Идеальный мужчина по контракту

Элеонора Максвелл

Идеальный мужчина по контракту

Глава 1

Комната напоминала стерильную лабораторию или лофт на обложке архитектурного журнала. Высокие потолки с открытыми балками, бетонные стены, окрашенные в мягкий серый цвет, и единственный огромный панорамный окно, затянутое полупрозрачной римской шторой. Вечернее солнце пробивалось сквозь ткань, рассеиваясь в пыльном золотом свете и рисуя на полированном бетонном полу длинные, расплывчатые прямоугольники. Воздух пах озоном от кондиционера, свежей краской и легким, ни к чему не обязывающим ароматом бергамота в диффузоре. Ни лишних деталей, ни следов чьей-либо жизни. Идеальный нейтральный фон.

Марго стояла у окна, спиной к свету, что окутывало ее силуэт легким ореолом, но скрывало черты лица. Она сознательно выбрала эту позицию – небольшая режиссерская подсказка самой себе, преимущество в освещении. На ней была не рабочая униформа – строгий блейзер и брюки, – а то, что она мысленно называла «костюмом для роли»: простое платье-футляр из темно-синего шелка, облегающее, но не кричащее, с разрезом до середины бедра. Каблуки – достаточно высокие, чтобы вытянуть линию ноги, но не настолько, чтобы потерять устойчивость. Ее каштановые волосы были убраны в тугой, безупречный узел на затылке. Каждый элемент был продуман, как чертеж фасада.

«Идеальный вакуум, – пронеслось в ее голове. – Ничто не отвлечет от процесса. Ничто не выйдет из-под контроля».

Ее пальцы, лежащие на прохладной поверхности стола из натурального дерева, слегка дрожали. Она сжала их в кулак, потом разжала, заставляя мышцы расслабиться. Волнение было дозволено. Даже необходимо. Но только то волнение, что описано в сценарии: «легкое нервное возбуждение перед встречей с незнакомцем». Настоящий, дикий страх, сверлящий под ложечкой – страх оказаться смешной, уязвимой, непонятой, – этот страх был замурован глубоко внутри, в бетонный саркофаг, залитый сталью ее воли.

Дверь открылась без стука.

Он вошел так, как было оговорено в предварительной, сухой переписке с агентством: точно в назначенное время. Лео.

Марго позволила себе медленно, оценивающе оглядеть его. Он соответствовал предоставленным данным: рост около шести футов, спортивное телосложение, но без преувеличенной, пугающей мускулистости. Одет просто – темные хорошо сидящие джинсы, серая футболка из тонкого хлопка, подчеркивающая рельеф груди и плеч, мягкая кожаная куртка. Никакой вычурности. Его лицо… приятное. Не ослепительно красивое, что могло бы отвлекать, но с правильными, сильными чертами: решительный подбородок, прямой нос, губы, которые в состоянии покоя казались чуть насмешливыми. Но главное – глаза. Светлые, серо-зеленые, как морская вода в пасмурный день. Они смотрели на нее прямо, спокойно, без подобострастия наемника и без наглого оценивания. Они просто фиксировали.

«Профессионал, – констатировал внутренний голос Марго. – Хорошо. Так и должно быть».

– Марго? – Его голос был таким, каким она его представляла по короткому телефонному разговору: низким, бархатистым, с легкой хрипотцой. Управляемым.

– Да. Проходите. Вы ознакомились с материалами? – Ее собственный голос прозвучал чуть выше, чем ей хотелось бы. Она прочистила горло.

– Досконально. – Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, оставляя между ними дистанцию в три метра – безопасную, не вторгающуюся в личное пространство. – «Первая встреча в баре премиум-класса. Нейтральная, но располагающая обстановка. Цель – воссоздать химию случайного притяжения с элементами легкой игры и последующим переходом к интимному контакту в условиях условной публичности». – Он процитировал вводный абзац ее же сценария, и от этого у нее екнуло внутри. Слышать свои тщательно выверенные, сухие фразы из его уст было странно и… возбуждающе. Он продолжил: – Уточню момент с «условной публичностью». Мы одни в помещении. Вы хотите, чтобы я играл, как будто вокруг есть другие люди, ограничивающие наши действия, или фокус исключительно на наших персонажах?

– Второе, – быстро ответила Марго, сглатывая. – Публичность – лишь внутреннее ощущение сдержанности. Фантомные наблюдатели.

Он кивнул, как ученик, усвоивший урок.

– Тогда, если вы готовы, мы можем начать. Сейчас 19:05. По сценарию, встреча происходит в 20:00. У нас есть время на погружение.

Он не спрашивал, зачем ей это. Не задавал лишних вопросов. Просто готов был выполнять свою работу. Это было идеально.

– Хорошо, – Марго взяла со стола стопку листов формата А4 – распечатанный и разбитый по времени сценарий. – Мы начинаем с того, что вы замечаете меня за стойкой бара. Я пью вино. Вы подходите, опираетесь на стойку слева от меня. Пауза в три секунды. Затем говорите: «Извините, не подскажете, который час?». Вот ваш реплика.

Она протянула ему листы. Он взял их, их пальцы не соприкоснулись. Он бегло просмотрел страницы, его взгляд скользнул по строчкам. Марго наблюдала, как он читает. Он делал это медленно, вникая. На страницах было все: не только слова, но и пометки о микрожестах («взгляд скользит по шее», «палец проводит по краю бокала»), о предполагаемых эмоциях («любопытство, сдобренное скепсисом», «нарастающий интерес»).

– Детально, – произнес он наконец, и в его голосе она уловила не критику, а констатацию. – Вы архитектор?

– Да, – удивилась она. – А вы?

– Я – то, что вам нужно, – ответил он, поднимая на нее глаза. В них мелькнула искорка – не наглости, а скорее интеллектуального вызова. Он видел в сценарии не просто инструкцию к действию, а схему. Он понял это.

Марго почувствовала странный прилив тепла к щекам. Она отбросила это ощущение.

– Тогда начнем. Стойкой бара будет этот стол. Я здесь.

Он отложил сценарий в сторону – к ее ужасу и облегчению одновременно. Он запомнил? Или будет импровизировать? Но прежде чем она успела спросить, он уже вышел из «кадра», за пределы ее поля зрения, к входной двери.

Она повернулась к воображаемой стойке, положила ладонь на прохладную древесину, представив в руке бокал. Сердце забилось сильнее. Это была всего лишь репетиция. Пробный прогон. Ничего реального.

Шаги. Мягкие, уверенные. Он приблизился с левой стороны, как и было предписано. Она почувствовала его присутствие прежде, чем увидела периферийным зрением: тепло, исходящее от тела, легкое возмущение воздуха. Он оперся на стол локтем, повернувшись к ней на три четверти. Пауза. Ровно три секунды, которые она отсчитывала по ударам пульса в висках.

– Извините, не подскажете, который час? – произнес он. И все изменилось.

Голос его стал другим – тем же по тембру, но в него добавилась легкая, едва уловимая усталость от долгого дня, тень смущения от того, что он отвлекает незнакомку. Это было не просто чтение строчки. Это была жизнь, воплощенная в слова.

Марго, по сценарию, должна была медленно повернуть голову, оценивающе взглянуть на него, потом на свои воображаемые часы. Она сделала это.

– Без пятнадцати восемь, – произнесла она, и ее собственный голос прозвучал чересчур театрально на фоне его естественности.

Он улыбнулся. Не широко, а лишь одним уголком рта. Это тоже было в сценарии. Но в его глазах появилось что-то еще – мимолетная искра интереса, которая была настолько убедительна, что Марго на секунду забыла, где она и кто он.

– Спасибо. Вы, кажется, единственный здесь, кто не смотрит в экран телефона, – сказал он следующую реплику, и его взгляд мягко скользнул по ее лицу, затем вниз, к линии плеч, к руке, лежащей на «стойке». Это был взгляд, который не только видел, но и осязал. Марго почувствовала, как по ее коже, под шелком платья, пробежали мурашки.

Диалог продолжался. Он спрашивал о вине, которое она «пьет», делился парой незначительных наблюдений о музыке, якобы звучащей в баре. Каждая его реплика, каждый жест были технически безупречны и… пугающе правдоподобны. Он не играл заинтересованного мужчину. Он был им. И что хуже всего, Марго начала реагировать. Ее ответы становились менее заученными, в ее собственном тоне появились нотки настоящего, легкого флирта. Она ловила себя на том, что следит не за временем или следующим пунктом сценария, а за движением его губ, за тем, как напрягается ткань футболки на его груди, когда он делает вдох.

«Стоп. Это не часть договора. Ты заказчик. Ты контролируешь сцену», – прошипел внутренний критик.

Они дошли до момента, обозначенного в сценарии как «Перелом. Физический контакт инициативен со стороны Исполнителя».

– …иногда кажется, что весь этот шум – просто фон для того, чтобы люди не слышали, о чем молчат, – произнес он свою реплику, и его взгляд стал глубоким, проникающим.

Затем он сделал то, что было предписано. Медленно, давая ей время отпрянуть, он поднял руку и коснулся ее запястья – того места, где под тонкой кожей бился частый, птичий пульс.

Прикосновение было теплым, сухим, невесомым. Но для Марго оно прозвучало как гонг. Электрический разряд прошел от точки касания по всем нервным окончаниям, ударив в основание позвоночника и рассыпавшись горячими искрами в животе. Она замерла. Ее дыхание перехватило.

В сценарии было написано: «Реакция Клиента – легкий вздрагивание, затем расслабление. Взгляд опускается на губы Исполнителя».

Она вздрогнула. Это вышло непроизвольно, слишком сильно. Расслабиться не получилось. Каждое ее мышечное волокно было натянуто как струна. Но взгляд… взгляд сам пополз вниз, к его губам. Они казались удивительно мягкими для такого твердого лица.

– Марго? – произнес он, но уже не как персонаж. Это был Лео, «Исполнитель», проверяющий, все ли в порядке.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее горло сжалось.

– Дальше по сценарию, – мягко напомнил он, и в его голосе снова появились интонации человека из бара. Его пальцы слегка сдвинулись, обхватывая ее запястье чуть плотнее, большой палец провел по чувствительной внутренней стороне. – Вы здесь одна?

Это была следующая реплика. Она должна была ответить: «А это имеет значение?»

Но вместо этого она просто выдохнула: «Да».

Он наклонился ближе. Пространство между ними растворилось, заполнилось его запахом – чистый мужской пот, дорогой древесный аромат парфюма, что-то неуловимо острое, почти металлическое. Запах реальности, врывающийся в ее стерильный мир.

Его губы коснулись ее губ. Сначала едва, вопросительно, как и было предписано в сценарии для «первого, пробного контакта». Но Марго, нарушив все свои же правила, ответила на это прикосновение. Ее рот приоткрылся в тихом, непроизвольном вздохе. И все изменилось.

Прикосновение превратилось в поцелуй. Не тот, что был прописан в пункте 14б («умеренное давление, продолжительность 5-7 секунд»). Это был глубокий, исследующий, влажный поцелуй, который высасывал из нее воздух и разум. Его рука отпустила запястье и скользнула ей на талию, притягивая ее к себе. Его тело было твердым, горячим, невероятно реальным через тонкий шелк ее платья. Другая его рука коснулась ее шеи, пальцы запустились в волосы у виска, нарушив безупречную линию прически.

Мир сузился до ощущений: скольжение его языка, вкус кофе и мяты, жесткость его грудных мышц под ее ладонями (когда она их туда подняла? она не помнила), глубокий, подавленный стон, который издал он где-то в горле.

Он вел, а она… плыла. Контроль, этот ее верный щит и тюремщик, рассыпался в прах под натиском чистой, животной чувственности. В голове не осталось мыслей, только белый шум и нарастающий гул желания, которое она так долго держала на голодном пайке.

Его губы отошли от ее рта, переместились на линию челюсти, затем вниз, к шее. Горячее дыхание обожгло кожу. Его зубы слегка зацепили мочку уха, и она вскрикнула – коротко, постыдно громко в тишине студии.

– Здесь? – прошептал он ей в ухо, и его голос был хриплым от страсти, уже почти неотличимым от голоса персонажа. Его рука с ее талии скользнула вниз, на бедро, нашел разрез на платье. Теплая ладонь легла на обнаженную кожу ее бедра, чуть ниже края шелкового белья.

Этот контакт, прямой, лишенный преград, вернул ей частицу рассудка. Вместе с ледяным ужасом.

«Что ты делаешь? Он наемник. Он играет. Это все по твоему же сценарию!»

Она отпрянула так резко, что чуть не потеряла равновесия. Его руки мгновенно отпустили ее, дав пространство. Они стояли друг напротив друга, оба тяжело дыша. Ее губы горели, платье съехало с плеча, волосы выбились из узла. Она видела свое отражение в темном стекле панорамного окна – растрепанную, разгоряченную женщину с бешено бьющимся сердцем. Позорная картина потери контроля.

Он же стоял, слегка склонив голову, наблюдая. Его дыхание тоже сбилось, но в глазах уже не было той всепоглощающей страсти. Была осторожность, внимание и… что-то еще. Что-то похожее на понимание. Как будто он только что прочитал в ней целую книгу.

– Мы вышли за рамки сценария, – тихо сказала Марго, поправляя платье дрожащими руками. Голос ее звучал хрипло и обвиняюще.

– Да, – просто согласился он. – Вышли.

– Этого не должно было случиться.

– Но это случилось. – Он не извинился. Он просто констатировал факт.

Марго закрыла глаза на секунду, собирая осколки своей обороны. Она подошла к столу, взяла стопку со сценарием. Бумага была холодной и жесткой под пальцами. Реальность.

– На сегодня достаточно, – произнесла она, уже почти своим обычным, деловым тоном. – Я… пришлю корректировки по сценарию. И уточнения по границам.

Он кивнул.

– Я буду ждать. До свидания, Марго.

Он повернулся и ушел так же тихо, как и вошел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Она осталась одна в огромной, тихой комнате, где воздух теперь казался густым от запаха их обоих, от витавшей здесь минуту назад животной страсти. Она медленно опустилась на стул, положив ладони на стол. Они все еще дрожали.

Это была всего лишь репетиция. Первая встреча. Пробный шар. Но что-то треснуло. Что-то глубоко внутри ее бетонной крепости дало тончайшую, но неумолимую трещину. И самое страшное было даже не в том, что он коснулся ее. А в том, что ей отчаянно, до боли в груди, хотелось, чтобы он вернулся и сделал это снова. Не по сценарию. А просто так.

Она посмотрела на свои ногти с идеальным маникюром, упиравшиеся в дерево. «Ничего, – сказала она себе. – Все под контролем. Это можно исправить. Нужно лишь прописать правила четче».

Но внутри, в том самом месте, которое сжалось от горячего прикосновения его ладони на бедре, тихо звучал другой голос: «А что, если нет?»

Глава 2

Студия «Эврики» осталась позади, за тяжелой металлической дверью с кодовым замком. Улица встретила Марго банальностью вечернего города: гул машин, смешанные запахи асфальта, кофеен и выхлопных газов, безразличные лица прохожих. Воздух был прохладным и резким после стерильной, нагретой атмосферы той комнаты. Он обжег ее разгоряченные легкие, вернув к реальности.

Она шла быстро, почти бежала, ее каблуки отстукивали по плитке тротуара резкий, не терпящий возражений ритм. Она пыталась встроить этот стук в привычный внутренний метроном – «все-под-контролем, все-под-контролем», но он сбивался, путался с бешеным биением ее сердца. В ушах все еще звенела тишина, наступившая после щелчка закрывшейся двери. На губах – призрачное, стыдное жжение. На бедре, под шелком, словно горел отпечаток его ладони.

«Идиотка. Непрофессионально. Невыносимо глупо», – долбила мысль, острая и ясная, как скальпель. Она сжала сумку с портфелем так, что костяшки пальцев побелели. В портфеле лежал тот самый сценарий, его бумажные листы теперь казались ей свидетельством ее наивности. Она купила фантазию, а получила… что? Всплеск гормонов? Хорошо исполненную роль?

Но ее тело, предательское и молчаливое, помнило иное. Оно помнило не игру, а подлинность его реакции, тот стон, тот мгновенный, животный отклик на ее ответный поцелуй. Нет, он не просто исполнял. Или исполнял настолько блестяще, что сбил с толку ее саму. Оба варианта были невыносимы.

Она добралась до своего дома – современного жилого комплекса со стеклянным фасадом, холодного и сверкающего, как кристалл. Консьерж кивнул ей с безличной вежливостью. Лифт, обшитый полированной сталью, беззвучно вознес ее на двадцать второй этаж. Она смотрела на свое отражение в матовых дверях: прямая спина, подобранные волосы (она кое-как восстановила узел в такси), безупречный макияж.

Ключ щелкнул в электронном замке. Дверь открылась бесшумно, впуская ее в ее вселенную.

Ее квартира была не жилищем, а воплощенной в бетоне, стекле и свете концепцией. Пространство, разделенное не стенами, а мебелью, светом и уровнями пола. Доминировали белый, серый, черный. Яркие пятна – две абстрактные графические работы в тонких рамах, единственная орхидея на длинном консольном столе. Все линии были прямыми, все углы – в девяносто градусов. Безупречный порядок. Ни пылинки. Тишина, настолько густая, что в ней звенело.

Она сбросила каблуки на специальную полку, поставила сумку на строго отведенное место. Действия были выверены, ритуализированы. Так она возвращала себе почву под ногами.

Но сегодня ритуал не сработал. Тишина квартиры не успокоила, а усилила шум в голове. Она прошла в спальню – столь же минималистичную, с кроватью-платформой, застеленной бельем цвета слоновой кости, и панорамным окном во всю стену. Вид на ночной город, на россыпи огней, должен был внушать чувство превосходства, контроля. Сегодня он казался бесконечно далеким и чужим.

Она подошла к встроенному шкафу-невидимке, нажала на панель. Дверь отъехала, обнажив ряды одежды, развешанной по цвету и типу. Все идеально. Как в музее.

И тут ее взгляд упал на одинокий, темный предмет, висевший в самом конце, почти в тени. Старый, потрепанный халат из мягкой темно-бордовой ткани. Он висел там годами. Она его не носила. Не выбрасывала.

Марго медленно протянула руку, коснулась ткани. Она была пушистой, теплой на ощупь, вопреки прохладе в квартире. И запах… не ее парфюм, не запах свежести. Глубокий, едва уловимый, знакомый до спазма в горле запах старой кожи, дорогого табака и чего-то медицинского, антисептического. Запах Дмитрия.

Ее мужа. Бывшего мужа.

Пальцы сами сжали ткань. Она притянула халат к лицу, зажмурилась. И стены ее безупречной квартиры поплыли, растворились, уступив место призракам.

Три года назад. Их спальня в старом, «сталинском» доме с лепниной.

Квартира не в стиле минимализма, а «элегантный хаос». Книги везде, его чертежи и ее эскизы на одном столе, две разные чашки на прикроватных тумбах. Она только что вернулась с победоносной презентации – ее бюро выиграло тендер на крупный культурный центр. Она была на седьмом небе, полна энергии, желания праздновать, делиться, быть.

Дмитрий пришел поздно, уже после десяти. Усталый, с темными кругами под глазами, с тем особым, отстраненным выражением лица, которое появлялось у него после сложных операций. Он словно все еще находился внутри человеческого тела, с которым только что работал.

– Дима, ты не представляешь! – набросилась она на него еще в прихожей, помогая снять пальто. – Комиссия была в восторге от идеи со световыми колодцами! Мы обошли всех, даже студию Бризеля!

– Молодец, – произнес он рассеянно, проводя рукой по лицу. – Ужин есть?

– Да, конечно. Я хотела… мы могли бы открыть то шампанское? В честь…

Он уже шел на кухню, не дослушав. Она последовала за ним, чувствуя, как пузырящаяся в ней радость начинает оседать, как плоский лимонад.

За ужином он ел молча, уставившись в пространство. Она пыталась рассказывать детали, делиться планами. Он кивал, мычал что-то в ответ. Потом вдруг сказал:

– Кстати, видел твой макет в журнале. Интересно. Хотя, конечно, для нашей реальности утопично. Кто будет содержать эти твои стеклянные дворцы?

Фраза прозвучала не со зла. С усталой снисходительностью. Как констатация факта. Но для нее это было как удар тупым предметом по солнечному сплетению. «Твои стеклянные дворцы». Он всегда так: «твои игрушки», «твои бумажные домики». В его мире были жизни, спасенные и потерянные, плоть, кровь, ответственность за жизни. Ее мир архитектуры был для него… декорацией.

– Это не утопия, – тихо сказала она, откладывая вилку. – Это среда, которая меняет качество жизни людей.

– Конечно, конечно, – он махнул рукой, закончил есть и встал. – Я спать. Десятичасовая плановая операция на сердце завтра.

Он ушел в спальню. Она осталась сидеть за столом, смотря на его пустую тарелку. Праздник был отменен. Опять.

Позже, ночью, она подошла к нему. Ей невыносимо хотелось связи, подтверждения того, что они – одна команда, что он гордится ею, что он ее видит. Не архитектора Соколову, а Марго. Она прижалась к его спине, обняла, провела губами по его плечу.

– Дмитрий…

Он вздохнул, не оборачиваясь.

– Марго, я очень устал. Давай завтра.

– Я просто хочу, чтобы ты… – она не знала, как сформулировать. «Чтобы ты захотел меня». Это звучало бы унизительно.

– Ты чего-то хочешь, – он перевернулся на спину, глядя в потолок. Его лицо в лунном свете было прекрасным и холодным, как мраморная маска. – Всегда ты чего-то хочешь. Эмоций, внимания, спектакля. Нельзя просто быть? Тишины не хватает в операционной, так хоть дома…

Он не договорил, но она дописала: «…чтобы ты ее не нарушала».

Она отстранилась, чувствуя, как жгучий стыд и боль поднимаются к горлу. Ее желание, ее попытка близости были объявлены «спектаклем», назойливой потребностью. Она легла на спину, уставившись в тот же потолок, отдаляясь от него сантиметр за сантиметром, пока между ними в огромной кровати не образовалась ледяная, непроходимая пустота.

Так было часто. Ее инициатива натыкалась на его усталость или сарказм. Ее успехи – на его скепсис. Ее потребность в эмоциональном контакте – на его потребность в тишине. Она начала сомневаться в себе. Может, она и вправду слишком требовательна? Слишком громка? Слишком… ненасытна?

Однажды, уже ближе к концу, она попробовала другое. Она прочла статью о том, как важно разнообразие в интимной жизни. Она купила новое белье, устроила ужин. Когда они оказались в постели, она попыталась быть более активной, экспериментальной. Она хотела поразить его, разбудить. Она сбросила с себя одеяло, села на него сверху, прижала его руки к подушке – жест, который казался ей смелым, освобождающим.

Он замер. Потом открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде не было ни страсти, ни удивления. Была холодная, клиническая оценка. И легкая брезгливость.

– Марго, что это? – спросил он спокойно. – Откуда такие порывы? Ты же не в порно, в конце концов. Спустись. Давай как обычно.

«Как обычно». Быстро, функционально, почти беззвучно. Чаще всего в темноте. Чтобы не видеть лиц.

Она сползла с него, натянула на себя простыню, свернулась калачиком. Внутри все кричало от унижения. Он отверг не только ее действие – он отверг сам импульс, саму ее попытку вырваться из скучной, безопасной схемы. Он назвал это «порывом», «порно». Осквернил.

Через неделю она нашла в его телефоне переписку с той самой ассистенткой. Молодой, тихой, смотрящей на него снизу вверх с благоговением. Его сообщения были полны теплоты, которой она у него так и не дождалась: «Ты сегодня была блестяща на ассистировании», «Как твоя головная боль, прошла?», «Спасибо, что понимаешь, как я устаю».

Последняя капля была не в измене как таковой. Она была в тоне. В той самой нежности, в которой он ей отказывал, называя ее «спектаклем».

На их последнем разговоре он был удивительно спокоен.

– Мы просто разные, Марго. Тебе нужны постоянные впечатления, события. Мне – покой и тихий уголок. Она… она дает мне этот покой. Она не требует.

– А я требую? – спросила она, и голос ее был хриплым от слез, которых она не позволит себе пролить при нем.

– Ты требуешь постоянного подтверждения. Что ты красива, успешна, желанна. Это утомительно. Я устал быть зеркалом для твоего эго.

Он ушел, оставив ей эту фразу как диагноз и приговор. И халат, забытый в шкафу.

Настоящее. Ее безупречная спальня.

Марго отпустила ткань. Халат безжизненно повис на вешалке. Она закрыла дверцу шкафа, отрезав призрак.

Она стояла, глядя на свое отражение в черном стекле окна. Теперь она понимала. Дмитрий выстроил в ней тюрьму, а она, своими руками, достроила из нее крепость. Если желание – слабость, она его искоренит. Если спонтанность ведет к унижению, она ее запретит. Если близость – это боль от потери контроля, она никогда больше не потеряет контроль.

Она подошла к зеркалу в полный рост, встроенному в стену. Смотрела на женщину в дорогом шелковом платье, с безупречной прической и пустым взглядом.