек от Миши, в другой – холодный «шуруп для совести». Страх еще сидел в ней, но его уже теснила решимость. Она не будет жертвой. Ольга дала ей оружие. Федор показал, что у нее есть защитники. Она не одна.

Тем временем во дворе Иван, мрачный как туча, допивал третью бутылку самогона с дружками. Первый порыв ярости прошел, сменившись холодной, расчетливой злобой.

– Не вышло, Вань, – хмыкнул один из них, Глеб. – Старик испортил.

– Ничего не испортил, – тихо ответил Иван. – Просто отсрочил. Публично брать – не выходит. Значит, нужно, чтобы она сама пришла. Или чтобы все думали, что сама пришла.

– Как это?

Иван усмехнулся, поставив пустую стопку на стол.

– Девка она гордая. Городская. Но одна тут. Тоскует. А что делает тоскующая девка? Ищет утешения. Особенно если в ее чай или в компот… немного расслабляющего добавить. Меду у нас своего много. А у моей покойной тетки снотворные таблетки от нервов остались. Сильные.

Глеб присвистнул:

– Рисково. Узнают…

– Кто узнает? – Иван посмотрел на него ледяными глазами. – Она сама, проснувшись на сеновале, не вспомнит ничего. А мы с тобой будем свидетелями, как она вела себя развязно, как сама меня к себе звала. Кто поверит потерявшей память городской шлюхе против своих, коренных? Николай? Он хоть и друг ее мифического «отца», но свою репутацию и покой в общине дороже чужой девки ценит. Ольга? Она смирится, коль скоро факт будет. По нашим законам, если девка ночь с парнем провела – она его. По доброй воле или нет – неважно. Главное – свидетели.