Заимка для строптивой

Элеонора Максвелл

Заимка для строптивой

Глава 1

Сон был таким же сладким и игристым, как шампанское в ее бокале. Музыка лилась томно, обволакивая гул голосов и смеха. Она стояла на террасе пентхауса с видом на ночную Москву, сияющую, как рассыпанная по черному бархату россыпь алмазов. Платье – темно-бирюзовый шелк, облегающий, как вторая кожа, с дерзким разрезом до самого бедра – ласкало тело. Запах дорогих духов, легкое головокружение от выпитого, восхищенные, оценивающие взгляды мужчин, завистливые – женщин. Она была центром этой вселенной. Мария Воронцова. Блестящая, красивая, недосягаемая.

Кто-то грубо схватил ее за запястье. Так резко, так невежливо, что это вырвало ее из гармонии сна. Во сне все было иначе. Там прикосновения были легкими, желанными. Это было похоже на удар током.

– Отстань, – пробормотала она сквозь сон, пытаясь высвободить руку.

Но дергали снова, настойчиво, с силой, которая граничила с болью.

– Манька! Корову пора доить. Вставай, соня, светает!

Голос был чужим, женским, резким и простуженным. Он резал слух, как ржавая пила.

Мария застонала, пытаясь удержаться в сладком забытьи, но сон рассыпался, как песочный замок под натиском волны. Ее выкинуло в реальность. Реальность, которая была темной, душной и пахла совсем иначе – сеном, пылью и какими-то животными.

Она медленно открыла глаза. Мир плыл, был размытым и неярким. В голове стоял странный, равномерный гул, будто где-то далеко работал трактор. Она лежала на чем-то жестком и колючем, укрытая грубым, пахнущим полевыми травами одеялом. Сверху нависали темные балки, от которых тянулись длинные нити паутины. Солнечные лучи, тонкие и пыльные, пробивались сквозь щели в стенах.

Где я? – первая мысль, холодная и паническая.

Она попыталась приподняться на локтях. Тело отозвалось ломотой, будто после долгой и изнурительной тренировки, к которой она не была готова. На ней была какая-то мягкая, поношенная футболка и просторные, некрасивые штаны из дешевого трикотажа. Волосы свалялись в неопрятный комок.

– Ну чего замерла? Аль не выспалась? – Тот же голос, теперь ближе.

Мария повернула голову. В проеме, который, видимо, был входом на этот… чердак? сеновал?… стояла женщина. Лет пятидесяти, с жестким, обветренным лицом, прямыми волосами, убранными под платок. На ней был клетчатый халат и большие резиновые сапоги.

– Вы… кто? – хрипло произнесла Мария. Ее собственный голос показался ей чужим.

Я – Ольга. Тетя Оля. А ты у нас гостить будешь, Маня. Дальняя родственница мужа моего. Родители твои, горемычные, в аварии погибли, а тебя контузило. Память отшибло. Вот и поживешь у нас, пока не оклемаешься. А жить – значит работать. Вставай, да поживее. Буренка не будет ждать.

Ольга развернулась и, громко стуча сапогами по деревянным ступеням, спустилась вниз.

Мария сидела, обхватив голову руками. Родители… погибли… авария… память… Слова отскакивали от какой-то глухой, внутренней стены. Она не чувствовала горя. Не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты и дезориентации. Последнее, что она помнила… она вообще ничего не помнила. Только этот сон. Блестящий, красивый, детальный сон. И резкий контраст с реальностью.

Она осмотрелась. Сеновал. Настоящий сеновал с громадными копнами сена. В углу валялись какие-то старые седла, уздечки, ржавый инвентарь. Поднялась, шатаясь, подошла к небольшому запыленному окну. Вид оттуда открывался… невероятный.

Нескончаемая зеленая стена. Тайга. Деревья, деревья, деревья до самого горизонта, сливающиеся на дальних сопках с сизой дымкой. Прямо под окном – просторный двор, заросший травой, с бревенчатым колодцем-журавлем. Деревянный, почерневший от времени дом с резными наличниками. За ним – огород, потом скотный двор, откуда доносилось мычание. И еще несколько изб вдали. И все. Больше ничего. Ни дорог, ни линий электропередач. Только небо, тайга и эта крошечная человеческая обитель, врезанная в бескрайнюю зеленую гладь.

Где-то в Сибири. В глуши. Мысль пришла сама собой, как будто это знание было где-то на периферии стертой памяти.

Внизу снова послышался голос Ольги: – Маня! Иди уже, а то без завтрака останешься!

Мария глубоко вздохнула. Воздух был чистым, холодным и колючим. Он обжигал легкие. Она спустилась по крутой лестнице в низкую, но просторную кухню. Пахло дымом, топленым молоком и свежим хлебом. За большим деревянным столом сидел мужчина. Коренастый, с сединой в коротко стриженных волосах, с внимательными, уставшими глазами. Он молча кивнул ей. Рядом, болтая ногами, сидел мальчик лет восьми – Миша, с озорными веснушками и любопытным взглядом.

– Садись, – коротко сказала Ольга, поставив перед ней глиняную миску с какой-то кашей и кружку молока. – Это мой муж Николай. Зови его дядя Коля.

Мария села. Каша была пресной, но сытной. Молоко – густым, с характерным запахом. Она ела автоматически, слушая, как Ольга отдает сыну Мише распоряжения: кур покормить, яйца собрать. Николай молча пил чай из блюдца.

– После завтрака пойдешь со мной, – сказала Ольга, обращаясь к Марии. – Покажу, как корову доить. Научишься – одна из обязанностей твоих будет.

Мария только кивнула. Протестовать? Спрашивать, как она здесь оказалась? Она инстинктивно чувствовала, что здесь, в этом доме, в этом странном месте, нужно слушаться. Пока она не поймет, что происходит.

Двор встретил ее запахом навоза, влажной земли и травы. Ольга уверенно повела ее на скотный двор. В стойле стояла огромная рыжая корова, которая меланхолично пожевывала жвачку.

– Это Зорька. Подходи смелей, она не кусается. Садись вот так. – Ольга примостилась на низкой табуретке сбоку от животного, продемонстрировала движения. – Берись вот так. Не дергай, а тяни. Ритмично.

Мария, преодолевая брезгливость (она в жизни не прикасалась ни к чему подобному!), села, повторила движения. Первые попытки были жалкими. Молоко брызгало мимо ведра. Руки быстро заныли.

– Слабачка городская, – раздался сзади насмешливый мужской голос.

Мария вздрогнула и обернулась. В воротах скотного двора, прислонившись к косяку, стоял молодой мужчина. Высокий, плечистый, в простой рабочей телогрейке и закатанных по локти рубашке. Темные волосы выбивались из-под шапки-ушанки, сдвинутой на затылок. Лицо – скуластое, с насмешливым, даже наглым прищуром карих глаз и чувственным ртом. Он смотрел на нее так, будто разглядывал интересную, но глупую зверушку.

– Вань, не пугай девку, – отозвалась Ольга, но в ее голосе не было строгости, скорее привычное одергивание.

– Да я что, – парень усмехнулся, и его взгляд скользнул по Марии с головы до ног, медленно, оценивающе. – Просто проходил. Слышу, тут мучения творятся. Давай, Маня, покажи характер. Или у тебя его только на шмотки и тусовки хватает?

Откуда он знал? Или это была просто колкость? Мария почувствовала прилив раздражения. Она сжала губы и, отвернувшись от него, с удвоенным упрямством потянула за вымя. Теплая струя наконец ударила по стенке ведра с громким звоном.

– Вот видишь, – сказала Ольга с легким одобрением. – Получается.

Парень фыркнул, оттолкнулся от косяка и неспешно пошел прочь, насвистывая какую-то деревенскую частушку.

– Это Иван Соколов, – пояснила Ольга, видя ее вопросительный взгляд. – С соседней заимки. Парень работящий, но хваткий. И нагловатый… Без отца рос. Мужики его уважают, бабы заглядываются. Ты от него держись подальше. Не ровен час, закрутит.

Мария снова кивнула, но внутри что-то екнуло. Взгляд этого Ивана был неприятно пристальным, собственническим. Новую игрушку в этой глухомани.

Весь день прошел в тяжелой, непривычной работе. После дойки – уборка стойла, потом помощь на огороде, потом заготовка дров (она только подавала поленья, пилил и колол Николай). К обеду она едва волочила ноги. Руки горели, спина ныла. Но в этой физической усталости был странный, почти терапевтический эффект. Не оставалось сил на панику, на попытки копаться в пустой памяти. Есть только действие. Выживание.

Перед сном, сидя на крыльце и глядя, как тайгу поглощает фиолетовая ночная мгла, она почувствовала чье-то присутствие. Оглянулась. На краю двора, освещенный последними лучами солнца, стоял Иван. Он курил, не сводя с нее глаз. Молча. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Не страх. Нечто более сложное. Предчувствие.

Он бросил окурок, раздавил его сапогом и медленно, как хозяин, пошел в сторону леса, растворившись в сгущающихся тенях.

Внутри все сжалось. Она была здесь одна. Чужая. С пустой головой и тенью красивой жизни, которая, возможно, была лишь сном. А реальность была вот эта: тяжелый труд, чужие люди, тайга и наглый взгляд мужчины, который, похоже, уже что-то для себя решил.

Вечер опускался на заимку медленно, будто нехотя. Сначала потемнела дальняя стена тайги – там, где сосны уходили в бесконечность, синева сгустилась до чернильного цвета, и деревья слились в сплошную, непроницаемую стену. Потом холодный, бледно-оранжевый закат, полчаса назад полыхавший за рекой, истек кровью и угас, оставив лишь багровую полоску на горизонте, тонкую, как порез.

Мария сидела на крыльце, кутаясь в телогрейку, которую дала Ольга. Куртка пахла чужим, давно выветрившимся потом и сеном, воротник колол шею грубой тканью. Она смотрела, как тайга пожирает свет, и думала о том, что здесь нет фонарей. Ни одного. Только окна избы за ее спиной – желтые, теплые квадраты, и далекие, редкие огоньки других домов, рассыпанных по берегу, как последние угли догоревшего костра.

Было очень тихо. Не городской тишиной – та всегда напряженная, пропитанная гулом машин, шагами в подъезде, музыкой из открытой форточки. Здесь тишина была иной – плотной, осязаемой, как вата. В ней каждый звук проступал отдельно, выпукло, почти болезненно отчетливо: скрип половицы в доме, вздох коровы в хлеву, далекий, на пределе слышимости, волчий вой, от которого по спине бежали мурашки.

Она поднесла руку к лицу, повертела ладонью в угасающем свете. Рука была чужой. Кожа, стертая до блеска венчиками мозолей у основания пальцев, обломанные ногти с заусенцами, въевшаяся в складки земля. Эта рука сегодня утром доила корову, месила тесто, таскала ведра. Эта рука не помнила, как держит бокал с шампанским. Она помнила только тяжесть, боль и усталость.

В избе загремела посуда – Ольга ужинать собирала. Пахло щами и ржаным хлебом. Простой, грубый запах, от которого за минувшую неделю уже начинало мутить, но есть хотелось зверски. Она не ела со вчерашнего вечера – то ли забыла, то ли кусок в горло не лез.

– Маня! Иди ужинать! – крикнула Ольга из сеней.

Мария не ответила. Она смотрела, как тайга окончательно сливается с небом, и теперь только звезды – невероятно яркие, низкие, как будто до них можно дотянуться рукой – отделяли одно от другого. Она никогда не видела таких звезд. В городе их забивал свет, здесь они горели в полную силу, насмешливо-равнодушные, как глаза чужого Бога.

Вспомнился вдруг сон. Не тот, утренний – про вечеринку и бокал, – а другой, обрывок чего-то более раннего. Она лежит в теплой постели, за окном – мокрый снег, свет фонарей расплывается желтыми пятнами, где-то внизу гудит город. И чувство – такое острое, почти болезненное – что завтра не нужно вставать затемно, не нужно тащить ведра, не нужно улыбаться чужим людям. Что она может просто лежать и слушать музыку, пить кофе, листать глянцевый журнал. И никто не посмеет дернуть ее за руку, сказать: «Корову доить».

Она зажмурилась. Образ ускользал, таял, как этот закат. Вместо него – холод, въевшийся в доски крыльца, запах навоза от сапог, которые она забыла снять, и странный, незнакомый звук собственного дыхания – тихий, осторожный, будто она боится, что его услышат.

Из темноты, от сарая, донесся звук шагов. Тяжелых, неторопливых, хозяйских. Она открыла глаза и, хотя не хотела этого, повернула голову.

Иван стоял в десяти шагах, прислонившись плечом к косяку сарая. Его лица почти не было видно – только смутный силуэт, очерченный слабым светом из дальнего окна. Но она знала, что он смотрит. Чувствовала кожей этот взгляд – тяжелый, липкий, раздевающий. Он курил, и огонек сигареты пульсировал в темноте, как сердцебиение хищника, замершего перед прыжком.

Он не двигался. Не заговаривал. Просто стоял и смотрел. Долго. Мучительно долго.

Мария вцепилась пальцами в край телогрейки, сжала ткань так, что побелели костяшки. В груди разрасталось что-то холодное и тошнотворное – не страх, нет, страх был бы понятным, человеческим. Это было другое. Ощущение клетки, которая только что, неслышно, захлопнулась. Ощущение, что воздух вдруг стал гуще, вязче, дышать им – все равно что пить воду из мутного пруда.

Она хотела встать, уйти в дом, хлопнуть дверью. Но тело не слушалось, приросло к этому проклятому крыльцу, к этой чужой, холодной земле.

Иван докурил. Она увидела, как огонек сигареты описала дугу – он бросил окурок в снег, раздавил носком сапога. Медленно, смакуя движение. Потом, не сказав ни слова, не обернувшись, пошел прочь – той же неторопливой, разболтанной походкой. Его фигура растворилась в темноте, слилась с чернотой сараев, с чернотой тайги.

Только тогда Мария смогла вдохнуть. Глубоко, со всхлипом, как вынырнувшая из ледяной воды.

В избе снова загремела Ольга, громче, нетерпеливее:

– Мань, ты оглохла? Ужинать иди! Стынет всё!

Она встала. Ноги подкашивались, ватные, чужие. Взялась за холодную, обитую дерматином ручку двери, потянула. Теплый, сытый, пахнущий едой свет ударил в лицо, ослепил на секунду.

– Чего сидишь-то, простудишься, – проворчала Ольга, ставя на стол чугунок с картошкой. – Завтра опять вставать с утра пораньше.

Мария села на лавку, взяла ложку. Картошка парила, разваристая, с укропом. Миша уже клевал носом над тарелкой, роняя крошки на клеенку. Николай молча хлебал щи, уставясь в одну точку на стене.

Она жевала и смотрела, как запотевает темное оконное стекло, превращая ночь в мутное, непроглядное марево. Там, за этим стеклом, все еще стояла тайга. Все еще горели звезды. Все еще, возможно, стоял у сарая Иван, дымя новой сигаретой и глядя на ее окно.

Она проглотила картошку, обжигающую, почти без соли. Проглотила вместе с комком, стоявшим в горле.

Реальность была вот эта: горячая еда, чужие люди за столом, ставшие на неделю ее единственной семьей, и ночь, полная звезд и звериной тоски.

И этот взгляд. Этот проклятый, раздевающий взгляд, который она все еще чувствовала спиной.

Она поест, помоет посуду, поднимется на сеновал. Зароется лицом в жесткое, колючее сено, пахнущее полынью и пылью. И будет лежать в темноте, глядя на скошенный потолок, вслушиваясь в звуки чужой, не ее жизни, и пытаясь понять: что она сделала не так? Почему здесь все не так, как во сне, почему мир вывернулся наизнанку, подменив шелк мешковиной, шампанское – парным молоком, а восхищенные взгляды – этим вот, тяжелым, собственническим, пугающим?

Ответа не было. Только тишина, в которой, как ей чудилось, все еще звучат его шаги. Только темнота, в которой, как она знала, все еще тлеет огонек его сигареты. Только холод, поднимающийся от земли, от этого крыльца, от этой бескрайней, чужой тайги, которая приняла ее и не собиралась отпускать.

Тишина тайги была обманчивой. В ней уже зрела буря.

Глава 2

Неделя слилась в череду одинаковых, физически изматывающих дней. Подъем затемно, холодная вода из умывальника на крыльце, завтрак под молчаливое сопение Миши и взвешенный взгляд Николая. Потом – работа. Корова, куры, огород, уборка в доме. Руки Марии, некогда ухоженные, с идеальным маникюром, покрылись мозолями и царапинами. Спина болела постоянно, ноющая, привычная боль. Она научилась доить Зорьку быстро и почти без потерь, отличать сорняки от морковной ботвы, месить грубое, липкое тесто для хлеба.

Память не возвращалась. Только иногда, в полусне или в момент крайней усталости, перед глазами мелькали обрывки: вспышка фар в ночи, резкий звук тормозов, чей-то испуганный крик… и все. Головная боль, пустота. Она перестала пытаться насильно что-то вспомнить. Это было бесполезно и только усиливало ощущение безысходности.

Единственным светлым пятном был Миша. Мальчонка, похоже, решил взять над ней шефство. Он таскал ей из леса то горсть земляники, то причудливую шишку, то показывал гнездо с птенцами. Он болтал без умолку, и его бесхитростные рассказы о жизни на заимке, о тайге, о школе в далеком поселке (куда он ходил зимой на лыжах, а весной и осенью его возил на моторной лодке Николай) были тем якорем, который держал ее в реальности.

– Тетя Маня, а правда, что в городе дома до неба? – спросил он как-то вечером, помогая ей чистить картошку.

– Наверное, – ответила она, и это слово «наверное» резануло ее самое. Она не знала.

– А машин много? И все они, как у дяди Коли на картинке, блестящие?

– Наверное…

– А у тебя была машина?

Вопрос повис в воздухе. Мария замерла с картошкой в руках. Она напряглась, пытаясь выудить из темноты хоть что-то. Только шум в ушах. Только смутное чувство скорости, ветра в распахнутом окне, гул мощного двигателя… и страх.

– Не помню, – прошептала она.

Миша, видя ее напряжение, сменил тему: – А я на лодке с папой скоро поеду на ту сторону озера за брусникой. Там медведи ходят. Папа ружье берет.

Иван появлялся регулярно. Он приходил якобы помочь Николаю – то починить забор, то подготовить к зиме лодочный мотор. Но его внимание всегда было приковано к Марии. Он не упускал случая подойти, «случайно» прикосновение к ее руке или плечу, сказать колкость. Его настойчивость была, как таежный гнус – назойливая, раздражающая, от которой не спрятаться.

– Что, Маня, платья шелковые по ночам не снятся? – спросил он однажды, застав ее за рубкой капусты.

Она промолчала, сосредоточившись на тяжелом ноже.

– Молчунья ты. Это хорошо, – он облокотился о косяк двери, блокируя выход из кладовой. – Баба должна слушать, а не языком молоть. Хотя… иногда и поговорить не помешает.

Он шагнул ближе. Мария почувствовала запах табака, пота, свежеспиленного дерева. Он подавлял ее не только физически, но и этой грубой, животной аурой.

– Я с тобой не разговариваю, – сказала она, не поднимая глаз.

– А я с тобой – разговариваю, – легко парировал он. – Ты думаешь, ты какая-то особенная из-за того, что из города? Что память потеряла? Здесь всем плевать. Здесь важно, что ты можешь. А можешь ты пока что мало. Но я научу. Многому научу.

Последние слова он произнес с таким интимным, неприкрытым намеком, что по спине Марии пробежал холодок. Она резко подняла голову, встретившись с его взглядом. В его карих глазах не было насмешки теперь. Была уверенность хищника, высмотревшего добычу и уже считающего ее своей.

– Отойди, – сказала она тихо, но твердо.

Иван усмехнулся, медленно, демонстративно оглядел ее с ног до головы, потом развернулся и ушел, оставив ее одну в прохладной полутьме кладовой. Сердце бешено колотилось. Она поняла: это не просто флирт или грубое заигрывание. Это что-то серьезнее. И опаснее.

Вечером того же дня, когда Николай ушел проверять капканы на окраине заимки, а Ольга мылась в бане, к дому подошел Иван. Он постучал в кухонное окно, где Мария мыла посуду.

– Выходи. Не бойся, не укушу, – его голос звучал примирительно.

Она не хотела выходить, но что-то в его тоне заставило ее накинуть телогрейку и выйти на крыльцо.

– Чего тебе?

– Гляжу, ты тут скучаешь, – сказал он, доставая из кармана смятую пачку сигарет. – По своей красивой жизни. Хочу тебе показать кое-что. Может, поможет вспомнить, что не в золоте счастье.

Мария насторожилась. – Что?

– Пойдем, увидишь. Недалеко.

Она колебался. Идти с ним вглубь тайги в сумерках? Безумие.

– Боишься? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала насмешка. – Зря. Я здесь каждый камень знаю. Да и съесть тебя не собираюсь. Пока что.

Последние два слова были сказаны так тихо, что она едва расслышала. Но это решило дело. Страх сменился гневом и вызовом. Она кивнула.

– Ладно. Но ненадолго.

Он повел ее не в лес, а к дальнему краю заимки, где у старой, покосившейся избушки стоял… автомобиль. Вернее, его остов. Старый «Москвич» ржаво-красного цвета, без колес, с разбитыми стеклами, медленно поглощаемый крапивой и иван-чаем.

– Вот, – сказал Иван, похлопав по проржавевшему капоту. – Машина. Когда-то дядя Мишка, он на материке теперь живет, на нем ездил. Потом бросил. Видишь, что с техникой происходит? Сгнила. Как и все городское. А тайга стоит. И мы в ней – тоже.

Мария подошла ближе. Она смотрела на ржавую рухлядь, и вдруг… что-то дрогнуло в глубине сознания. Не образ. Ощущение. Ощущение свободы, скорости, контроля. Руки на руле. Педаль газа под ногой. Ветер. И… резкая, парализующая тревога. Она схватилась за виски.

– Что? – мгновенно отреагировал Иван, подходя вплотную. – Вспомнила что-то?

– Нет, – выдохнула она. – Просто голова…

– Ладно, не напрягайся, – он неожиданно положил тяжелую руку ей на плечо. Рука была горячей, грубой. – Пойдем обратно. А то стемнеет.

Они шли назад молча. Рука его так и лежала на ее плече, властно, не позволяя отстраниться. У крыльца он наконец убрал ее.

– Спи спокойно, Маня. Помни, я рядом. Всегда рядом.

И снова этот взгляд. Прицельный, владеющий.

Ночью ей приснился не светский раут, а другая картина. Она за рулем. Дорога мокрая, блестит под фонарями. Она смеется, что-то кричит сидящему рядом человеку (лица не разобрать). Музыка гремит из динамиков. И вдруг – фары встречной машины, слепящие, прямо по курсу. Резкий поворот руля. Визг тормозов. Удар. Небольшой, но болезненный. И потом… чужие лица, наклоненные над ней. Голоса: «Жива… пьяная, смотри…». И все.

Она проснулась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. В ушах звенела тишина сеновала. «Пьяная». Значит, она была за рулем? И была пьяна? Ужас, холодный и липкий, пополз изнутри. Она была виновата в той аварии? Из-за нее погибли люди? Ее родители? От этой мысли стало физически тошно.

Утром она не могла ни на кого смотреть. Чувство вины, беспомощности и страха съедало ее изнутри. Ольга, заметив ее бледность и отсутствующий взгляд, хмыкнула:

– Акклиматизация. У всех городских так. Пройдет.

Николай за завтраком молча протянул ей баночку с медом. – На, добавь в чай. Поможет.

Этот простой жест необъяснимо тронул ее. В его молчаливой заботе было больше тепла, чем в сотнях сладких слов из того прошлого, что она забыла.

После обеда Николай позвал ее.

– Пойдем, Маня. Поможешь в мастерской.

Его «мастерская» оказалась небольшой пристройкой к дому, заваленной инструментами, запчастями, шкурами. Здесь он чинил все, что ломалось на заимке. Он дал ей наждачную бумагу и показал, как зачищать старую деревянную ложку.

– Работа руками успокаивает ум, – сказал он, присаживаясь на табуретку и принимаясь за починку капкана. – Не нужно думать. Нужно чувствовать дерево.

Они работали молча. Стружка завивалась мягкими кольцами, запах свежей древесины смешивался с запахом машинного масла.

– Иван… – не выдержала наконец Мария. – Он часто здесь бывает?

Николай не поднял глаз от работы.

– Часто. Парень сильный. Хозяйственный. Но горячий. И в голове у него… старые порядки. Что баба – это имущество. Особенно если баба без роду, без племени, как ты тут у нас. – Он посмотрел на нее. – Ты ему приглянулась. Серьезно. Он решил, что ты – его шанс.

– Шанс? На что?

– На лучшую жизнь. Он думает, раз ты из города, да с такими манерами… хоть и память потеряла, ты не простая. Думает, если возьмет тебя в жены, может, родня твоя найдется да пригодится. Или просто ты ему как трофей. Самая красивая на заимке. Он такой. Все хочет самое лучшее себе забрать.

– А я не хочу, – твердо сказала Мария.

– Знаю, – вздохнул Николай. – Вижу. Но здесь, Маня, не город. Здесь свои законы. И если он решит, что ты его, и заручится поддержкой стариков… Ольге, например, его мать двоюродной сестрой приходится… будет тебе тяжело отказать. Особенно если… – он запнулся.

– Если что?

– Если он пустит в ход старые методы, – мрачно закончил Николай. – Будь осторожна. Не оставайся с ним одна вдали от дома. И… если что, кричи. Я услышу.

От этого разговора стало еще страшнее. Она жила не просто в глуши. Она жила в месте, где время текло по другим законам, где женщины все еще могли быть добычей, а сила и упрямство мужчины решали все.