Идеальный мужчина по контракту

– Ты не требовала подтверждений, – тихо сказала она своему отражению. – Ты требовала любви. И это было ошибкой. Больше – никогда.

Она разделась, аккуратно сложила платье, повесила его. Надела строгий шелковый комплект пижамы. Умылась, смыла макияж, тщательно нанесла крем. Все движения были экономичными, лишенными лишнего смысла.

Легла в кровать. Тело помнило другие прикосновения – сегодняшние, грубые и настоящие. Оно отзывалось тупой, предательской пульсацией внизу живота. Она сжала зубы, перевернулась на бок, уставившись в серую стену.

«Исполнитель желаний», – всплыло в памяти.

Она купила его услуги, чтобы вернуть себе право на фантазию, но в безопасной, контролируемой упаковке. Чтобы, наконец, получить те «постоянные впечатления», в которых ее обвиняли, но так, чтобы ни одна живая душа не могла посмеяться над ее «порывами». Чтобы быть желанной, не рискуя быть отвергнутой.

А он… он разрушил это в первую же встречу. Не своей игрой, а своей подлинностью в моменте. Он увидел в ней не клиента с чеком, а женщину, которая дрожит. И ответил на эту дрожь не как актер, а как мужчина.

Это было страшнее всего. Потому что это означало, что ее система не работает. Что контроль – иллюзия. Что ее тело, ее душа все еще живы под слоями бетона и стали. И что кто-то может это живое найти, коснуться… и снова причинить невыносимую боль.

Она натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Приказ мозгу: «Спать».

Но под веками продолжал стоять его образ: серо-зеленые глаза, смотрящие на нее без усмешки, без оценки. Смотрящие, как будто он что-то в ней прочитал. Что-то, о чем она и сама боялась себе признаться.

Ее рука сама потянулась к тумбочке, к телефону. Она открыла почту, нашла письмо от агентства «Эврика» с подтверждением заказа и контактами. Палец завис над кнопкой «Ответить».

Она могла отменить. Все. Вернуть деньги. Замуровать трещину, пока не стало поздно.

Но вместо этого ее пальцы начали печать новое письмо. На профессиональный, нейтральный ящик Лео.

Тема: Уточнения к сценарию №1.

Текст: «Прошу считать сегодняшнюю сессию нулевой, ознакомительной. Прилагаю корректировку основного сценария «Встреча в баре». А также предварительное описание сценария №2: «Врач и пациентка». Требуется более глубокая психологическая проработка роли со стороны Исполнителя. Готовность к импровизации в рамках заданных границ приветствуется. Предлагаю встречу через три дня, в 19:00. Подтвердите, пожалуйста, получение и вашу готовность. С уважением, М.С.»

Она перечитала. Сухо. Деловито. Без намека на ту слабость, что сквозила между строк. Она снова брала контроль в свои руки. Прописывала правила четче. Границы жестче. Она не отступала. Она адаптировалась. Как хороший архитектор, вносящий поправки в проект после первых испытаний нагрузок.

Она отправила письмо. Поставила телефон на беззвунный режим. Повернулась на другой бок.

Причина ее одиночества висела в шкафу, пахла старым халатом и звучала эхом ядовитых фраз. Но теперь у нее был план. И «Исполнитель», который, возможно, был опаснее, чем она предполагала. Или именно тем, что ей было нужно, чтобы наконец-то сломать стены своей идеальной, абсолютно одинокой крепости изнутри.

Глава 3

Три дня прошли в плотной оболочке вынужденной нормальности. Марго утопила себя в работе: чертежи будущего бизнес-центра, бесконечные согласования, переговоры с подрядчиками. Она приходила домой за полночь, когда сознание уже отказывалось порождать не только фантазии, но и связные мысли. Она не ответила на два звонка от подруг, отмахнулась от приглашения на вернисаж. Ее мир снова сузился до безопасных, предсказуемых контуров.

Но по ночам, в долине между сном и явью, его образ возвращался. Не лицо, а ощущения: тепло ладони на бедре, жесткость мышц под ее пальцами, вкус, который она так и не смогла определить. И главное – звук. Тот сдавленный, глубокий стон, который он издал, когда она приоткрыла рот под его поцелуем. Этот звук не был прописан ни в одном сценарии. Он был настоящим. И он преследовал ее.

Письмо с уточнениями он подтвердил сухо и профессионально: «Получил. Подтверждаю. Границы поняты». Ни слова о том, что было. Как будто того поцелуя, той минуты слабости и не было вовсе. Это и злило, и успокаивало. Значит, он тоже предпочитал делать вид. Значит, они могли продолжать. По правилам.

Новый сценарий – «Врач и пациентка» – она писала в состоянии холодной, почти научной отстраненности. Он был подробнее первого. Строже. Здесь уже не было места случайному касанию в баре. Здесь был прописан каждый жест, каждая реплика, вплоть до частоты дыхания. Это был ее ответ. Ее крепость, достроенная после первой бреши.

Место встречи осталось прежним – стерильная студия «Эврики». Но когда Марго вошла в нее в назначенное время, обстановка изменилась. Кто-то – он или обслуживающий персонал – подготовил площадку. В центре комнаты, под мягким светом софита (все остальное пространство погружено в полумрак), стояла кушетка, покрытая одноразовой медицинской пеленкой с шуршащей поверхностью. Рядом – металлический столик на колесиках с муляжами медицинских инструментов: стетоскоп, неврологический молоточек, лоток. На стене позади кушетки висели плакаты с анатомическими схемами. Аромат бергамота сменился легким, холодным запахом антисептика.

Марго остановилась на пороге, оценивая работу. Было жутковато и… идеально. Декорации соответствовали ее описанию. Контроль начался уже здесь.

Он вышел из тени, из той части комнаты, где располагалась небольшая гардеробная. На нем был белый медицинский халат, надетый поверх темных брюк и простой темной футболки. Халат был слегка расстегнут. На груди – муляж бейджа. В руках – планшет. Он выглядел убедительно: усталый, сосредоточенный, немного отстраненный. Взгляд, которым он ее окинул, был беглым, профессиональным.

– Пациентка Соколова? – спросил он тем же низким голосом, но с новой, чуть резковатой интонацией.

– Да, – ответила Марго, входя в роль. Она снова была в «костюме»: на этот раз простая хлопковая блуза и юбка-карандаш, но без чулок. По сценарию, ей нужно было частично раздеться. Ее тело уже готовилось к этому – знакомый холодок страха и ожидания пробежал по спине.

– Проходите, садитесь. Заполните, пожалуйста, историю болезни, – он указал на кушетку и протянул ей планшет с открытой формой. Его пальцы не коснулись ее.

Она села на край кушетки. Пеленка шуршала под ней. Она стала вводить данные: вымышленные симптомы – «бессонница, нервное напряжение, локальные мышечные спазмы в области шеи и плечевого пояса». Истинная причина – «неспособность расслабиться, навязчивые мысли, потребность в контроле» – оставалась за кадром.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону, будто давая ей время. Но она чувствовала его внимание всем своим существом. Это было иначе, чем в баре. Там был флирт, игра. Здесь была власть. Врачебная, беспристрастная, пугающая своей потенциальной вседозволенностью.

– Готово, – сказала она, возвращая планшет.

Он взял его, изучил данные. Потом поднял на нее глаза. Взгляд был проницательным, аналитическим.

– Опишите характер боли. Острая? Тупая? Ноющая?

– Скорее… сковывающая, – сказала Марго, следуя своему же тексту. – Как будто внутри панцирь.

– Панцирь, – повторил он задумчиво. – Интересная метафора. Ложитесь на живот, пожалуйста. Нужно оценить состояние паравертебральных мышц.

Она легла. Лицо уткнулось в круглое отверстие в изголовье кушетки. Она видела только пол и его ноги в темных ботинках. Шуршание пеленки было оглушительно громким в тишине. Затем она услышала его шаги, скрип колесиков столика. Он подошел сбоку.

– Расслабьтесь, – сказал он, и его голос прозвучал прямо над ней. – Сначала пальпация.

Его руки появились в ее поле зрения. Большие, с длинными пальцами, очень чистые. Они легли на ее спину поверх тонкой блузы. Первое прикосновение было легким, исследующим.

– Здесь напряжено, – констатировал он, нажимая чуть сильнее у основания шеи. Боль, приятная и реальная, заставила ее вздрогнуть. – И здесь. Вы правы – настоящий мышечный корсет.

Его пальцы начали двигаться – плавно, с профессиональным давлением, прощупывая каждый позвонок, каждую напряженную связку. Это было частью сценария: «врач проводит мануальную диагностику». Но в сценарии не было описано, какими теплыми окажутся его ладони, как точно они найдут каждый узел напряжения, как ее тело, вопреки ее воле, начнет отзываться на это вторжение не болью, а глухим, тревожным теплом.

– Дышите глубже, – скомандовал он, и его руки легли на ее лопатки, разводя их в стороны. Она вдохнула, и под его ладонями ее мышцы немного поддались.

– Хорошо, – пробормотал он, больше для себя, чем для нее. – Теперь нужно прослушать легкие и сердце. Придется приподнять блузу.

Это было по сценарию. И все же, когда его пальцы нашли край ее блузы и начали медленно задирать ее вверх, обнажая спину, Марго почувствовала, как все внутри сжалось. Холодный воздух коснулся кожи. Затем – тепло его взгляда. Он молча рассматривал ее обнаженную спину, и ей хотелось провалиться сквозь эту кушетку.

– Кожа чистая, – равнодушно отметил он, как будто осматривал образец. – Нет видимых патологий.

Затем она услышала, как он берет стетоскоп. Холодная металлическая груша коснулась кожи между лопаток. Она ахнула.

– Терпите. Дышите. Глубоко.

Он слушал. Перемещал стетоскоп. Его дыхание было ровным, спокойным. Ее собственное сердце колотилось так, что она была уверена – он слышит этот гул без всяких приборов.

– Сердечный ритм учащенный, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, не врачебная нотка. – На фоне стресса, вероятно.

Он положил стетоскоп, и его пальцы снова легли на ее кожу, теперь уже без барьера ткани. Контакт стал другим. Более интимным, неумолимым.

– Нужно снять мышечный блок, – произнес он. – Я буду использовать приемы миофасциального релиза. Это может быть немного болезненно.

«Немного» оказалось сильнейшим преуменьшением. Его руки, сильные и знающие, впились в ее мышцы, разминая, растягивая, продавливая глубокие слои. Боль была острой, почти невыносимой, но за ней следовала волна странного, наркотического облегчения. Она застонала, уткнувшись лицом в отверстие.

– Терпите, – повторил он, и в его голосе появилась жесткость. – Расслабьтесь. Отдайтесь процессу.

«Отдайтесь». Эти слова прозвучали как приказ и как насмешка. Она пыталась сопротивляться, держать мышцы в напряжении, но его руки были неумолимы. Они ломали ее сопротивление, физически заставляя тело подчиниться. Слезы выступили у нее на глазах от боли и от унизительного, пьянящего чувства капитуляции.

Именно в этот момент, когда ее воля была сломлена болью, он сделал нечто, чего не было в сценарии. Одна его рука продолжала работать с мышцами плеча, а другая… скользнула ниже, к пояснице. Не для массажа. Его ладонь легла плашмя на ее обнаженную кожу чуть выше линии юбки, полностью накрывая поясничный отдел. Прикосновение было властным, обладающим. И оно замерло. Как метка. Как напоминание о том, кто здесь сейчас обладает властью.

Марго замерла. Боль отступила на второй план. Все ее существо сфокусировалось на этой точке – на тяжелой, горячей ладони, лежащей на самой уязвимой части ее спины. Она ждала, что он сдвинет руку, уберет. Но он не убирал. Он просто держал ее так, пока его другая рука продолжала методично разминать ее плечо.

– Лучше? – спросил он, и его голос прозвучал прямо у ее уха. Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее кожи. От его дыхания по шее побежали мурашки.

Она не могла ответить. Она кивнула, чувствуя себя абсолютно беспомощной.

– Хорошо, – сказал он, и его ладонь на пояснице наконец сдвинулась. Но не убралась совсем. Она скользнула чуть вбок, к ребрам, скользнула медленно, почти ласкающе. – Теперь переворачивайтесь. Нужно проверить рефлексы и состояние передней группы мышц.

Ей потребовалось усилие, чтобы заставить себя перевернуться. Она лежала на спине, глядя в потолок, чувствуя себя невероятно обнаженной даже с полуприподнятой блузой. Он стоял рядом, смотря на нее сверху вниз. Его лицо в свете софита было невозмутимым, но в глазах, в этих серо-зеленых глубинах, что-то мерцало. Что-то темное и голодное.

– Поднимите руки над головой. Потянитесь, – скомандовал он.

Она подняла руки. Блуза задралась еще выше, обнажив нижнюю часть ребер, живот. Она зажмурилась.

Он взял ее руку, начал проверять суставные рефлексы, силу мышц. Его прикосновения были точными, техничными. Но каждый раз, когда его пальцы скользили по внутренней стороне ее предплечья, по чувствительной коже локтевого сгиба, она вздрагивала. Он это видел. И, кажется, делал специально.

– Коленный рефлекс, – сказал он, доставая неврологический молоточек. – Расслабьте ногу.

Он присел на корточки рядом с кушеткой. Его рука легла ей на колено, чтобы зафиксировать ногу. Прикосновение сквозь тонкую ткань юбки было электризующим. Затем она почувствовала легкий удар молоточком под коленной чашечкой. Нога дернулась.

– Рефлекс живуч, – пробормотал он. Его рука не убиралась с ее колена. Большой палец начал медленно, почти невесомо водить по внутренней стороне бедра, чуть выше колена. – Напряжение присутствует и здесь. Мышцы бедра в гипертонусе.

Это было уже совсем за гранью. Сценарий предусматривал проверку рефлексов, но не предусматривал такого… задерживающегося, исследующего касания. Но она не могла протестовать. Она была «пациенткой». Он – «врачом». И в рамках этой роли он имел право на диагностику.

– Нужно проверить чувствительность кожных покровов, – сказал он, и его голос стал тише, интимнее. – Закройте глаза. Скажите, где я касаюсь.

Она закрыла глаза, отдавшись на волю темноты и ожидания. Первое прикосновение – кончик его пальца на щиколотке.

– Щиколотка, – выдохнула она.

Другое – на внутренней стороне икры.

– Икра.

Третье – выше, на внутренней стороне бедра, всего в паре дюймов от линии белья.

Марго задержала дыхание. Там. Это было уже не просто диагностика. Это была пытка и соблазн одновременно.

– Внутренняя поверхность бедра, – прошептала она, голос почти сорвался.

– Правильно, – сказал он, и палец не убрался. Он остался там, легким, жгучим пятном. – Чувствительность в норме. Но есть признаки вегетативной лабильности. Учащенный пульс. Прерывистое дыхание.

Он медленно поднялся, снова оказавшись над ней. Его руки легли на кушетку по обе стороны от ее головы, замыкая ее в пространстве между его руками. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с ее дыханием.

– Пациентка Соколова, – произнес он тихо, и в его голосе не осталось ничего от врача. Там был только Лео. – Ваш основной симптом – это не мышечные спазмы. Это страх. Страх потерять контроль. Страх позволить себе почувствовать. И этот страх парализует вас сильнее любого панциря.

Марго открыла глаза. Она смотрела прямо в его глаза, тонула в этом серо-зеленом море, которое видело ее насквозь.

– Что… что вы предлагаете, доктор? – спросила она, и ее голос был хриплым от подавленных эмоций.

– Радикальную терапию, – ответил он, и его губы тронулись в едва уловимой улыбке. – Нужно перепрожить травмирующий опыт. Но в контролируемых условиях. Где вы будете в безопасности. Даже если вам так не покажется.

Он не двигался. Он ждал. Это был момент выбора. Не прописанный ни в одном сценарии. Она могла оттолкнуть его, вскочить, прекратить этот сеанс, назвав его непрофессиональным.

Но она не сделала этого. Она лежала, пригвожденная к кушетке его взглядом и тем диким, всепоглощающим любопытством, что пульсировало в ней самой. Что будет, если не остановиться? Если позволить этому «врачу» провести свою «радикальную терапию»?

– Я… согласна, – выдохнула она.

Это были два слова, которые сломали все дамбы.

Его губы нашли ее губы без промедления. Но это был не тот исследовательский поцелуй из «бара». Это был жесткий, требовательный, властный поцелуй. Поцелуй-захват. Он одной рукой придерживал ее лицо, а другой нашел край ее юбки и резко задрал его вверх. Хлопок расстегивающейся молнии прозвучал как выстрел. Холодный воздух и тепло его ладони одновременно коснулись ее обнаженных бедер.

Марго вскрикнула в его рот, но не от страха. От шока от собственной отдачи. Ее руки взметнулись, не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в его плечи, в складки белого халата. Она притянула его к себе, отвечая на поцелуй с яростной, отчаянной силой, которой в ней не было никогда – даже с Дмитрием в лучшие, редкие моменты.

Его халат, его футболка мешали. Она рванула халат на себя, срывая пуговицы. Он помог ей, скинув его одним резким движением. Футболка последовала за ним. И вот его кожа, горячая, гладкая, под ее ладонями. Мускулы спины, плеч, играющие под ее пальцами. Он был реальным. Осязаемым. И он хотел ее. Это было очевидно в каждом жестком изгибе его тела, прижатого к ней.

Он оторвался от ее губ, его дыхание было тяжелым, прерывистым.

– Скажи «стоп», и все прекратится, – прохрипел он ей в ухо. – Это твое правило. Твое единственное правило сейчас.

Она качала головой, не в силах вымолвить слово. «Стоп» было последним, что она хотела сказать. Она хотела сказать «дальше», «сильнее», «не останавливайся». Но слова умерли, превратившись в стон, когда его рука нашла ее под тканью белья, влажную и готовую для него.

Все, что было потом, стиралось в водовороте ощущений. Шуршание пеленки под ее спиной. Жесткость кушетки. Вес его тела. Горячее, влажное соединение, которое сначала было болью (она так давно никого не впускала), а потом стало чем-то невообразимым – заполнением пустоты, взрывом цвета в черно-белом мире, сломом плотины, за которой хлынула река запретного, дикого наслаждения.

Он двигался сильно, глубоко, без сантиментов, но с той же хирургической точностью, с какой до этого искал ее мышечные блоки. Каждый толчок был прицельным, попадающим в самую суть ее напряжения, заставляя его таять, превращаться в судороги удовольствия. Она не кричала. Она рычала, кусая его плечо, царапая ему спину, полностью отдавшись животному инстинкту, который так долго держала в цепях.

Он наблюдал за ней. Даже в этот момент, когда его собственное лицо было искажено наслаждением, его глаза были открыты и смотрели на нее. Видели, как она теряет контроль. И в его взгляде не было насмешки Дмитрия. Было… удовлетворение. Одобрение. Как будто он добился того, чего хотел.

Когда волна накрыла ее, она не увидела свет. Она погрузилась в темноту, в оглушительный, всесокрушающий грохот собственной крови в ушах. Ее тело выгнулось, содрогнулось в немых конвульсиях, и она плакала, не понимая, от боли или от освобождения.

Он последовал за ней почти сразу, с низким, сдавленным рыком, вонзившись в нее до предела и замирая.

Тишина. Только звук их хриплого, неровного дыхания. Запах пота, кожи, секса, перебивающий запах антисептика.

Марго лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как ее тело, ее разум медленно собираются из осколков. Она была опустошена. Разобрана на части. И в этом опустошении была странная, пугающая чистота.

Он осторожно отделился от нее, встал. Она слышала, как он поднял с пола одежду. Через минуту он уже стоял рядом, одетый в свои темные брюки и футболку, халат висел на стуле. Он протянул ей ее скомканную блузу и юбку.

Она села, не глядя на него, машинально натягивая одежду. Ее руки дрожали. Все внутри дрожало.

– Марго, – сказал он тихо.

Она подняла на него глаза. Он смотрел на нее серьезно.

– Это был сеанс? – спросила она, и голос ее был чужим. – Или…

– Это была терапия, – перебил он. – Первая сессия. Потребуется еще несколько.

– По чьему сценарию? – выдохнула она, чувствуя, как новая, ледяная волна стыда накрывает ее. Она снова ничего не контролировала. Абсолютно.

– По нашему, – сказал он просто. – Тому, который мы пишем прямо сейчас. Он опаснее вашего. Но, возможно, эффективнее.

Он подошел к столику, взял с него бутылку воды, открутил крышку и протянул ей. Она выпила, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.

– Я пришлю вам время следующей встречи, – сказала она, уже своим деловым тоном, собирая сумку.

– Буду ждать, – кивнул он.

Она вышла из студии, не оглядываясь. Но на сей раз она не чувствовала желания бежать. Она шла медленно, прислушиваясь к своему телу. К боли в мышцах, к глухой пульсации внизу живота, к странной, невесомой пустоте в голове.

Он назвал это терапией. Перепроживанием травмы. Но она не перепроживала боль от Дмитрия. Она проживала что-то совершенно новое. Что-то, что оставило на ее коже синяки, а в душе – тревожный, нестерпимый вопрос: кто кого ведет в этой игре? И к какому финалу?

Ее телефон вибрировал в сумке. Уведомление от агентства «Эврика»: «Счет за сеанс №2 оплачен. Спасибо за сотрудничество».

Она отправила сообщение в ответ. Не Лео, а в общий чат с менеджером.

«Готовлю описание сценария №3: „Учитель и нерадивая ученица“. Требуется элемент психологического давления и дисциплины. Запрос на следующие выходные».

Она снова строила стены. Прописывала правила. Но теперь она знала – эти стены были из песка. А правила пишет не только она. Игра вышла на новый уровень. И отступать было уже поздно.

Глава 4

Тишина в ее квартире после «терапии» в кабинете врача была иного качества. Раньше это была тишина крепости, выверенной и безопасной. Теперь это была тишина поля боя после сражения, когда дым еще стелется по земле, а в ушах стоит звон. Марго не могла сосредоточиться. Ее пальцы, обычно такие точные и уверенные на клавиатуре или с карандашом, дрожали, роняя бумаги. Взгляд соскальзывал с чертежей, уплывая к окну, где городские огни мерцали, словно подмигивая ей с ироничным знанием.

Она пыталась анализировать, как анализировала бы неудачный проект. Что пошло не так? Все. Она допустила эмоциональное реагирование. Перешла от коммерческой сделки (услуги за деньги) к чему-то личному, опасному, неконтролируемому. Лео переступил все границы. Нет. Она сама позволила ему это сделать. Сказала «согласна». Это было ключевой ошибкой.

«Нужно вернуть контроль, – твердил внутренний голос, голос ее прежней, непоколебимой себя. – Нужно поставить его на место. Четко обозначить рамки».

Новый сценарий – «Учитель и нерадивая ученица» – рождался в муках. Она писала его ночами, в холодном свете настольной лампы, чувствуя, как каждая строчка становится не инструкцией, а полем битвы. Она строила ловушку. Для него? Для себя? Сценарий был жестким, почти жестоким. Роль учителя – требовательного, беспристрастного, карающего за малейшую ошибку. Ее роль – провинившейся, но внутренне бунтующей ученицы, которая бросает вызов авторитету. Она давала ему власть, но власть строго регламентированную, упакованную в десятки пунктов и подпунктов. «Дисциплинарные меры допускаются, но только после троекратного устного предупреждения и в формате, оговоренном в Приложении А». Она прописала даже тон голоса («сухой, без эмоциональной окраски») и допустимую дистанцию («не менее одного метра вне моментов дисциплинарного воздействия»).

Отправив сценарий, она почувствовала минутное облегчение. Теперь все будет по правилам. Ее правилам. Он – инструмент. Она – архитектор процесса.

Ответ пришел не от него, а от агентства, с подтверждением и стандартной благодарностью. Лео молчал. Это ее злило. Почему он не комментирует? Не протестует против такого количества ограничений? Или он просто принимает их, как принимал предыдущие, чтобы затем снова разбить в щепки?

Встреча была назначена не в студии, а в нейтральном месте, которое она выбрала сама – конференц-зал в бизнес-центре, который ее бюро проектировало. Он был пуст по выходным. Стеклянные стены, длинный полированный стол, стулья на колесиках, вид на спящий деловой квартал. Это была ее территория. Ее мир.

Она пришла раньше, чтобы освоиться. Надела форму «ученицы» – строгую белую блузу и плиссированную серую юбку чуть выше колена, гольфы, туфли на низком каблуке. Волосы в две жесткие, тугие косы. Без макияжа. Выглядела молодо, уязвимо и обманчиво невинно.

Он вошел ровно в назначенное время. И снова – перевоплощение. На нем были очки в тонкой металлической оправе, темные брюки, чуть потертые на коленях, рубашка с закатанными до локтей рукавами и строгий, слегка помятый пиджак. В руках – папка с бумагами. Он выглядел как усталый, слегка раздраженный университетский преподаватель. Его взгляд, скользнувший по ней поверх очков, был лишен и тени того животного тепла, как это было в «кабинете врача». Он был холоден, сосредоточен.