Полковой лекарь

Элиана.

Графиня Элиана Вейр.

Я посмотрела на Маркуса.

Он заметил перемену в моём лице.

— Ты вспомнила?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Я заставила себя моргнуть.

— Что?

— Твоё имя.

— Вы только что его произнесли.

Разочарование скользнуло по его лицу.

Он попытался скрыть его, но не успел.

Я почувствовала странную уверенность: он хотел, чтобы я вспомнила не имя. Он хотел, чтобы я вспомнила что-то конкретное.

Что именно?

Свадьбу?

Документы?

Наследника?

Или то, что произошло в запертом кабинете?

Я закрыла глаза.

Сначала пришёл запах.

Воск. Розы. Горячее вино. Тяжёлые духи, от которых першило в горле.

Потом — музыка.

Скрипки играли быструю мелодию, а вокруг кружились пары. Зал сиял сотнями свечей. На стенах висели зелёные знамёна с серебряным гербом — птица или крылатый зверь, расправивший крылья над короной.

Я стояла посреди зала в платье, слишком тяжёлом для человеческого тела. Корсет стягивал рёбра. На шее лежало ожерелье из тёмных камней.

Передо мной был Маркус.

Моложе. Увереннее. В чёрном мундире, с серебряной цепью на плечах.

Он держал меня за руку, улыбался гостям и шептал, не меняя выражения лица:

— Не смотри на герцогиню. Она ждёт, когда ты ошибёшься.

— Я не боюсь её.

— А зря.

— Ты обещал, что сегодня мы уедем рано.

— Сегодня ты должна улыбаться.

Он сжал мои пальцы.

Слишком сильно.

Воспоминание оборвалось.

Я открыла глаза.

Маркус всё ещё стоял напротив.

— Тебе плохо? — спросил он.

— Вспомнила бал.

Мира резко вдохнула.

— Какой бал?

Маркус бросил на неё предупреждающий взгляд.

Служанка тут же опустила голову.

— Свадебный, — сказала я. — Наш.

Лицо Маркуса стало непроницаемым.

— И что ещё?

Он задал вопрос будто бы небрежно, но голос стал жёстче.

— Ничего.

— Ты уверена?

— Нет.

Я присела на край кровати. Ноги всё ещё дрожали. Мира поставила кувшин на стол и налила воду в стакан.

Я взяла его обеими руками.

— Элиана, — сказал Маркус, — тебе нужно спокойно восстановиться. Не следует напрягать память.

— Почему?

— Потому что воспоминания могут быть ложными.

— Все?

— После лихорадки — многие.

Я отпила воды.

Металлический привкус стал слабее. Или я просто привыкла.

— Вы хотите, чтобы я ничего не вспоминала?

— Я хочу, чтобы ты поправилась.

Вот теперь он произнёс это слишком быстро.

Я подняла глаза.

Маркус замолчал.

Между нами повисла тишина.

Где-то в стенах тикали часы. Или это был механизм, похожий на часы. Секунды отмерялись тяжело, словно кто-то считал их до определённого момента.

Пожилой лекарь кашлянул.

— Миледи, вам нужно принять настой.

— Нет.

— Он укрепит сердце.

— Вы не знаете, что у меня в сердце.

— Ваше состояние…

— Моё состояние ухудшилось после вашего лечения.

Лекарь побледнел.

Маркус сделал шаг вперёд.

— Ты обвиняешь лекаря в отравлении?

Я внимательно посмотрела на него.

— Я задаю вопросы.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Пока не до конца.

Это была правда.

Внутри меня вспыхивали чужие воспоминания, но они не складывались в цельную картину. Я видела отдельные сцены, слышала обрывки голосов, чувствовала эмоции, которые не принадлежали мне.

Ревность.

Обида.

Одиночество.

И страх.

Очень много страха.

Я снова закрыла глаза.

На этот раз память пришла не постепенно, а ударила сразу.

Женщина с рыжевато-каштановыми волосами сидела рядом со мной у окна. На ней было голубое платье, а на пальце — кольцо с рубином. Она держала меня за руку обеими ладонями.

— Ты должна уехать, — говорила она.

— Куда?

— Куда угодно. К сестре в Ридаль. В монастырь. Даже к северным гарнизонам.

— Селия, ты говоришь так, будто он способен меня убить.

Женщина сжала мои пальцы.

— Маркус не станет пачкать руки сам.

— Ты его боишься?

— Я боюсь не его.

— Тогда кого?

Селия посмотрела в сторону двери.

— Тех, кто уже решил, что ты умерла.

Воспоминание оборвалось.

Я резко вдохнула.

На этот раз Маркус услышал.

— Что ты вспомнила?

Его голос был тихим.

Слишком тихим.

— Подругу.

— Какую?

— Селию.

В комнате что-то изменилось.

Пожилой лекарь отвёл взгляд. Мира побледнела. А Маркус застыл.

Всего на секунду.

Потом спросил:

— Что она говорила?

Я сделала вид, что не заметила его реакции.

— Что мне нужно уехать.

— Почему?

— Не помню.

— Она приходила к тебе перед приступом?

— Возможно.

— Что ещё ты помнишь?

Он уже не притворялся, что беспокоится о моём здоровье.

Теперь это был допрос.

Я поставила стакан на стол.

— Почему вы так хотите знать?

— Потому что ты моя жена.

— И это даёт вам право проверять мою память?

— Я пытаюсь понять, насколько серьёзно ты больна.

— Тогда спросите, где болит.

— Где болит?

— Везде.

Маркус стиснул зубы.

Я отвернулась от него и посмотрела на лекаря.

— Выйдите.

— Миледи…

— Выйдите.

— Но граф…

— Я сказала — выйдите.

Лекарь снова посмотрел на Маркуса.

Тот кивнул.

Пожилой мужчина поклонился и вышел, забрав с собой сумку. Дверь закрылась.

Мира осталась у стены, не зная, куда деть руки.

— Вы тоже можете выйти, — сказала я.

Она посмотрела на Маркуса.

— Мира, — произнёс он.

В одном слове было достаточно угрозы.

Служанка вздрогнула и опустила голову.

— Да, милорд.

Она вышла.

Теперь мы снова остались вдвоём.

Я не спрашивала Маркуса, почему он отпустил её. Мне нужно было, чтобы он говорил. Чем дольше человек объясняет свои действия, тем больше шансов, что он ошибётся.

— Кто такая Селия? — спросила я.

— Твоя подруга.

— Насколько близкая?

— Вы были знакомы с детства.

— И она часто приходила сюда?

— Иногда.

— А перед тем, как я заболела?

— Не помню.

Ложь.

На этот раз я была уверена.

Он ответил слишком быстро и не посмотрел мне в глаза.

Я снова попыталась вызвать воспоминания.

Висок пронзила боль.

Комната поплыла. На мгновение я оказалась в другом месте — в кабинете с тёмными деревянными стенами.

Передо мной лежали раскрытые документы.

На одном из листов я увидела знакомый герб.

На другом — строки, написанные мелким почерком.

В случае смерти графини…

Дальше буквы расплывались.

Маркус стоял у стола.

— Ты не можешь распорядиться землями без моего согласия.

— Могу. Это мои земли.

— Ты моя жена.

— Брак не делает тебя владельцем моего рода.

— Пока ты жива — нет.

Он произнёс это почти спокойно.

За его спиной стояла Селия.

Она плакала.

— Элиана, пожалуйста, не доводи его.

— Это вы меня довели.

— Мы хотим тебе помочь.

— Вы хотите моего наследника.

Маркус шагнул к столу.

— Ты должна понимать: если у нас не будет ребёнка, род прекратится.

— Род прекратится со мной. Не с тобой.

— И титул тоже.

Я вспомнила его взгляд.

Не мужа.

Человека, который стоял перед закрытой дверью и ждал, когда она откроется.

Или когда умрёт тот, кто держит ключ.

Я снова вернулась в спальню.

Меня трясло.

Маркус стоял на том же месте, но теперь я смотрела на него иначе.

Не как на незнакомого мужчину.

Как на человека, которого прежняя Элиана знала слишком хорошо.

— Мы ссорились, — сказала я.

Это было не вопросом.

Маркус чуть опустил голову.

— В каждом браке бывают разногласия.

— Из-за ребёнка?

Он помедлил.

— У нас не было наследника.

— И вы считали это моей виной?

— Я никогда тебя не обвинял.

Новая вспышка.

Селия сидит на краю кровати и держит мою руку.

— Ты должна принять лекарство, Элиана.

— Я не хочу.

— Если ты заболеешь сильнее, он добьётся своего.

— Кто?

Селия молчит.

За дверью слышны шаги Маркуса.

— Выпей, — шепчет она. — Это поможет тебе уснуть.

В её руке — маленький флакон с золотистой жидкостью.

Я открыла глаза.

Взгляд упал на тот самый флакон, стоявший на столе.

Тошнота поднялась к горлу.

— Селия приносила мне лекарства?

Маркус не ответил.

И этого было достаточно.

— Она приносила?

— Иногда.

— А этот настой?

— Его приготовил лекарь.

— Но принесла Селия?

Маркус посмотрел на флакон.

— Возможно.

— Вы не знаете?

— Ты была больна. Многие заботились о тебе.

— Я спрашиваю не о многих.

В его лице впервые появилась трещина.

— Селия хотела помочь.

— Чем?

— Ты слишком подозрительна.

— А вы слишком нервно отвечаете.

Маркус резко отвернулся.

Вот теперь я была уверена окончательно.

Он пришёл не убедиться, что я жива.

Он пришёл выяснить, что я помню.

Свадебный бал его не интересовал. Селия — интересовала. Разговор о наследнике — тем более. Запертый кабинет, документы, земли, титул — всё это было связано.

Я пока не знала как.

Но знала, что моё пробуждение разрушило чей-то расчёт.

— Мне нужно отдохнуть, — сказала я.

Маркус посмотрел на меня с холодной улыбкой.

— Конечно.

Он взял флакон со стола.

Я не успела понять, зачем, пока он не сделал шаг к камину.

Жидкость вспыхнула синим пламенем.

Я напряглась.

— Что вы делаете?

— Уничтожаю лекарство, которое тебе больше не понадобится.

Он вылил остатки в огонь.

Пламя вспыхнуло ярче, затем погасло.

Запах горького миндаля стал сильнее.

Маркус поставил пустой флакон на каминную полку.

— Отдыхай, Элиана.

Он уже дошёл до двери, когда я спросила:

— Почему вы назвали меня миледи, а не женой?

Маркус остановился.

Медленно обернулся.

Я сама не знала, откуда взялся вопрос. Наверное, из воспоминания. Или из инстинкта.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Ты больна, — произнёс он наконец. — Не придавай значения словам.

— Я придаю значение всему.

Глава 3. Диагноз

Замок щёлкнул за спиной Маркуса.

Я ещё несколько секунд стояла у двери, прижав ладонь к холодному дереву. В коридоре постепенно стихали шаги. Сначала ушёл лекарь, потом Маркус. Кто-то остался у лестницы — тяжёлые сапоги время от времени скрипели по полу.

Охрана.

Или надзор.

Я медленно отошла от двери.

Комната казалась прежней, но теперь каждая вещь в ней выглядела иначе. Флакон на каминной полке. Кувшин с водой. Чашка с тёмным осадком. Кровать, на которой меня оставили умирать. Даже занавеси казались частью декорации, подготовленной для чужой смерти.

Я вернулась к столу и села.

Слабость усиливалась. Тело будто налили свинцом. Пальцы дрожали, в висках стучало, а под рёбрами справа тянуло тупой болью.

Печень.

Я прижала ладонь к боку и осторожно надавила.

Боль усилилась.

— Замечательно, — пробормотала я. — Просто замечательно.

В моей практике не было слова «замечательно», когда боль локализовалась в правом подреберье, сопровождалась тошнотой, нарушением ритма и неврологическими симптомами.

Я снова проверила пульс.

Десять ударов за десять секунд. Сто двадцать в минуту.

Сердце ускорилось.

Я закрыла глаза, заставляя себя дышать медленнее.

Вдох на четыре счёта. Пауза. Выдох на шесть.

Снова.

Тело не слушалось так, как должно было. Я привыкла доверять себе: своим рукам, памяти, реакции, способности заметить малейшее изменение цвета кожи или характера дыхания. Но теперь каждая попытка подняться требовала усилия.

И это была не просто слабость после пробуждения.

Я была отравлена.

Причём давно.

Острое ухудшение наступило сегодня или прошлой ночью, но яд поступал в организм постепенно. Об этом говорили не только симптомы, но и тело.

Синяки под глазами. Сухая кожа. Потеря веса. Ломкость ногтей. След от укола. Периоды провалов памяти. Чужие воспоминания о горьких настоях.

Хроническая интоксикация с острым приступом.

Я произнесла диагноз вслух, будто находилась на утренней конференции:

— Хроническое отравление. Сейчас — острое ухудшение.

Голос звучал глухо.

Я подняла взгляд на зеркало.

В отражении женщина выглядела испуганной, но не растерянной. Будто прежняя графиня ещё оставалась внутри — где-то за глазами, в напряжении губ, в том, как плечи сами собой сжимались при воспоминании о Маркусе.

Я не знала, какой яд использовали.

Но могла определить направление поиска.

Горечь во рту — не специфический симптом. Её дают сотни веществ: от безобидных трав до соединений, которые убивают сердце.

Слабость и тошнота — тоже.

Но вместе с ними были:

перебои сердечного ритма;

расширенные зрачки;

нарушение координации;

замедленные реакции;

провалы памяти;

боль в правом подреберье;

жёлтый настой с травяным запахом;

странное ощущение жжения во рту;

след от инъекции.

И самое важное — ухудшение, которое продолжалось неделями.

Возможно, яд воздействовал на сердце и нервную систему. Возможно, на печень. Возможно, всё сразу.

Я посмотрела на флакон.

Если это были сердечные гликозиды, мне требовались мониторинг, электролиты, препараты для контроля ритма и анализы. Если алкалоид — совсем другой подход. Если смесь, которую здесь называли лекарством, ситуация становилась ещё хуже.

Я сжала кулаки.

В моём мире я бы уже находилась в реанимации. Мне поставили бы катетер, взяли кровь, подключили монитор, сделали ЭКГ, проверили электролиты и функцию печени. Через пятнадцать минут я знала бы, с чем имею дело.

Здесь у меня были тазик, вода и люди, которые спрашивали разрешения у мужа, прежде чем принести чистую ткань.

Я встала.

Комната снова качнулась, но на этот раз я удержалась. Медленно подошла к окну и дёрнула шнурок колокольчика.

Где-то в стене раздался мелодичный звон.

Я ждала.

Через несколько минут за дверью послышались шаги.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась не сразу. Сначала показалось лицо Миры, затем она вошла, прижимая руки к переднику.

— Вы звонили, ваша светлость?

— Да. Мне нужно кое-что приготовить.

Мира бросила быстрый взгляд в сторону коридора.

— Граф приказал не тревожить вас.

— Граф сейчас здесь?

— Нет.

— Тогда слушайте меня.

Я вернулась к столу и села, потому что стоять становилось трудно.

— Принесите чистую воду. Не вино, не настой, не молоко. Обычную воду. Кипячёную, если это возможно.

Мира кивнула.

— Ещё соль.

— Соль?

— Чистую. Не ту, что стоит на кухонном столе рядом с мясом.

Она растерянно моргнула.

— Зачем вам соль?

— Чтобы восстановить то, что теряет тело.

Я не стала объяснять дальше. Мира всё равно вряд ли поняла бы, что речь идёт об электролитах и нарушении водного баланса.

— Нужен уголь, — продолжила я. — Толчёный. Если есть медицинский — ещё лучше.

— Уголь для печей?

— Подойдёт древесный, если он чистый и без золы. Но не тот, что горел. И принесите миску, чистую ложку и ткань.

— Я всё передам на кухню.

— Нет. Вы лично принесёте.

Мира снова посмотрела в сторону двери.

— Миледи, я не могу…

— Можете.

Я сказала это негромко, но так, что она замолчала.

В палате я говорила громче санитаров, хирургов и заведующих. Не потому, что любила командовать, а потому, что в критической ситуации никто не должен сомневаться, что делать дальше.

— Если вы передадите распоряжение кому-то другому, мне принесут неизвестную смесь и назовут её лекарством. Если вы хотите, чтобы я осталась жива, принесите то, что я сказала.

Мира побледнела.

— Вы действительно думаете, что вас хотят убить?

— Я думаю, что меня уже пытались убить.

Служанка вздрогнула.

— Но господин граф…

— Не обсуждайте с ним мои распоряжения.

— Он накажет меня.

— Тогда скажете, что исполняли приказ больной графини.

— А если он не поверит?

Я посмотрела на неё.

— Тогда пусть приходит и спрашивает у меня.

Мира несколько мгновений молчала, потом коротко поклонилась.

— Вода, соль, уголь, ткань. Что-нибудь ещё?

— Да.

Я закрыла глаза, вспоминая запахи из флакона.

Горечь. Мята? Полынь? Что-то сладкое, тяжёлое, с древесной нотой. В памяти тела мелькали столы с травами, раскрытые ящики, старая женщина в белом платке. Возможно, это было воспоминание самой Элианы, а не моё.

— Нужен настой из мяты, ромашки и корня солодки, — сказала я. — Но только если травы хранятся отдельно и вы сами их выберете. Никаких готовых смесей.

— Солодки?

— Да.

— Это для желудка?

— Для желудка и горла. Но не давайте мне его, пока я не проверю.

Мира кивнула.

— Ещё найдите человека, который умеет читать. Мне нужны книги о местных травах.

Служанка застыла.

— Книги?

— Да.

— Какие именно?

— Всё, что есть о ядах, лекарственных растениях и болезнях сердца.

Мира смотрела на меня так, словно я попросила приготовить яд для дракона.

— Ваша светлость никогда не интересовались лекарствами.

Вот оно.

Первое прямое подтверждение.

Я повернула голову.

— Никогда?

— Вы… вы обычно не любили даже заходить в лекарский кабинет.

— А теперь люблю.

— Вы сами будете читать книги о ядах?

— Если придётся.

Мира нервно сглотнула.

— Может быть, лучше позвать придворного лекаря?

— Нет.

— Но он знает ваше состояние.

— Он уже лечил меня.

— Он лечил вас по приказу графа.

— И после его лечения мне стало хуже.

Мира опустила глаза.

Она знала.

Не обязательно всё. Возможно, только то, что лекарь приносил настои. Возможно, видела, как я слабела день за днём. Возможно, просто была достаточно умна, чтобы сопоставить очевидное.

— Идите, — сказала я мягче. — И принесите всё сами.

Она поклонилась и вышла.

Я осталась одна.

На этот раз дверь не закрылась до конца. В щели мелькнула тень — кто-то стоял снаружи. Мира или охрана.

Я не стала проверять.

Вместо этого подошла к умывальнику. В чаше оставалась вода. Я умыла лицо, вытерла кожу чистой тканью и снова посмотрела на себя.

Серые глаза.

Тёмные волосы.

Тонкая шея.

Слабость, которой здесь не должно было быть.

Я попыталась вспомнить собственное имя.

Пустота.

Ни лица матери. Ни дома. Ни больницы. Ни коллег. Ни последней операции.

Я знала, что была хирургом, но воспоминания о прежней жизни казались закрытой дверью. Стоило подойти к ней — и возникала боль.

Зато память Элианы постепенно просыпалась.

Не целыми событиями, а вспышками.

Она стояла перед высоким зеркалом в платье цвета слоновой кости. Сзади Селия застёгивала ожерелье.

— Ты слишком бледная, — говорила подруга.

— Маркус сказал, что это красиво.

— Маркус много чего говорит.

— Ты его не любишь.

— Я его боюсь.

— Почему?

Селия молчала.

Другой обрывок.

Небольшая столовая. Маркус сидит напротив, разрезая мясо.

— Лекарь сказал, что у тебя слабый организм.

— Лекарь говорит это уже месяц.

— Значит, ты должна слушать его рекомендации.

— После его рекомендаций я не могу подняться по лестнице.

— Ты преувеличиваешь.

— Я теряю сознание.

— Потому что упрямишься.

Ещё один.

Тёмный кабинет. Закрытая дверь.

Элиана держит в руках лист бумаги.

— Это моё завещание?

— Проект.

— Почему в нём указано, что после моей смерти ты получаешь право распоряжаться землями?

— Потому что ты моя жена.

— Я не мертва.

— Я вижу.

— Но ты уже написал всё так, будто меня нет.

Маркус смотрит на неё долго.

— Иногда нужно готовиться к неизбежному.

Я резко открыла глаза.

Боль в висках усилилась.

Я присела на край кровати и прижала ладонь ко лбу.

Неизбежному.

Слово звучало в голове чужим голосом.

Я должна была провести различие между своими мыслями и чужими. Но сейчас они смешивались. Я ощущала чужую обиду, чужой страх и чужое отчаяние почти так же ясно, как собственную тревогу.

Элиана не хотела умирать.

Она просто не знала, как остановить людей, которые медленно убивали её под видом заботы.

Я не знала, что случилось с её сознанием.

Не знала, почему именно я оказалась в её теле.

Но у меня было достаточно информации, чтобы начать действовать.

Через двадцать минут Мира вернулась.

За ней вошли ещё две служанки и молодой парень с ящиком в руках.

Я сразу заметила, что Мира старалась держаться прямо, но пальцы у неё дрожали.

— Я принесла всё, что смогла, ваша светлость.

На стол поставили:

кувшин с водой;

небольшой мешочек соли;

миску с чёрным порошком;

свёрток чистых полотен;

несколько пучков сушёных трав;

деревянную ложку;

жестяную кружку.

Я проверила каждый предмет.

Вода была прозрачной. Я попросила Миру первой сделать глоток. Она удивилась, но подчинилась.

Соль — крупная, чистая.

Уголь — слишком крупный. Я попросила парня растолочь его мельче.

Травы я перебрала сама. Мята была настоящей. Ромашка — тоже. Корень солодки оказался старым, но пригодным.

— Кто этот мальчик? — спросила я.

— Томас. Помогает на кухне.

— Он умеет толочь травы?

— Да, миледи.

— Хорошо. Томас, вымоешь ступку и пестик кипятком. Потом измельчишь уголь. Не добавлять ничего другого.