Полковой лекарь

Елена Ткачева

Полковой лекарь

Глава 1. Пробуждение

Первым я почувствовала тошноту.

Не ту, что возникает после слишком крепкого кофе или ночного дежурства, когда организм требует сна, а желудок — немедленного освобождения от всего съеденного за последние сутки. Эта тошнота была глубокой, вязкой, будто тело пыталось вытолкнуть из себя не пищу, а саму жизнь.

Я открыла глаза.

Потолок был незнакомым.

Белёный, с тонкой трещиной, протянувшейся от люстры к стене. В центре висел светильник, похожий на перевёрнутый цветок из матового стекла. Никаких больничных ламп, пластиковых панелей и датчиков над головой. Ни ровного писка монитора, ни запаха хлоргексидина, ни приглушённых голосов за дверью.

Только тишина.

Тяжёлая, плотная, нарушаемая лишь потрескиванием огня где-то поблизости.

Я попыталась вдохнуть глубже и тут же пожалела об этом.

В горле пересохло так, словно я провела ночь в пустыне. Язык казался чужим и слишком большим. Во рту стоял горький, металлический привкус.

Отравление.

Мысль пришла мгновенно, раньше страха.

Я не села. Не закричала. Не позвала никого.

Сначала — дыхание.

Вдох. Медленный, неглубокий. Выдох.

Грудная клетка поднималась, хотя вдох давался тяжелее обычного. Боли не было. Свистящего дыхания тоже. Я попробовала вдохнуть ещё раз, задержала воздух на три секунды, выдохнула.

Лёгкие работали.

Пульс.

Я прижала указательный и средний пальцы к запястью. Кожа была холодной, пульс — быстрым и каким-то неровным. Два удара подряд, пауза, ещё три, затем короткий провал.

Я пересчитала за пятнадцать секунд.

Семнадцать.

Около шестидесяти восьми в минуту. Не критично, если бы ритм не был таким странным. Возможно, я ошиблась. Пальцы плохо слушались, а сердце будто сбивалось не от тахикардии, а от нарушения проводимости.

Я снова закрыла глаза и сосредоточилась.

Сердце билось.

Пока этого было достаточно.

Я попробовала пошевелить ногами. Правая отозвалась сразу, левая — с задержкой. Мышечной слабости почти не было, но движения казались вязкими. Пальцы дрожали.

Подняв руку, я поднесла её к лицу.

Рука была тонкой. Слишком тонкой.

На безымянном пальце поблёскивало кольцо с тёмным камнем. Ногти — длинные, ухоженные, покрытые прозрачным лаком. Кожа бледная, без привычных мне мелких порезов, следов перчаток и пересушенности от антисептика.

Я уставилась на ладонь.

Это была не моя рука.

В следующую секунду меня вырвало.

Я успела повернуть голову, но не успела дотянуться до тазика, который стоял на полу возле кровати. Желудок болезненно сократился. Из него вышло немного жидкости — горькой, почти бесцветной, с желтоватым оттенком.

Я зажмурилась и дождалась, пока приступ закончится.

На вкус рвота была странной. Резко горькой. Не просто желчь — в ней чувствовался какой-то химический, травянистый оттенок.

Я провела тыльной стороной ладони по губам.

— Прекрасно, — прошептала я.

Голос прозвучал незнакомо.

Слишком мягко. Слишком высоко.

Я замерла.

В больнице голос у меня был хриплым после ночных операций. Я много пила кофе, мало спала и постоянно срывала связки, перекрикивая шум аппаратов и родственников в приёмном отделении. Этот голос принадлежал другой женщине.

Возможно, я просто проснулась после наркоза, подумала я.

Это было наиболее рациональное объяснение.

Наркоз. Послеоперационное состояние. Галлюцинации. Дезориентация. Побочное действие препаратов.

Я огляделась.

Комната была просторной, но совершенно не похожей на больничную палату. Высокие стены, обитые бледно-зелёной тканью. Тяжёлые занавеси на окнах. Кровать с деревянным изголовьем, украшенным резьбой. На прикроватной тумбе — фарфоровый кувшин, стакан, серебряный подсвечник и маленькая шкатулка.

Никаких розеток.

Никаких медицинских приборов.

Никаких кнопок вызова.

Я медленно села.

Комната качнулась. В висках стукнуло. Перед глазами на мгновение потемнело, и пришлось опереться ладонью о матрас.

Слабость была настоящей.

Я прикрыла глаза и стала проверять себя по порядку.

Сознание сохранено. Речь сохранена. Понимание сохранено. Двигательные функции — с некоторым нарушением координации. Чувствительность? Я провела ногтем по предплечью, затем по бедру. Ощущения были нормальными.

Зрачки.

Я повернулась к зеркалу, стоявшему у стены.

Первые несколько секунд я не узнавала женщину в отражении.

Она сидела на кровати, придерживая одной рукой распущенные тёмные волосы. Лицо было бледным, осунувшимся, с синеватой тенью под глазами. Губы почти бесцветные. На ней была длинная белая сорочка с высоким воротом, расшитым серебряной нитью.

Я поднялась.

Ноги подогнулись, и я вцепилась в край кровати.

В зеркале женщина повторила движение.

Я шагнула ближе.

Глаза — серые. Большие. Зрачки расширены, почти скрывали радужку.

Я поднесла к лицу руку, закрыла сначала правый глаз, потом левый. Реакция на свет была вялой. Я подошла к окну и отдёрнула край занавеси.

За стеклом стояла ночь.

Где-то вдалеке тянулись огни. Не фонари — скорее факелы или свечи. На фоне чёрного неба возвышались башни с остроконечными крышами. Ни одного знакомого здания. Ни одного рекламного щита, автомобиля, вышки связи.

Я резко дёрнула занавес.

На подоконнике лежала тонкая металлическая пластинка. Я схватила её и посмотрела на отражение.

Зрачки действительно были расширены.

Антихолинергический синдром? Сухость слизистых, мидриаз, тахикардия, спутанность сознания. Но меня не мутило настолько, чтобы я перестала понимать происходящее. Кожа не была горячей. Пот отсутствовал — но, возможно, в комнате было прохладно.

Я открыла рот и осмотрела язык.

Сухой. С белёсым налётом. Дёсны бледные.

Пальцы дрожали всё сильнее.

Я провела ладонью по шее, затем по груди, пытаясь оценить сердцебиение. Оно было нерегулярным. Не просто быстрым — с перебоями.

Возможна интоксикация сердечными гликозидами. Или каким-нибудь растительным алкалоидом. Тошнота, нарушения ритма, слабость, расширенные зрачки…

Я заставила себя остановиться.

Сначала — источник.

Потом — время.

Потом — лечение.

Я снова посмотрела на комнату.

На столике рядом с кроватью стоял небольшой хрустальный флакон. Внутри оставалось немного мутной золотистой жидкости. Рядом — чашка, на дне которой застыл тёмный осадок.

Я подошла к столу, стараясь не делать резких движений. Запах от флакона был слабым, но различимым: горькие травы, сладковатая приторность и что-то похожее на горелый миндаль.

Я не стала подносить его к губам.

Вместо этого взяла чашку и понюхала.

Запах усилился.

Тошнота тут же вернулась, но я сдержалась.

Отравление почти не вызывало сомнений.

Вопрос был в другом: кто меня отравил и почему я ещё жива?

Я поставила чашку обратно.

На внутренней стороне левого локтя обнаружилось небольшое пятно — красноватое, с тёмной точкой в центре. Я наклонилась ближе.

След от укола.

Не свежий. Вокруг уже проступал желтоватый синяк.

Я коснулась его подушечкой пальца. Боль была резкой.

Внутривенно? Нет. След слишком маленький. Возможно, подкожная инъекция. Или прокол иглой, если в этом мире вообще существовали иглы такого размера.

Я осмотрела остальные участки кожи. На правом запястье виднелся тонкий синяк, будто кто-то крепко держал меня. На ключице — едва заметная царапина. На левой стороне шеи — маленькое коричневатое пятно, похожее на родинку.

Я не знала ни одного из этих признаков.

Но тело знало.

В памяти мелькнула вспышка.

Белая лестница. Музыка. Чей-то смех. Мужской голос, раздражённый и тихий:

— Ты должна быть разумнее.

Затем — женские пальцы, сжимающие моё запястье.

— Выпей. Это всего лишь успокоительный настой.

Я отшатнулась от стола.

В груди стало холодно.

Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось. Осталось только неприятное ощущение чужого прикосновения.

Я прижала пальцы к вискам.

— Хорошо, — сказала я своему отражению. — Не паникуем.

Это была моя стандартная фраза перед сложной операцией.

Не паникуем. Сначала оцениваем ситуацию. Потом действуем.

Я снова заставила себя мыслить как врач.

Если прошло немного времени, часть яда всё ещё находилась в желудке. Нужно промывание. Сорбент. Поддержка дыхания и сердечного ритма. Но без лаборатории, препаратов и нормального оборудования я могла рассчитывать только на то, что найду в комнате.

Я посмотрела на кувшин.

Вода.

Может быть, чистая. Может быть, нет.

Я налила немного в стакан и понюхала. Ничего подозрительного. Сделала маленький глоток.

Вода была прохладной, с металлическим привкусом.

Я выпила ещё немного, затем поставила стакан и заставила себя вызвать рвоту. Это не было красивым или героическим. Я согнулась над тазиком, двумя пальцами надавила на корень языка и дождалась очередного мучительного спазма.

Вышло совсем немного жидкости.

Содержимое желудка почти отсутствовало. Значит, либо меня отравили давно, либо я уже несколько раз теряла сознание и меня поили насильно.

Эта мысль заставила меня замереть.

Я медленно выпрямилась.

В комнате кто-то был.

Не сейчас. Раньше.

Кто-то держал меня, поил, колол, укладывал обратно в постель.

Или наблюдал, как я умираю.

Я посмотрела на дверь.

За ней послышались шаги.

Шаги были лёгкими, торопливыми. Кто-то остановился у порога, постоял несколько секунд и постучал.

Я не ответила.

Дверь всё равно открылась.

В комнату вошла девушка лет восемнадцати или около того. На ней было простое тёмное платье с белым воротником и накрахмаленный передник. В руках она держала поднос: миску с супом, чашку и маленький кувшин.

Увидев меня стоящей, девушка застыла.

Поднос едва не выскользнул из её рук.

— Ваше высочество…

Она осеклась.

— Ваша светлость.

Я молчала.

Девушка смотрела на меня с таким ужасом, будто перед ней стоял призрак. Затем быстро поставила поднос на ближайший столик и присела в поклоне.

— Вы проснулись.

— Где я? — спросила я.

Она подняла голову.

Её взгляд метнулся к моему лицу, потом к пустому тазику, затем к флакону на столе.

Слишком быстро.

Она всё понимала.

— В ваших покоях, миледи.

— Каких покоях?

Девушка побледнела.

— В западном крыле, ваша светлость.

— Как меня зовут?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать.

Служанка уставилась на меня.

Я видела, как у неё дрогнули губы.

— Миледи?..

— Как меня зовут?

Она прижала руки к юбке.

— Графиня Элиана Вейр.

Имя ничего мне не сказало.

Но тело отозвалось.

В ушах зашумело. Перед глазами вспыхнул зал, полный свечей. На пальце блеснуло это самое кольцо. Мужчина с тёмными волосами наклонился ко мне и улыбнулся без радости.

Элиана.

Я закрыла глаза.

Служанка резко вдохнула.

— Ваша светлость, вам нельзя вставать. Лекарь сказал, что вы должны лежать. Я сейчас позову господина…

— Какого лекаря?

— Дворцового.

— Нет.

Ответ прозвучал так резко, что девушка вздрогнула.

Я сама не ожидала, что голос будет настолько твёрдым.

— Никого не зовите.

— Но, миледи…

— Вы принесли мне это?

Я указала на миску.

Девушка побледнела ещё сильнее.

— Это суп.

— Я спросила, вы его приготовили?

— Нет, кухня.

— Кто велел принести?

Она замолчала.

Вот оно.

Не страх за больную. Не растерянность перед внезапным пробуждением. Она боялась неправильно ответить.

— Кто? — повторила я.

— Господин граф.

Граф.

Муж.

Воспоминание пришло сразу — настолько ярко, что я пошатнулась.

Высокий мужчина в чёрном камзоле. Узкое лицо. Светлые глаза. Рука на спинке кресла. Он смотрит не на меня, а на закрытый ящик письменного стола.

Ты не понимаешь, что делаешь, Элиана.

Я понимаю достаточно, Маркус.

Тогда пойми и это. Если ты не родишь наследника, всё закончится вместе с тобой.

Воспоминание исчезло.

Я ухватилась за край стола.

Служанка бросилась ко мне, но я отступила.

— Не прикасайтесь.

Она замерла.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Как вас зовут?

— Мира.

— Мира, принесите мне чистую воду. Не из этого кувшина. Из колодца или откуда вы её берёте. И чистую ткань.

— Я позову лекаря.

— Нет.

— Но граф приказал…

— Граф здесь?

— Нет, ваша светлость.

— Тогда слушайте меня.

Я говорила медленно, отчётливо, как с молодым интерном, который вот-вот совершит ошибку.

— Я отравлена. Если вы принесёте мне ещё один настой или лекарство без моего разрешения, я умру. Если позовёте лекаря, который уже лечил меня, я, возможно, тоже умру. Поэтому принесите воду и ткань. И никому не сообщайте, что я проснулась.

Мира смотрела на меня, не моргая.

— Вы… вы уверены, миледи?

— Я врач.

Слово сорвалось само.

На лице девушки появилось непонимание.

Конечно. В этом мире она могла не знать такого слова. Или знала, но не в том значении.

Я сжала пальцы.

— Я умею лечить людей.

Это прозвучало правдоподобнее.

За дверью снова послышались шаги.

На этот раз тяжёлые.

Мужские.

Мира обернулась.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее.

Тело узнало его раньше меня.

Маркус.

Дверь открылась, и на пороге появился мужчина из вспышки памяти.

Он был красив. Именно это я отметила первым — и тут же разозлилась на себя за такую мысль. Красивое лицо не отменяет расширенных зрачков, сухости во рту и следа от укола на руке. Красивое лицо не отменяет страха служанки.

Маркус задержал взгляд на мне.

На несколько секунд в его выражении мелькнуло нечто, очень похожее на разочарование.

Потом оно исчезло.

— Элиана, — сказал он мягко. — Ты уже встала?

Я не ответила.

Он сделал шаг внутрь.

Я отступила к окну, так чтобы между нами оставался стол.

— Не приближайтесь.

Маркус остановился.

Мира тихо ахнула.

— Ты меня не узнаёшь?

— Узнаю.

Это была ложь. Но память тела помогала.

— Вы мой муж.

Он улыбнулся.

— Конечно.

Улыбка не дошла до глаз.

Я посмотрела на его руки. Никаких видимых следов. Ногти чистые. На правом указательном пальце — тонкая царапина. На манжете — бледное пятно, словно от лекарственного порошка.

— Я просила не звать никого, — сказала я Мире.

— Она испугалась, — ответил Маркус. — Ты была без сознания почти сутки.

Почти сутки.

Я быстро подсчитала. Если яд принят вчера вечером, желудок уже пуст. Если раньше — промывание бессмысленно. Но сердечные симптомы могли усилиться в ближайшие часы.

— Кто меня лечил?

— Дворцовый лекарь.

— Какой диагноз он поставил?

Маркус чуть склонил голову.

— Нервная горячка. Истощение. Тебе нужен покой.

— Нервная горячка не вызывает выраженного мидриаза и аритмии.

Он замер.

Мира перевела взгляд с него на меня.

Я тоже поняла, что сказала лишнее.

Маркус медленно прикрыл дверь.

— Ты говоришь странные вещи.

— Я много чего ещё могу сказать.

В комнате стало холоднее.

Или мне просто показалось.

Он подошёл к столу и взял флакон с золотистой жидкостью.

— Это успокоительный настой.

— Я знаю.

— Тогда выпей немного.

Он протянул флакон.

Я не шевельнулась.

— Нет.

— Элиана.

— Я сказала нет.

Его взгляд стал жёстким. Всего на мгновение, но я заметила.

Хирурги привыкли видеть людей в момент, когда маска слетает. Перед операцией, после плохих новостей, во время боли. Самые воспитанные родственники начинали кричать, самые уверенные пациенты — умолять, а самые заботливые супруги иногда спрашивали не о состоянии больного, а о том, сколько будет стоить лечение.

Маркус сейчас смотрел не на больную жену.

Он смотрел на сорванный план.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная, ясная злость.

Страх тоже был. Его нельзя было отрицать. Я находилась в чужом доме, в чужом теле, среди людей, которых не знала. У меня не было документов, телефона, денег, привычного мира и даже собственного имени.

Но я была врачом.

А врач, который видит угрозу, сначала ищет способ выжить.

Я медленно отступила от окна к столу. Маркус следил за каждым движением.

— Мира, — сказала я, не отводя взгляда от мужа. — Выйдите и принесите воду.

— Но…

— Сейчас.

Служанка посмотрела на Маркуса.

Он едва заметно кивнул.

Мира поклонилась и вышла.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Маркус поставил флакон на стол.

— Ты ничего не помнишь?

— Почему вы так решили?

— Ты ведёшь себя иначе.

— Может быть, я заболела.

— Ты больна уже давно.

Он произнёс это спокойно. Почти ласково.

— Но раньше ты хотя бы понимала, когда нужно слушаться.

Я посмотрела ему в глаза.

— А если я больше не хочу слушаться?

Маркус улыбнулся.

На этот раз — по-настоящему.

И от этой улыбки у меня свело желудок сильнее, чем от яда.

— Тогда нам придётся заново договориться.

За дверью послышались удаляющиеся шаги Миры.

Я бросила взгляд на флакон.

На тёмный осадок у дна.

На след укола на своей руке.

На мужчину, который называл меня женой и смотрел на моё пробуждение как на неудачу.

Я не знала, что произошло со мной.

Не знала, как оказалась в этом теле.

Не знала, кто такая графиня Элиана Вейр и почему её муж хочет, чтобы она снова уснула.

Но одно я понимала уже точно.

Меня пытались убить.

И пока моё сердце продолжало биться, делать это второй раз я им не позволю.

Глава 2. Первые воспоминания

Маркус не торопился уходить.

Он стоял у стола, положив кончики пальцев на крышку флакона, и смотрел на меня с тем спокойствием, которое обычно появлялось у людей, уверенных в своём праве задавать вопросы.

Или у людей, привыкших, что им не отвечают.

— Ты помнишь, что случилось? — спросил он.

Я не стала отвечать сразу.

Он хотел знать не то, что я чувствую. Не то, насколько сильна боль. Не то, нужен ли мне врач.

Его интересовало, что осталось в моей голове.

— Я помню, что проснулась, — сказала я.

— До этого.

— Ночь.

— Какую ночь?

Я посмотрела на него.

— Ту, после которой проснулась.

Маркус едва заметно сжал челюсть.

Если бы я не привыкла наблюдать за людьми в операционной, возможно, не заметила бы. Но хирург видит, когда человек врёт, боится или пытается удержать лицо. Иногда пациент ещё говорит, что не волнуется, а его пульс уже выдаёт обратное.

Маркус не просто волновался.

Он проверял ущерб.

— Ты была очень больна, — сказал он. — Дворцовый лекарь опасался, что лихорадка повредила память.

— А если повредила?

— Тогда всё вернётся со временем.

Слишком быстрый ответ.

Слишком удобный.

Он не выглядел расстроенным. Мужчина, который почти потерял жену, должен был бы хотя бы пытаться изобразить тревогу. Маркус изображал её — мягкий голос, чуть нахмуренные брови, осторожная поза. Но за всем этим скрывалось нетерпение.

Он ждал не моего выздоровления.

Он ждал, что я умру.

Я не знала почему, но тело знало.

От одного взгляда на него в груди поднималась тяжесть, а пальцы сами сжимались. Не страх — не совсем. Скорее привычка защищаться.

Эта женщина боялась собственного мужа.

В дверь постучали.

Маркус обернулся.

— Войдите.

Мира вернулась с кувшином и чистой тканью. Она держала их обеими руками, стараясь не расплескать воду. За ней вошёл пожилой мужчина в сером кафтане.

Я сразу узнала его как врача — точнее, человека, который считал себя врачом.

На шее у него висела цепочка с золотым медальоном. Волосы были собраны на затылке, руки прятались в широких рукавах. Он пах сушёными травами, ладаном и старой шерстью.

— Миледи, — сказал он. — Я слышал, что вы пришли в себя.

— Как видите.

Маркус отошёл в сторону, уступая ему место.

Не вмешивался.

Наблюдал.

Пожилой лекарь приблизился, раскрыл кожаную сумку и достал небольшой стеклянный сосуд.

— Я осмотрю вас.

— Нет.

Мужчина застыл.

— Миледи?

— Я не нуждаюсь в осмотре.

— Ваше состояние крайне…

— Я знаю своё состояние лучше вас.

Он посмотрел на Маркуса.

Тот молча кивнул.

Я заметила это.

Незаметный обмен взглядами. Разрешение. Сигнал.

Лекарь подошёл ближе и протянул руку к моему запястью. Я позволила ему коснуться кожи, но не сводила глаз с его лица.

Пальцы у него были сухими и холодными.

— Пульс слабый, — сказал он. — Сердце бьётся неровно.

— Давно?

— Уже несколько дней.

— Почему мне не сказали?

Лекарь кашлянул.

— Вы были не в том состоянии, чтобы…

— Какой диагноз?

— Сильное истощение. Нервная горячка. Возможно, приступ меланхолии.

— Меланхолия не вызывает мидриаз.

Он нахмурился.

— Простите?

— Расширенные зрачки.

— Это следствие лихорадки.

— А аритмия?

— Слабость.

— А след от укола?

Его рука дрогнула.

Всего на мгновение.

Но этого было достаточно.

Маркус посмотрел на мой левый локоть.

Я не сводила глаз с лекаря.

— Какой укол мне делали?

— Лекарственный, — ответил он после короткой паузы.

— Какой препарат?

— Успокоительный.

— Название?

Пожилой мужчина поджал губы.

— Миледи, вы не в состоянии вести допрос.

— Я вполне в состоянии заметить, что вы не отвечаете.

Мира замерла у двери.

Маркус тихо произнёс:

— Элиана.

Внутри меня что-то откликнулось на это имя.

Не мысль. Не память. Скорее ощущение — как будто меня позвали издалека, и я обернулась, хотя не знала, кто говорит.