Брак по контракту

Он достал из ящика стола обычный белый конверт и положил его передо мной.

– Сто пятьдесят тысяч долларов. Наличными. Для первоначальных расходов. Одежда, визажист, парикмахер. Всё, что нужно, чтобы соответствовать.

Я взяла конверт. Он был тугим, плотным. Я не стала его открывать. Просто положила в свою простую сумку. Деньги за продажу. Аванс.

– Спасибо, – автоматически вырвалось у меня.

– Не за что, – ответил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, что можно было принять за слабый отголосок иронии. – Это деловые отношения, мисс Соколова. Я плачу за услуги. Вы их оказываете. Всё честно.

«Всё честно». Да. Именно так. Без прикрас. Без иллюзий.

Он встал. Я последовала его примеру.

– Вас отвезут домой. В пятнадцать тридцать за вами заедет машина и команда стилистов. Будьте готовы. Вечером нас ждёт первое появление. Небольшой ужин. Будьте… убедительны.

Он протянул руку для формального рукопожатия. Я посмотрела на его ладонь. Чистую, с аккуратными ногтями, лишённую каких-либо следов труда. Я медленно подняла свою и пожала её. Его пальцы были тёплыми, хватка – твёрдой, без лишнего давления, но и без слабости. Электрический разряд неприязни и чего-то ещё, необъяснимого, пробежал по моему запястью.

– До вечера, Артемий Николаевич, – сказала я, вынув свою руку из его.

– До вечера, Алиса, – ответил он, и моё имя в его устах прозвучало как новая роль, только что выданная по контракту.

Я повернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд у себя в спине. Он не смотрел на меня как на человека. Он смотрел на инвестицию. На актив. На решение проблемы.

Лифт снова унёс меня вниз. В сумке лежал конверт с деньгами и копия контракта. В кармане – визитка с единственным номером. На моей жизни стояла печать: Собственность Волкова. На время.

Я вышла на улицу, и слепящее солнце ударило мне в лицо. Город гудел своей обычной жизнью. Но для меня всё изменилось. Сейчас, в шесть вечера, мир узнает, что я – невеста миллиардера Волкова.

И мне предстояло сделать вид, что это правда.

В пятнадцать двадцать девять в дверь позвонили. Не постучали – позвонили в звонок, который я не слышала уже года два. Звук был настойчивым, мелодичным и абсолютно чужим.

Я открыла. На площадке стояли трое: две женщины и мужчина, все в безупречной чёрной униформе без опознавательных знаков, с дипломатами на колёсиках. Они выглядели как элитная штурмовая группа из мира гламура.

– Алиса Соколова? – спросила женщина лет сорока с лицом, высеченным из мрамора и выражающим профессиональную, вежливую отстранённость. – Меня зовут Эвелина. Мы по поручению Артемия Николаевича. Можно пройти?

Не дожидаясь ответа, они уже катили свои дипломаты внутрь. Мой дом – моя крепость – был захвачен за десять секунд.

– План действий на сегодня, – Эвелина щёлкнула замком своего чемодана, открыв его. Внутри, в идеальном порядке, лежали кисти, палитры, инструменты, которых я не знала. – Экспресс-преображение. У нас есть два часа. Филипп займётся вашими волосами, Яна – макияжем и уходом, я – подбором образа и общей координацией. В шестнадцать тридцать – выезд.

Они двигались с тихой, слаженной эффективностью. Филипп, молчаливый молодой человек с тонкими пальцами, уже накидывал на мои плещи чёрную пелерину и изучал структуру моих волос, издавая лёгкие, неодобрительные щелчки языком. Яна, хрупкая девушка, расставляла на моём кухонном столе флаконы и баночки, превращая его в алтарь косметолога.

Я стояла посреди своего жилья, ощущая себя вещью на конвейере.

– Я… могу умыться сначала? – неуверенно спросила я.

– Нецелесообразно, – отрезала Эвелина, изучая содержимое моего платяного шкафа с выражением, будто рассматривала археологические артефакты катастрофы. – Мы проведём глубокое очищение как часть процедуры. Прошу, садитесь.

Меня усадили на стул посреди комнаты. Яна принялась протирать мне лицо какими-то салфетками с резким, но не неприятным запахом. Филипп начал что-то намыливать у меня на голове. Их прикосновения были профессиональными, быстрыми, безличными. Никакого лишнего контакта. Они выполняли работу. Я была рабочим материалом.

– Какие у вас предпочтения в макияже? – спросила Яна своим тихим голоском, пока её пальцы скользили по моим скулам.

– Я… почти не крашусь, – призналась я.

– Понятно, – сказала она, и в этом «понятно» прозвучала целая вселенная сожаления. – Будем делать естественный, но акцент на глаза. Вам идёт.

«Вам идёт». Они говорили о моём лице, как о холсте, о волосах – как о сырье. Эвелина вытащила из одного из дипломатов платье – простого кроя, но из такой ткани, которая переливалась при свете, как тёмная вода. Цвета графита. Никаких бирок.

– Это на сегодня. Туфли, аксессуары – в машине. Размер угадали?

Она смотрела на меня не как на человека, а как на набор параметров: рост, размер, тон кожи. И, судя по её уверенности, угадали.

– Да, – пробормотала я, чувствуя, как под маской очищающей пасты закипает унижение. – Всё угадали.

Процедура шла, как запрограммированная лента. Маски, сыворотки, сушка феном, укладка. Филипп работал с моими волосами как виртуоз, превращая мою обычную, беспорядочную массу в гладкое, блестящее каскадом ниспадающее полотно. Яна рисовала на моём лице другую женщину – ту, у которой не было синяков под глазами от недосыпа и тревог, чьи губы были четко очерчены, а взгляд казался глубже и спокойнее благодаря лёгкой подводке.

Я смотрела в маленькое зеркало, которое она время от времени подносила. Отражение менялось с каждым штрихом. Знакомое лицо обрастало маской. Красивой. Дорогой. Чужой.

– Встаньте, пожалуйста, – скомандовала Эвелина.

Мне помогли снять халат. Я стояла в одном белье перед этими тремя незнакомцами, и мне было не стыдно. Было пусто. Они видели не меня, а объект работы. Эвелина помогла натянуть платье. Ткань была холодной и скользкой, как – вторая кожа. Оно село идеально, будто сшито по меркам, которые сняли с меня во сне.

– Повернитесь.

Я повернулась. Платье было скромным по крою, но оно подчёркивало каждую линию моего тела, которое я привыкла прятать в мешковатых свитерах и джинсах. Я чувствовала себя обнажённой.

Эвелина накинула мне на плечи лёгкий палантин, надела на запястье тонкие часы. Их браслет был холодным.

– Подарок от Артемия Николаевича. Для образа. Не теряйте.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Эти часы были красивее всего, чем я владела. И дороже.

– Готово, – заключила Эвелина, сделав шаг назад, чтобы окинуть меня взглядом. Её каменное лицо смягчилось на долю секунды чем-то вроде профессионального удовлетворения. – Вы выглядите соответственно.

«Соответственно». Не «прекрасно». Не «ослепительно». Соответственно его статусу. Его требованиям. Контракту.

В дверь снова позвонили. Шестнадцать тридцать ровно.

– Машина ждет, – сказала Эвелина. – Удачи.

Они так же быстро и беззвучно собрали свои дипломаты и исчезли, оставив после себя запах дорогой косметики и лёгкое опустошение. Я осталась одна посреди своей, теперь казавшейся ещё более убогой, квартиры, одетая в тысячедолларовое платье, с лицом незнакомки и чужими часами на руке.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Там смотрела на меня женщина, которая могла бы быть кем угодно – светской львицей, наследницей состояния, женой олигарха. В её глазах была лёгкая, отрепетированная отстранённость. Моих глаз там не было.

Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи – как меня когда-то учила мама перед школьным выступлением. Я не была Алисой Соколовой, архитектором с долгами. Я была Алисой, невестой Артемия Волкова. Актрисой, вышедшей на сцену.

Я открыла дверь подьезда. За ней ждал не чёрный внедорожник, как я ожидала, а длинный, низкий лимузин серебристого цвета. Шофёр в ливрее открыл дверь.

– Мисс Соколова, – кивнул он.

Я скользнула на кожаное сиденье. Дверь закрылась с глухим, герметичным щелчком. В салоне пахло кожей и каким-то дорогим деревом. Тишина была абсолютной.

Машина тронулась, увозя меня от всего, что было моим. Навстречу первому вранью. Я посмотрела на отражение в тонированном стекле. На меня смотрела незнакомка. И в её глазах, под профессиональным макияжем, мелькнул настоящий, животный страх.

Глава 3.

Лимузин скользил по вечерним улицам, оставляя за собой мой старый район, а затем и весь привычный центр. Мы ехали в закрытый клуб на набережной, место, о котором я только читала в колонках светской хроники. Там, как гласило сообщение от Эвелины (присланное мне в машине на планшете), состоялся ужин в узком кругу «друзей и ключевых партнёров» Артемия. Моя задача: выглядеть счастливой, немного застенчивой невестой, излучать «естественное обаяние», говорить мало и только на безопасные темы (искусство, архитектура, путешествия), и ни в коем случае не спорить с Артемием.

Планшет также содержал досье на основных гостей: фотографии, имена, род занятий, темы-табу. Я лихорадочно пыталась запомнить, что Сергей Петрович терпеть не может современное искусство, а его жена Ольга обожает йоркширских терьеров. Мир, в который я попала, был миром условностей и минных полей.

Машина остановилась у неприметной, но массивной деревянной двери. Шофёр открыл мне дверь. Я вышла, поправляя непривычно облегающее платье. Ночной воздух был прохладен, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Не от холода. От страха.

И тут я увидела его.

Он стоял под вывеской, курил тонкую сигарету, разговаривая по телефону. В тёмном костюме, без пиджака, с расстёгнутой на одну пуговицу рубашкой он казался менее недосягаемым, чем в своём стеклянном кабинете. Но лишь казался. Увидев меня, он быстро что-то сказал в трубку, бросил сигарету и затушил её каблуком.

– Алиса, – произнёс он, подходя. Его взгляд – быстрый, оценивающий – скользнул с головы до ног. В нём мелькнуло что-то – не одобрение и не неодобрение. Констатация. «Объект соответствует спецификации».

– Вы не опоздали.

– Я выполняю пункт контракта о пунктуальности, – ответила я, и мои собственные слова прозвучали в моих ушах слишком резко, слишком язвительно для той роли, которую я должна была играть.

Его глаза сузились на долю секунды.

– Отлично, – сказал он сухо. – Тогда давайте отработаем и следующий пункт.

Он шагнул ко мне, сократив расстояние до нуля. Я почувствовала запах его одеколона – тот же, что и в моей квартире, морозный и дорогой, смешанный теперь с лёгким дымком. Его рука скользнула мне под локоть, пальцы обхватили его уверенно, но без фамильярности. Прикосновение было тёплым и жёстким одновременно. Мое тело напряглось, как струна.

– Расслабьтесь, – пробормотал он так тихо, что это было почти движение губ. – Вы деревянная. Вас снимают.

Я мельком перевела взгляд и увидела вдалеке, в тени, призрачную вспышку объектива. Папарацци. Они ждали. Контракт в действии.

Я заставила плечи опуститься, сделала вид, что слегка прижалась к его руке. Фальшивая улыбка застыла на моих губах.

– Лучше? – спросила я сквозь зубы.

– Сойдет для начала, – он толкнул дверь, и мы вошли внутрь.

Клуб оказался не шумным заведением, а лабиринтом из низких сводчатых комнат с каминами, тяжёлыми дубовыми столами и приглушённым светом. Воздух пах старыми книгами, дорогим виски и властью. Все головы повернулись к нам, когда мы появились в дверях. Десятки пар глаз – любопытных, оценивающих, циничных.

Артемий слегка усилил давление на мой локоть, ведя меня вперёд.

– Дорогие друзья, – его голос прозвучал спокойно и уверенно, заполнив комнату без малейшего усилия. – Позвольте представить вам Алису. Ту самую, о которой вы, наверное, уже все слышали.

Лёгкий гул пробежал по залу. Ко мне потянулись руки, посыпались утончённые комплименты («Какое очаровательное платье», «Артемий, ты скрывал такую жемчужину»), сыпались вопросы, похожие на допрос с пристрастием, но облачённые в шёлковые интонации («Где же вы познакомились?», «Алиса, чем вы занимаетесь?»).

Я отвечала, как по нотам из брифа. «Познакомились на одной выставке… Да, я архитектор… Спасибо, вы очень любезны…». Мои ответы были бледными, шаблонными. Я чувствовала, как фальшь сочится из каждого моего слова. Я ловила взгляды – некоторые искренне заинтересованные, большинство – скептически-развлекающиеся. Я была новым аттракционом в их парке.

Артемий был безупречен. Он стоял рядом, его рука по-прежнему лежала на моей, он вставлял лёгкие реплики, направлял разговор, мягко, но недвусмысленно отсекал слишком личные вопросы. Он играл роль влюблённого жениха с холодной, почти пугающей убедительностью. Его улыбка была теплой ровно настолько, чтобы выглядеть правдоподобной, но не настолько, чтобы согреть. Он был режиссёром этого спектакля, и я – его главная, но крайне неумелая актриса.

Во время одного из разговоров о новом оперном театре (тема, которую я знала досконально) я увлеклась и допустила небольшую, но профессиональную ремарку о недостатках акустического проекта. Наступила секундная пауза. Один из гостей, девелопер, чей проект я только что невольно покритиковала, нахмурился.

Артемий немедленно сжал мою руку чуть сильнее – не больно, но ощутимо. Предупреждение.

– Алиса скромничает, – вмешался он, его голос был гладким, как масло. – Она ещё не привыкла, что её мнение здесь так ценят. Но мы, конечно, обсуждали этот проект, и её замечания были весьма деликатны. Не правда ли, дорогая?

Его взгляд, обращённый ко мне, был стальным. В нём читался приказ: «Заткнись и кивни».

Я почувствовала, как по щекам разливается жар от унижения. Я заставила себя улыбнуться и кивнуть.

– Да, конечно. Я просто восхищаюсь смелостью архитектора.

Девелопер смягчился. Разговор потек дальше. Я отхлебнула вина, чувствуя, как кислая жидкость обжигает горло. Моя роль была не просто украшением. Я должна была быть послушным, милым, беззубым приложением к нему. И мне только что напомнили об этом.

Весь вечер я чувствовала тепло его ладони на своей коже сквозь тонкую ткань платья. Это тепло стало символом моего плена. Каждый раз, когда я порывалась сказать что-то настоящее, его пальцы слегка сжимались, возвращая меня в рамки контракта. К концу ужина это прикосновение, сначала чуждое, стало… привычным. И в этом привыкании к несвободе была самая страшная часть всего этого вечера.

Дверь лимузина захлопнулась, отсекая последние церемонные улыбки и прощальные взгляды. Герметичная тишина салона, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя, обрушилась на нас с давящей силой. Всё напряжение вечера, сжатое в комок у меня в горле, теперь требовало выхода.

Артемий откинулся на кожаном сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закрыл глаза. Он казался усталым, но не от вечера – от необходимости постоянно контролировать каждую мелочь, включая меня. Эта усталость раздражала меня ещё больше.

Я сидела напротив, спиной к водителю, отгороженная тонированной перегородкой. Платье, такое гладкое и красивое, теперь врезалось в тело, как панцирь. Я с силой стерла помаду с губ тыльной стороной ладони, оставив красный размазанный след.

– Можно вопрос? – мой голос прозвучал резко, нарушая тишину.

Он не открыл глаз.

– Говорите.

– В пункте 12.1, – начала я, стараясь говорить ровно, но внутри всё дрожало от гнева, – сказано про «удержание руки» и «касание спины». Ни слова о том, что вы можете сжимать мне локоть, как тисками, каждый раз, когда я открываю рот не по сценарию.

Он медленно приоткрыл веки. В полумраке салона его глаза казались почти чёрными.

– Пункт 1.1, – ответил он таким же ровным, лишённым эмоций тоном. – «Исполнитель обязуется всеми силами способствовать созданию и поддержанию публичного образа счастливой пары, не совершая действий и не допуская высказываний, которые могут ему повредить». Ваша «профессиональная ремарка» про акустику могла обидеть Сергея Петровича. Он не только девелопер, он член попечительского совета театра, в который я вкладываюсь. Мой жест был превентивной мерой. Чтобы защитить наш общий образ.

– «Наш общий образ»? – я не смогла сдержать горький смешок. – Вы думаете, кто-то в той комнате поверил в эту сказку? Они все видели, как вы меня одёргиваете, как щенка! Они прекрасно понимают, что это договорняк!

Он наклонился вперёд, и в его взгляде вспыхнул холодный огонь.

– Они видят то, что я хочу, чтобы они видели. И я хочу, чтобы они видели послушную, воспитанную невесту, которая не лезет в деловые разговоры с непрошеными критическими замечаниями. Ваша задача – улыбаться, кивать и быть милой. Не демонстрировать свой, несомненно, выдающийся интеллект в неподходящей компании.

Его слова ударили точно в больное место. «Нелепый» и «непрошеный» – именно так я и чувствовала себя весь вечер. Но признаться в этом ему было равносильно капитуляции.

– Я архитектор, Артемий Николаевич, – выговорила я, впиваясь в него взглядом. – Это не просто моя работа, это часть меня. Заткнуть меня, как заводную куклу, вы сможете, но это будет выглядеть ещё более фальшиво. Люди верят в искренность, а не в идеальную картинку.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

– Вы ошибаетесь. Люди верят в ту картинку, которую им постоянно показывают. А искренность – понятие растяжимое. Сегодня вечером вы были искренне смущены, искренне старались понравиться и искренне разозлились, когда я вас остановил. Всё это уложилось в рамки образа «скромной, милой девушки из хорошей семьи, немного не в своей тарелке, но очаровательной в своей непосредственности». Это сработало.

Я открыла рот, чтобы возразить, но ничего не сказала. Он разбил весь вечер на составляющие, проанализировал, как компьютер, и выдал отчёт. И, чёрт возьми, возможно, он был прав. Может, моя злость и растерянность только придали правдоподобия его сценарию.

От этой мысли стало ещё горше.

– Так что в следующий раз, – продолжил он, откидываясь назад, – когда вам захочется блеснуть эрудицией, вспомните контракт. И сумму, которая перечисляется вам ежедневно на счёт. Это должно помочь сдержаться.

Деньги. Он всегда возвращался к деньгам. К самому уязвимому месту. Я сжала кулаки, чувствуя, как в ладонях впиваются ногти.

– Вы не купите моё молчание на каждом шагу. Рано или поздно я сорвусь.

– Не сомневаюсь, – он ответил неожиданно спокойно. – Но до этого момента постарайтесь держаться. Ради вашего же финансового благополучия.

Лимузин мягко остановился. Я взглянула в окно – мы были у моего дома. Серый, неприметный подъезд выглядел постыдным пятном на фоне этой блестящей машины.

Шофёр открыл мне дверь. Холодный ночной воздух ворвался внутрь.

– Завтра в одиннадцать к вам приедет Эвелина с вариантами гардероба на неделю, – сказал Артемий, не глядя на меня, уставившись куда-то в темноту за окном. – И в пятницу нас ждёт благотворительный бал. Будет больше людей, больше камер. Начните готовиться морально.

Это было не прощание. Это была постановка задачи на следующий день.

Я вышла, не сказав ни слова. Дверь закрылась, и лимузин тут же тронулся, растворившись в ночи, будто его и не было.

Я стояла на холодном асфальте в своём блестящем платье, с размазанной помадой и горящими от унижения и злости щеками. Внутри всё кипело. Он считал, что может купить не только моё время, но и мои мысли, мои слова. Он разложил мои эмоции по полочкам, как образцы в лаборатории.

Я медленно пошла к подъезду, ощущая, как шуршит платье, стоившее больше, чем моя месячная зарплата. Я мысленно вспоминала контракт. Он был моим крестом и моим щитом одновременно.

Он думал, что контролирует всё. Возможно, так и было. Но я дала себе слово. В следующий раз, когда он сожмёт мне руку в предупреждении, я не просто замолчу. Я улыбнусь. Широко и сладко. И найду другой способ быть собой. Даже в этой позолоченной клетке. Даже если это будет мой маленький, тихий бунт, который никто, кроме меня, не заметит.

Глава 4.

Ровно в одиннадцать утра в среду мой дверной звонок снова заиграл свою чужую мелодию. За порогом, как и предсказывалось, стояла Эвелина. Но на этот раз не одна. За ней выстроились два молодых человека, тащивших на плечах не дипломаты, а целые гардеробные стойки на колёсиках, затянутые в защитную плёнку.

– Доброе утро, Алиса, – произнесла Эвелина с тем же профессиональным нейтралитетом. – Разрешите пройти? У нас насыщенный день.

Они вкатили стойки в мою гостиную, и комната мгновенно превратилась в филиал бутика. Плёнка была снята, и я замерла. Передо мной висели платья, блузки, брюки, юбки, пальто. Всех оттенков, которые можно назвать «нейтральными», «классическими» и «дорогими»: слоновая кость, графит, тёмный индиго, древесный уголь, бордо. Ничего яркого, ничего кричащего. Ткани – шёлк, кашемир, тончайшая шерсть. Всё безупречного кроя, без логотипов, но с той необъяснимой аурой, которая кричит о цене, не повышая голоса.

– Это… всё? – нелепо спросила я.

– Это основа капсульного гардероба на ближайший месяц, – поправила меня Эвелина. – С учётом запланированных мероприятий: два благотворительных ужина, открытие галереи, визит в оперу, выходные за городом. Обувь, аксессуары и нижнее бельё – в коробках.

Она кивнула, и один из ассистентов начал распаковывать плоские лаковые коробки, выставляя на мой скромный диван ряд изящных туфель и сумок. Другой разложил на кофейном столе шкатулки с украшениями: тонкие золотые цепочки, серьги-гвоздики с жемчугом, браслет, почти идентичный тем часам, что уже были у меня на руке.

Я почувствовала головокружение. Это не был гардероб. Это был костюм для роли. Каждый предмет был частью униформы «невесты Волкова».

– А моя одежда? – спросила я, глядя на свой скромный шкаф, дверца которого была теперь приоткрыта, обнажая ряды простых рубашек и джинсов.

Эвелина проследовала за моим взглядом.

– Всё, что не соответствует требованиям, будет временно изъято на хранение. Во избежание… стилистических ошибок. – Она произнесла это так, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, вроде изоляции больного животного. – Вам приготовлены спортивные вещи для частного использования дома.

«Частное использование дома». Значит, даже в моих четырёх стенах я не имела права выглядеть как я. Меня должны были всегда быть готовы к тому, что в дверь постучит фотограф или нежданный гость. Или сам Волков.

– Давайте начнём с примерки основы, – не терпела возражений Эвелина. – Нам нужно понять, что сидит идеально, а что требует небольшой подгонки. У портного есть всего два дня.

Меня снова поставили в центр комнаты. Снова сняли с меня мой халат (купленный в масс-маркете и вдруг показавшийся постыдно дешёвым). Начался конвейер.

«Поднимите руки. Повернитесь. Пройдитесь. Присядьте».

Платья скользили по коже, холодные и бездушные. Блузки застёгивались до последней пуговицы у горла. Юбки имели строгую, но подчёркивающую линию длину. Каждый предмет был красив. И каждый был тюрьмой.

– Это слишком тесно под грудью, – заметила я, пытаясь вдохнуть полной грудью в платье-футляр цвета маренго.

– Силуэт должен быть безупречным, – парировала Эвелина, делая метку портновским мелом. – Дыхательная функция – вторична.

Я фыркнула, но она даже не улыбнулась. Она просто делала свою работу.

Когда очередь дошла до вечернего платья для бала – длинного, из струящегося тёмно-зелёного шифона, – я замолчала. Оно было поразительно красивым. Оно делало из меня другого человека – изящного, таинственного, принадлежащего к иному миру. И от этого стало ещё страшнее.

– Артемий Николаевич лично одобрил этот цвет, – заметила Эвелина, поправляя складки на моих плечах. – Сказал, что он оттеняет ваш цвет волос.

Лично одобрил. Значит, он изучал фотографии тканей? Обдумывал, что на мне будет «соответствовать»? Эта мысль вызвала странный спазм в желудке – смесь брезгливости и чего-то ещё, смутного и нежелательного.

Примерка длилась три часа. К концу я уже механически поднимала руки и поворачивалась по команде. Моё отражение в зеркале, облачённое в очередной шедевр портновского искусства, перестало быть моим. Я наблюдала за незнакомкой со стороны, с холодным любопытством и растущем недовольством внутри.

Когда всё было закончено, ассистенты начали аккуратно упаковывать вещи, которые должны были уехать на подгонку. Эвелина протянула мне папку.

– Расписание примерок и график мероприятий на две недели вперёд. И памятка по дресс-коду для каждого события. Изучите, пожалуйста.

Я взяла папку. Она была тяжёлой.

– Эвелина, – спросила я, прежде чем она развернулась к выходу. – Скажите честно. Вы часто так работаете? Превращаете людей… в кукол?

Она остановилась и впервые за весь день посмотрела на меня не как на объект, а как на человека. В её каменных глазах мелькнула тень усталости, быстро погашенная профессиональным фасадом.