Брак по контракту

– Я создаю образы, Алиса, – сказала она тихо. – Образы, которые требуются. Иногда они совпадают с человеком внутри. Чаще – нет. Ваша задача – сделать так, чтобы они совпадали. Хотя бы внешне. Удачи.

Она кивнула и вышла, уведя за собой ассистентов и пустые стойки. Дверь закрылась.

Я осталась одна среди коробок, папок и нескольких вещей, оставленных «для дома». Тишина звенела. Я подошла к шкафу и распахнула его настежь. Полупусто. Мои старые вещи исчезли, оставив после себя лишь запах нафталина и пустоту.

Я потянулась к одной из немногих оставленных футболок, старой, мягкой, с выцветшим принтом музыкальной группы моей юности. Схватила её и прижала к лицу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах стирального порошка и прошлого.

Потом медленно опустилась на пол, спиной к холодной двери шкафа, и закрыла глаза. Зелёное платье для бала лежало в коробке неподалёку, как обещание очередной ночи лжи. А я сидела на полу в своей пустой квартире, в пустом шкафу, сжимая в руках клочок своей старой, никому не нужной жизни, и пыталась вспомнить, как дышать без указаний, в платье, которое не жалo в груди.

Телефон звонил в тот самый момент, когда я пыталась втиснуть оставшиеся коробки в угол, чтобы не спотыкаться о них. На экране светилось: «Мама».

Сердце ёкнуло. Я получила разрешение говорить с ней, но не получила готовых слов. Как объяснить это? Как сказать матери, что её дочь продала себя в фиктивные невесты за долги?

Я сделала глубокий вдох и ответила.

– Алло, мам.

– Алисонька, – её голос звучал натянуто, но старался быть спокойным. – Я… видела новости. И журналы в парикмахерской. Ты… это правда?

Вопрос повис в воздухе. Я могла бы солгать. Сказать, что это любовь с первого взгляда, сказка для Золушки. Но моя мама всегда видела меня насквозь. Даже по телефону.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись к стене, рядом с коробкой от туфель.

– Не совсем, мам, – тихо сказала я. – Это… сложная ситуация.

– Сложная? – в её голосе послышалась трещинка. – Дочка, тебя на фото с миллиардером Волковым, а все пишут про свадьбу. Какая тут может быть сложность? Ты влюбилась? Или… – она замолчала, и в тишине я почти слышала, как работает её мозг, складывая факты: мои долги, моё молчание последних месяцев, моё отчаяние. – Алиса. Ты что-то сделала? Заключила какую-то сделку?

Её догадка была настолько точной, что у меня перехватило дыхание. Мама знала цену деньгам и знала, на что я способна ради свободы. После папы она не доверяла никому, особенно богатым мужчинам, которые что-то предлагают.

– Да, – выдохнула я, и это слово прозвучало как признание. – Это сделка, мам. Контракт. Я играю роль его невесты три месяца. За деньги. Очень большие деньги.

На том конце провода наступила гробовая тишина. Такой тишины я не слышала никогда, даже когда сообщала ей о провале своего архитектурного бюро.

– Ты продала себя, – наконец произнесла она, и её голос был плоским, мёртвым.

– Нет! – воскликнула я, и тут же поняла, что протестую слишком горячо. – Мам, это не так. Это деловое соглашение. Никакой… близости. Просто создать видимость. А потом я свободна, и у меня не будет долгов. Никаких. И у тебя тоже. Я смогу помочь с лечением, наконец…

– Мне не нужно твоей помощи такой ценой! – её голос сорвался, в нём впервые зазвучали слёзы. – Я столько лет растила тебя, чтобы ты… чтобы ты стала наёмной невестой? Чтобы тебя выставляли напоказ, как куклу? Ты же умная, талантливая! Ты могла бы всё исправить сама, со временем!

– Времени не было! – выпалила я, и мои собственные слёзы потекли по щекам. – Банки уже подавали в суд, мам! Мою зарплату почти полностью забирали! Я не могла дышать! А он… он предложил выход. Чистый, ясный выход. Всего на три месяца.

– Ничего чистого в этом нет, – проговорила она с горькой убеждённостью. – Там, где большие деньги и власть, всегда грязь. Он что, угрожал тебе? Шантажировал?

– Нет. Он просто… предложил. И я согласилась. Потому что это был единственный рациональный выбор.

«Рациональный выбор». Слова звучали пусто, как скорлупки. Мама снова помолчала.

– А что насчёт тебя самой, Алиса? – спросила она тихо. – Ты же не актриса. Ты не умеешь врать. Особенно себе. Как ты будешь жить с этим? Каждое утро просыпаться и знать, что твоя улыбка, твоя рука в чужой руке – это товар?

Её слова попали прямо в незажившую рану. В ту самую пустоту, которую я ощущала с утра, глядя на пустой шкаф.

– Я справлюсь, – прошептала я, вытирая лицо. – Это всего на три месяца. А потом я верну себе всё. С процентами.

– Ты вернёшь деньги, – поправила мама. – А себя? Своё достоинство? Доверие к людям? Ты думаешь, после этого ты сможешь просто взять и забыть? Посмотреть в зеркало и не увидеть ту, кем стала?

От её вопросов не было спасения. Они висели в воздухе, тяжёлые и неудобные.

– Мне некуда было деваться, мам, – сказала я, и в моём голосе прозвучала вся моя усталость и беспомощность. – Прости.

На другом конце провода раздался долгий, тяжёлый вздох.

– Мне не за что тебя прощать, дочка. Ты взрослая и сама принимаешь решения. Я… я просто боюсь за тебя. Этот человек… Волков. Я читала о нём. Он не тот, кто прощает ошибки или ценит чужую доброту. Он – машина. А ты для него – расходный материал.

Её слова эхом отозвались в словах Эвелины: «образы, которые требуются». Мама видела то же самое, только с материнской болью.

– Я буду осторожна, – пообещала я, хотя не знала, что это значит в моей ситуации.

– Звони мне, – попросила она. – Каждый день. Хотя бы смс. Чтобы я знала, что ты… жива. И помни, что бы ни случилось, ты можешь всё бросить и приехать ко мне. Деньги – это бумага. Ты – моя дочь.

Комок в горле стал таким огромным, что я не могла говорить. Я только кивнула, будто она могла это видеть, и выдавила:

– Хорошо. Я буду звонить. Люблю тебя.

– И я тебя, – её голос дрогнул. – Береги себя. Пожалуйста.

Она положила трубку первой. Я сидела на полу, прижав телефон к груди, и смотрела в стену, по которой ползла трещина в штукатурке. Мама не осудила. Она испугалась. И её страх был куда страшнее гнева. Потому что он был обоснован.

Она видела то, чего я ещё не позволяла себе увидеть: что я не просто заключаю сделку. Я вступаю в игру, правила которой пишет он. И цена проигрыша может быть не только финансовой.

Я обхватила колени руками, пытаясь согреться. В комнате было холодно, несмотря на работающее отопление. Холод шёл изнутри. От осознания, что я причинила боль самому близкому человеку. И от смутного предчувствия, что мама права.

Это было не просто рациональное решение. Это была точка невозврата. И я уже перешла её. Осталось только пожинать последствия.

Благотворительный бал был запланирован на пятницу. В четверг вечером, когда я уже морально готовилась к очередному испытанию, раздался звонок от неизвестного номера. Я ожидала Эвелину или, может быть, пресс-секретаря с новым брифингом.

– Алло?

– Алиса. Это Артемий.

Его голос в трубке был таким же ровным, но, возможно, чуть более отстранённым, чем обычно.

– Мы танцуем вальс на открытии бала. Вы умеете?

Вопрос застал меня врасплох. Я представляла себе сдержанные поклоны, медленные прогулки под руку, но не вальс.

– В институте, на выпускном… лет десять назад, – неуверенно ответила я. – Но это было давно.

– Этого недостаточно. Через сорок пять минут за вами заедет машина. Будьте в удобной одежде.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Распоряжение, не обсуждение.

Ровно через сорок пять минут машина ждала у подъезда. На этот раз она отвезла меня не в центр, а в тихий престижный район старых особняков. Мы остановились у одного из них, и шофёр указал мне на узкую калитку в высокой стене.

За калиткой открылся частный двор, а за ним – отдельно стоящее здание из стекла и стали, явно современная пристройка. Это была пустая, просторная студия с паркетным полом, зеркалами во всю стену и изящным роялем в углу. Воздух пах воском и тишиной.

Артемий уже был там. Он стоял у окна, смотрел в сумеречный сад, сняв пиджак и расстегнув манжеты рубашки. В свете софитов его фигура казалась менее монолитной, более… человечной. Но это впечатление развеялось, когда он обернулся.

– Пунктуальность – ваше скрытое достоинство, – заметил он. – Переодевайтесь. Там.

Он кивнул на небольшую дверь. За ней я обнаружила крошечную раздевалку с парой мягких тапочек и моими старыми лосинами и майкой, которые, видимо, кто-то привёз из моей квартиры. Они пахли домом. Это маленькое проявление заботы (или тотального контроля?) смутило меня ещё больше.

Когда я вышла, он уже ждал в центре зала. Рояль заиграл – откуда-то из скрытых динамиков полилась запись вальса Штрауса.

– Стандартный венский вальс. Основное движение – «шаг-шаг-закрыть». Я веду. Ваша задача – следовать, не глядя на ноги. И улыбаться. Публика будет наблюдать.

Он подошёл ко мне, и его руки легли на меня с той же безличной уверенностью, что и в первый вечер: одна на мою лопатку, другая взяла мою руку. Но сейчас между нами не было слоя вечернего платья, только тонкая ткань майки. Я почувствовала тепло его ладони сквозь неё, его пальцы, лежащие на моих ребрах. Дыхание перехватило.

– Расслабьте спину, – скомандовал он. – Вы не на эшафоте. И смотрите на меня, а не в пол.

Я заставила себя поднять глаза. Его взгляд был сосредоточен, деловит.

– Начинаем. Раз-два-три. Вперёд.

Он сделал шаг, и я, забыв всё, попыталась отступить, наступив ему на ногу.

– Извините.

– Не извиняйтесь. Считайте. Раз-два-три. На «раз» – шаг правой назад. Не так широко.

Мы начали снова. И снова. Моё тело было скованным, непослушным. Я то отставала, то забегала вперёд. Он терпеливо, но без тени снисхождения поправлял, его голос был ровным, как метроном.

– Плечи опустите. Вес тела на передней части стопы. Не сопротивляйтесь моему ведению. Вы не дерево.

– Я и не дерево! – огрызнулась я после очередного сбитого шага, вырывая руку. – Я человек, которого заставили учиться танцевать за сутки до выступления!

Он отпустил меня, и мы стояли, глядя друг на друга под звуки невозмутимого вальса. В его глазах вспыхнула искра раздражения.

– Вас не «заставили». Вы подписали контракт, где черным по белому указано участие в публичных мероприятиях, включая танцы. Это ваша работа на данный момент. И я ожидаю от вас профессионального отношения.

– Профессионального? – я засмеялась, и смех прозвучал истерически. – Вы купили мое время, мою улыбку, мою руку. Но вы не можете купить грацию или мгновенное превращение в балерину!

– Мне и не нужна балерина, – отрезал он, шагнув ближе. Его голос понизился, стал опасным. – Мне нужна женщина, которая не опозорит меня на людях, наступив партнёру на ногу в прямом эфире. Это базовый минимум. И вы его сейчас не выполняете.

Его близость была подавляющей. Я чувствовала исходящее от него тепло, видела мельчайшую искру в его серых глазах. Это был не просто гнев. Это было разочарование в некачественном активе.

– Тогда наймите профессионалку! – выпалила я, задыхаясь. – Актрису. Танцовщицу. Зачем мучить нас обоих?

Он замолчал, изучая моё лицо. Музыка сменилась на новую композицию, медленнее, грустнее.

– Потому что вы уже в игре, – наконец сказал он тихо. – И вы – единственная, кто подходит по всем параметрам. Даже с натоптанными ногами. Так что давайте сделаем это. Последний раз. И, пожалуйста, перестаньте смотреть на меня, как на тюремщика. Хотя бы на время танца.

Его последняя фраза прозвучала не как приказ, а как… усталая просьба? Нет, не может быть. Это была уловка.

Но что-то во мне дрогнуло. Может, просто от усталости. Он снова протянул руку. Я медленно положила свою в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, крепко, но уже без прежней стальной хватки.

– Считайте, – сказал он, и его голос снова стал нейтральным, инструктивным.

– Раз-два-три…

Мы закружились. На этот раз я перестала думать. Я просто слушала ритм, пыталась чувствовать лёгкое давление его руки, следовала за его шагами. И постепенно, рывками, у нас стало что-то получаться. Мы больше не сталкивались. Я перестала смотреть на ноги.

– Лучше, – констатировал он после нескольких тактов. – Теперь улыбка. Представьте, что вам не противно.

Я взглянула на него и… улыбнулась. Настоящей, язвительной улыбкой.

– А что, если мне не противно? Что если мне просто… безразлично?

Он замер на долю секунды, сбившись с ритма, но тут же восстановил его.

– Безразличие – приемлемо, – сказал он, и уголок его губ дрогнул в почти-улыбке. – Его легче сыграть, чем нежность.

Мы кружились под звуки музыки в пустой студии. Его рука на моей спине больше не была просто точкой контроля. Это была точка контакта. Ярость ушла, сменившись странной, сосредоточенной тишиной. Я чувствовала каждое движение его тела, каждое микросокращение мышц, предваряющее шаг. И он, должно быть, чувствовал моё.

Это был первый раз, когда мы делали что-то синхронно. Не как марионетка и кукловод, а как… партнёры. Пусть даже на паркете, пусть даже в рамках лживого контракта.

Музыка стихла. Мы остановились, но он не сразу отпустил меня. Его рука ещё секунду лежала на моей спине, а моя – в его руке. В зеркале я видела нашу отражённую пару: двое людей в простой одежде, стоящих слишком близко в пустом зале.

Он отступил первым, нарушив заклинание.

– Достаточно на сегодня. Завтра в семь вечера. Не опаздывайте.

Он повернулся, чтобы забрать свой пиджак. Я стояла на месте, чувствуя, как по спине, где только что была его ладонь, разливается странное, остаточное тепло.

– Артемий, – неожиданно для себя назвала я его по имени.

Он обернулся, вопросительно подняв бровь.

– Спасибо, – выдавила я. – За… терпение.

Он кивнул, коротко, без слов, и вышел. Я осталась одна в студии, где ещё витал призрак нашей синхронности и где рояль, храня эхо нашего вальса и того странного, нового напряжения, которое уже не было чистой неприязнью.

Глава 5.

Платье цвета лесной тени лежало на мне, как вторая кожа. Оно было даже красивее, чем на примерке, и от этого ещё более угрожающим. Эвелина и её команда превратили меня в произведение искусства: волосы были убраны в сложную, но воздушную причёску, обнажающую шею, макияж подчёркивал глаза, делая их огромными и тёмными в обрамлении ресниц. В зеркале смотрела не я, а персонаж из той жизни, в которую я вторглась.

Я вышла из подъезда и огляделась. Артемий не прислал за мной не лимузин, а приехал на своем личном автомобиле – низком, стремительным, тёмного цвета. Он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь. Этот жест, такой банально-галантный, застал меня врасплох. Он был в смокинге. Он всегда выглядел безупречно, но сейчас, в вечернем костюме, под мягким светом уличного фонаря, он казался… другим. Более опасным. Или менее доступным. Я не могла решить.

Он оценивающе окинул меня взглядом, быстрым, как сканирование.

– Вы выглядите… соответствующе, – произнёс он. Его стандартная похвала-констатация. Но в его голосе, возможно, мне показалось, был лёгкий оттенок чего-то ещё. Одобрения? Нет, просто удовлетворения от того, что инвестиция оправдывает ожидания.

– Спасибо, – автоматически ответила я, скользя на пассажирское сиденье. Запах кожи, его одеколона и тишины.

Путь до исторического особняка, где проходил бал, занял недолго. Но с каждым метром тишина в салоне становилась гуще, насыщеннее невысказанным. Я думала о его руке на моей спине во время урока. Он, вероятно, думал о том, чтобы я не наступила ему на ноги перед камерами.

Особняк сиял, как гигантский свадебный торт. Красная дорожка, вспышки фотокамер, рой журналистов за барьером. Это было в разы масштабнее первого ужина. В моем животе все сжалось в холодный комок.

Перед тем как открыть дверь, Артемий повернулся ко мне.

– Помните, первый танец. Улыбайтесь. Смотрите на меня или вдаль, но не на ноги. И, Алиса… – он сделал паузу, и его взгляд на миг стал пристальным, почти человеческим. – Расслабьтесь. Самые убедительные лжецы – те, кто верит в свою ложь хотя бы на мгновение. Поверьте, что вам нравится этот вальс. Хотя бы на три минуты.

Его совет был таким же циничным, как и всё в нашей сделке. Но в нём была доля правды. Чтобы выжить в этом вечере, мне нужно было не просто играть. Мне нужно было раствориться в роли.

Я кивнула. Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Его рука протянулась, и я положила свою в неё. На этот раз я не сопротивлялась, не напрягалась. Я просто позволила ему помочь мне выйти. Вспышки камер ослепили меня, вырвав из полумрака салона в ослепительный свет спектакля.

Он притянул мою руку к своему локтю, и мы пошли по красной дорожке. Его пальцы лежали поверх моих, уверенно, но без того сжимающего усилия, что было раньше. Шёпот толпы, щелчки затворов, оклики репортёров – всё это смешалось в оглушительный гул. Я улыбалась, смотрела то на него, то в толпу, кивала. Тело действовало на автомате, обученное за неделю дрессировки.