
Полная версия:
Эля и Орику: Guarda, мир полон чудес!
Порыв штормового ветра рванул Элю за край кофты, внизу с грохотом разбилась о камни огромная волна, и девочка на секунду прижалась грудью к холодной скале, ловя равновесие. Босые пальцы крепко цеплялись за шершавые выступы, камень больно царапнул коленку и сбил кожу на пальце ноги, но Эля даже не подумала отступить — внутри распирали такой восторг и счастье от высоты, ветра и штормового моря, что хотелось кричать во весь голос.
Орику ловко прыгала по соседним уступам следом за ними, с интересом поглядывая вверх:
— Ну-ка, показывай своих бабочек, Михо! Не зря же мы сюда по таким камням карабкаемся!
— Ты просто не видела их в темноте! — крикнул Михо сверху, протягивая Эле руку у самого края. — Держись за выступ, мы почти наверху!
Эля потянулась вверх и коснулась ладонью верхнего уступа скалы. И в ту же самую секунду прямо из-под её пальцев, из тёмной расщелины в камне, с тихим шелестом взметнулась вверх целая стайка серо-голубых наскальных бабочек. В полумраке на их крылышках замерцали крошечные серебристые искорки.
Эля выбралась на карниз, перевела дух и замерла, запрокинув голову и глядя на серебристый вихрь крыльев. А потом рассмеялась — громко и звонко, перекрывая шум прибоя. Она невольно потянулась вверх, раскрыв ладошку, и одна из бабочек плавно опустилась прямо на её пальцы. Эля затаила дыхание, боясь пошевелиться, — крылышки мелко затрепетали, коснувшись кожи лёгким щекотным ветерком, и бабочка тут же вспорхнула обратно в стаю.
— Ого… Они и правда светятся! — восторженно выдохнула она, не в силах отвести глаз от мерцающих в темноте искр.
Михо довольно улыбнулся:
— Видишь, они здесь живут прямо в камне. А вон там, в углу, есть ещё кое-что.
В глубокой нише между камнями стояла старая плетёная корзинка, наполовину засыпанная сухим песком. На её краю болталась выцветшая от морской соли ленточка. От корзинки пахло сухим деревом, водорослями и ветром.
— Эту корзинку тут давным-давно кто-то оставил, — негромко сказал Михо. — Говорят, если положить в неё свой любимый камень и загадать желание, море его обязательно исполнит.
Эля достала из кармана свой серый камень-щенок, погладила его гладкий бок и аккуратно опустила на плетёное дно.
— Хочу, чтобы у меня появилась настоящая, живая собака, — прошептала она, крепко зажмурившись.
Внизу о скалу гулко ударила тяжёлая волна, обдав карниз прохладным солёным облаком. Эля открыла глаза и выдохнула — будто сняла с плеч тяжёлый рюкзак. Стайка бабочек всё ещё кружила над карнизом, осыпая воздух серебристой пыльцой.
Орику прижалась всем телом к камню, её зрачки расширились на весь глаз, а кончик хвоста нервно заходил из стороны в сторону. Было видно, что кошка из последних сил держит себя в лапах, но в последнюю секунду всё-таки не выдержала — подпрыгнула вверх и смешно щёлкнула лапой по воздуху, пытаясь поймать одну из мерцающих искорок. Промахнувшись, она мягко приземлилась на все четыре лапы, а встревоженная стайка тут же упорхнула обратно в расщелину скалы. Орику невозмутимо пригладила усы и заговорила самым спокойным голосом:
— Ладно, признаю. Бабочки и правда хороши. Я просто проверяла, не слишком ли сильный здесь ветер. И ты, Михо, не подвёл, отличное место показал. Только вот лестница у тебя всё равно скрипит так, будто сейчас развалится!
Михо притворился, что обиделся:
— Эй! Она не развалится! Эта лестница тысячу волн пережила и одного очень упрямого краба.
— Вот именно — краба она пережила, а спускаться по твоим уступам я всё равно буду сама, прыгая с камня на камень так ловко, как ни одному крабу и не снилось! — гордо фыркнула Орику, вскинув хвост.
Михо рассмеялся и первым начал спускаться по верхним уступам к верёвочной лестнице, подавая руку Эле. Спускаться оказалось даже веселее, чем лезть наверх: перекладины привычно поскрипывали, а Орику и правда пронеслась вниз по камням быстрее всех, мягко приземлившись на гальку у самой воды. Когда Эля спрыгнула с последней ступеньки, Михо порылся в кармане и протянул ей маленькую гладкую ракушку с перламутровым краем:
— Держи на память. В ней всегда слышно море. Когда заскучаешь по нашему берегу, приложи её к уху — волны сразу отзовутся.
Эля сжала ракушку в ладони — та была совсем тёплой от его руки.
— Спасибо, — улыбнулась она.
— Prego(«пре́го» — «пожалуйста»), — кивнул Михо.
Орику посмотрела на Элю, на Михо, на бушующее внизу море и радостно взмахнула хвостом:
— Ну что, желание загадали, по скалам полазили и даже под волну не попали! Пора возвращаться, на сегодня приключений хватит. Andiamo(«андья́мо» — «пойдём»).
Эля обернулась к мальчику и звонко крикнула, перекрывая шум волн:
— Пока, Михо! Спасибо за бабочек!
— Пока, Эля! Заглядывайте ещё, я к следующему разу новую лестницу сплету — совсем бесшумную! — засмеялся он и широко помахал им вслед.
Тень у скалы снова распахнулась, и штормовой берег сменился тишиной спальни, лунным светом на полу и знакомым запахом дома. На Эле снова была её сухая пижама. Девочка нырнула под одеяло, сжимая в кулаке свой морской подарок. Она приложила ракушку к уху — и в тихом, ровном шуме прибоя послышался ласковый шёпот волн:
Dormi, piccola… Mare, sole…(«до́рми, пи́ккола… ма́ре, со́ле…» — «спи, малышка… море, солнце…»)
Эля улыбнулась в темноту и положила ракушку рядом на подушку:
— До завтра, Орику, — прошептала она, уже засыпая.
Тень у двери мягко шевельнулась:
— До завтра, piccola. Отдыхай, в следующий раз заглянем в одно совсем тихое место.
Глава 4
Глава 4. Поющая глина и невидимые формы
Ещё спускаясь по лестнице, Эля почуяла непривычный запах сбежавшего молока — у мамы на плите чуть прикипел ковшик. Такого на их кухне почти никогда не случалось. Эля сморщила нос и поскорее побежала вниз завтракать.
На столе уже стояла тарелка с горячей молочной овсяной кашей и ягодами черники, а мама как раз отвернулась к плите, чтобы убрать ковшик с огня. Стоило Эле сесть, как она неловко задела локтем край тарелки. Ложка со звоном улетела на пол, а каша плюхнулась прямо на стол, оставив на чистом платье яркие сине-фиолетовые пятна. Эля ойкнула, отпрянула и растерянно уставилась на испачканный подол. На глаза сразу навернулись слёзы — так обидно стало за испорченное платье и пролитый завтрак.
— Ой, осторожно! — мама сразу обернулась на звон и быстро подошла к столу, хватая по пути полотенце. — Ты не обожглась? Покажи руки!
Эля всхлипнула и покачала головой — каша успела чуть остыть, но платье и пол были заляпаны. Мама облегчённо выдохнула, присела рядом на корточки и принялась спокойно вытирать капли. От её неторопливых, уверенных действий досада внутри начала понемногу отступать.
— Ничего страшного, — негромко сказала мама. — Бывает. Беги к себе, переодень испачканное платье, а я пока всё здесь уберу и положу тебе новую порцию.
Эля шмыгнула носом и пошла наверх. В коридоре половицы привычно скрипнули под ногами — этот знакомый звук всегда успокаивал. В комнате пахло старыми книжными переплётами, а в приоткрытое окно тянуло свежим, чуть горьковатым ароматом дикой розы, которая густо увивала старую беседку в саду.
Эля переоделась, присела за стол и решила нарисовать чёрную кошку с большими янтарными глазами, чтобы прогнать плохое настроение, но стоило сильно нажать на карандаш, как грифель с сухим хрустом отломился.
— Ну вот опять! — сердито выдохнула она, бросила карандаш рядом с альбомом и пошла вниз доедать завтрак.
После завтрака Эля ушла в свой тайный штаб в беседке, но и там ничего не заладилось. Она целый час старательно выводила акварелью парусник в синем море, а когда потянулась за кисточкой, задела локтем баночку с водой — грязная лужа мгновенно расплылась по всему листу и превратила рисунок в мутное пятно. У Эли задрожали губы: она резко вырвала испорченный лист, скомкала его и захлопнула альбом.
Выбравшись из беседки, Эля долго бродила по саду, пиная носком туфельки мелкие камушки. Настроение испортилось окончательно: ни рисовать, ни собирать сокровища больше не хотелось, и она даже отказалась помогать маме перебирать ягоды на веранде.
После ужина в доме быстро стемнело. Когда за окном сгустились сумерки и внизу стихли шаги, Эля первой ушла к себе, забралась под одеяло, выдохнула и взяла с тумбочки подаренную Михо ракушку.
Эля приложила её к уху. Тишина ночной комнаты тут же наполнилась ровным шелестом прибоя, а следом послышался знакомый ласковый шёпот волн. Девочка закрыла глаза, вслушиваясь в морской перелив, и почувствовала, как усталость и досада за весь неудачный день наконец отпускают.
В этот миг густая тень в углу комнаты привычно шевельнулась, и в лунном свете блеснули два янтарных глаза. Оттуда донёсся насмешливый голос:
— Ну что, Эля, все карандаши переломала, пытаясь нарисовать мою красоту? Пойдём-ка туда, где ничего не порвётся и не разольётся — там глина сама под ладонями поёт.
Эля приподнялась на локте и тихо вздохнула:
— А если я и там всё испорчу? — спросила она, сжимая в руке ракушку. — У меня сегодня весь день ничего не получается.
— А ты не пытайся сразу сделать идеально, — фыркнула Орику, и тень в углу раздвинулась, открывая проход. — В гончарной мастерской без кривых лепёшек вообще не бывает. Давай, шагай!
Эля выбралась из-под одеяла, осторожно положила ракушку обратно на тумбочку — на перламутровом крае тут же блеснул лунный луч — и шагнула в прохладную тень.
Когда тень сомкнулась за спиной, её сразу накрыл плотный, незнакомый запах: пахло сырой речной глиной, влажной землёй, старым деревом и нагретым камнем. Так пахнет только там, где вещи создают руками. Пижама исчезла — теперь на Эле поверх простого рабочего платья с короткими рукавами был надет грубый льняной фартук, а босые ступни приятно почувствовали прохладные деревянные половицы.
В центре просторной мастерской стояли два гончарных круга, а рядом, на дубовом столе, лежали тяжёлые влажные комья серой глины. За одним из кругов сидел мужчина с добрыми, внимательными глазами. Его руки по локоть были перепачканы серым. Он плавно толкал ногой нижний деревянный диск, и глиняный ком под его ладонями послушно тянулся вверх, превращаясь в высокий кувшин.
— Привет, Эля, меня зовут Энцо, — негромко сказал он, не отрываясь от работы. — Орику предупредила, что вы заглянете. Садись за соседний круг, попробуй сама. Возьми кусок глины, прижми его по центру, окуни ладони в миску с водой и легонько обхвати ком с боков.
— Здравствуйте, — вежливо отозвалась Эля, с любопытством оглядывая мастерскую.
Она села за свободный круг, прижала влажный кусок глины по центру, смочила пальцы в миске с водой и толкнула ногой тяжёлый нижний диск. Деревянный круг закрутился. Глина была прохладной и скользкой, но стоило кругу набрать скорость, как Эля от волнения слишком крепко сжала ладони — ком дёрнулся вбок, вырвался из пальцев и с глухим шлепком расплылся в кривую лепёшку.
Эля растерянно замерла, глядя на перепачканные ладони:
— Ой… Я же говорила! Она вся кривая! У меня совсем не получается удержать её…
Орику, с комфортом устроившаяся на тёплой каменной лежанке у печи, лениво потянулась:
— Вот без этого шлепка вообще ни один мастер не начинал. Non aver paura(«нон аве́р пау́ра» — «не бойся»).
Мастер Энцо тепло улыбнулся и остановил её круг рукой:
— Ты слишком сильно зажала ладошки. Глина не любит, когда на неё давят — она любит, чтобы её гладили. Давай попробуем ещё раз, только не спеши.
Он снял кривую лепёшку, положил в центр диска свежий ком глины, слегка смочил его водой и снова раскрутил нижний диск ногой.
— Приложи ладони с боков, а я помогу поймать ритм, — негромко сказал Энцо и осторожно накрыл её перепачканные пальцы своими большими тёплыми руками. — Не старайся ничего исправить. Просто почувствуй, как круг крутится сам.
— Хорошо, я попробую, — тихо отозвалась Эля.
Она глубоко выдохнула, опустила плечи и прикрыла на секунду глаза. В мастерской было тихо, только ровно шуршал деревянный диск и пахло сырой землёй. Под тёплыми, уверенными ладонями мастера ком перестал вырываться. А когда Энцо тихонько убрал свои руки, Эля уже сама мягко придерживала глину — и та послушно потянулась вверх. Девочка открыла глаза и с удивлением смотрела, как бесформенный комок прямо у неё в пальцах превращается в ровные округлые стенки.
Орику тихонько замурлыкала на своей лежанке, и её хвост мерно застучал по тёплому камню в такт вращению круга. Под этот ровный стук в голове у Эли сама собой зазвучала простая песенка:
Gira, gira, non fermarti,
La mia mano trova la forma.
Senza regole, senza fretta,
Il mio cuore batte forte.
(«Джи́ра, джи́ра, нон ферма́рти, Ла ми́а ма́но тро́ва ла фо́рма. Се́нца ре́голе, се́нца фре́тта, Иль ми́о куо́ре ба́тте фо́рте» — «Крутись, крутись, не останавливайся, Моя рука находит форму. Без правил, без спешки, Моё сердце бьётся сильно».)
Энцо осторожно остановил диск, помог Эле прикрепить сбоку маленькую изогнутую ручку и аккуратно перенёс кружку на деревянную дощечку. Эля посмотрела на неё и ахнула от восторга — пусть она вышла чуть кривоватой и со следами пальцев на боках, но для Эли она была самой настоящей и красивой!
— Bravissima(«брави́ссима» — «умница»), piccola! — похвалил Энцо и протянул ей тонкую деревянную палочку и кусочек глины поплотнее. — А теперь укрась её по-своему. Только придерживай стенку изнутри, чтобы не помять.
Эля обрадовалась — про утренние неудачи она уже и думать забыла. Отщипывая кусочки глины, она скатала маленький лимончик и пару листиков, прорисовала палочкой тонкие прожилки и осторожно прикрепила их сбоку, придерживая кружку изнутри свободной рукой.
Когда последняя деталь встала на место, Эля отодвинулась и с гордостью оглядела свою работу.
— Мы оставим её здесь сушиться и обжигаться в печи, — сказал Энцо, убирая дощечку на высокую полку. — А когда заглянешь в следующий раз, она уже будет готова.
Эля сполоснула вымазанные в глине пальцы в большом тазу с водой, вытерла их о льняной фартук и повернулась к мастеру:
— Спасибо вам большое, Энцо! Мне очень понравилось! До свидания!
— До встречи, маленькая мастерица, — тепло махнул ей рукой Энцо.
Орику спрыгнула с тёплой лежанки, и они вместе шагнули обратно в густую тень у двери. Через миг за спиной снова тихо скрипнули половицы, и они оказались в тёмной спальне. Фартук остался в мастерской, на Эле снова была её сухая пижама. Девочка юркнула под тёплое одеяло, чувствуя приятную усталость в пальцах.
Орику тихо мурлыкнула из угла:
— Va bene, маленькая. Настоящие вещи получаются только тогда, когда не боишься испачкать лапки и сделать кривую лепёшку. Отдыхай, мастерица. Dolce notte!
Эля улыбнулась в темноту, взяла с тумбочки ракушку Михо и прижала к уху. В тихом шуме морского прибоя снова послышался знакомый ласковый шёпот волн, и под этот ровный перелив девочка крепко уснула.
Глава 5
Глава 5. Маленький Кикко и лесные следы
Утро началось с тихого, незнакомого поскуливания и весёлого цоканья коготков по комнате. Эля приоткрыла глаза и увидела, что у её кровати стоят мама с папой, а рядом на коврике примостилась большая плетёная корзинка с мягким пледом.
Из корзинки уже успел выбраться рыжий пушистый комок с белой грудкой и большими висячими ушами. Щенок неуклюже перебирал короткими лапками по половицам, вилял хвостиком и тоненько тявкал.
— Сюрприз, солнышко! — сказал папа. — Помнишь, ты всё мечтала о собаке? Вот, знакомься!
У Эли от восторга перехватило дыхание. Она выскочила из-под одеяла и с разбегу бросилась обнимать сразу и маму, и папу, звонко смеясь:
— Правда мой?! Совсем-совсем мой?! Спасибо, спасибо вам большое!
Папа засмеялся, подхватил её на руки и опустил на коврик рядом с корзинкой. Эля села на колени и осторожно протянула ладонь. Щенок тут же ткнулся в неё холодным влажным носом и принялся лизать пальцы. Тот самый рыжий щенок с большими ушами — точь-в-точь как на рисунке в её альбоме!
— Ой, какой он тёплый! — выдохнула она. — А как его зовут?
— Имени у него ещё нет, придумай сама, — ответила мама, садясь рядом на коврик и погладив Элю по голове.
Эля подхватила непоседливого малыша на руки и крепко прижала к себе. Щенок тут же завозился, смешно засопел и принялся облизывать ей щёку. Эля засмеялась, зарылась носом в мягкую шерсть за его ухом, вдохнула тёплый, ни с чем не сравнимый запах щенка и прошептала:
— Кикко! Тебя будут звать Кикко!
— Отличное имя, — одобрил папа, потрепав щенка за ухо. — Ну что, пошли на кухню, пора кормить нашего нового жильца.
Едва они спустились по лестнице, как почуяли знакомый домашний аромат — на кухне пахло тёплой сдобой и корицей. Посреди стола стояла большая тарелка с румяными, ещё горячими булочками, которые мама испекла с самого утра, и три высокие кружки с какао.
— Ой, булочки! — обрадовалась Эля, усаживаясь за стол. — У нас сегодня настоящий праздник!
— Конечно, — кивнула мама, ставя на пол у стола две новенькие мисочки — для воды и для щенячьего завтрака.
Кикко сразу сунул в еду весь свой чёрный нос, фыркнул и принялся с аппетитом чавкать, так что даже кончики ушей задрожали. Эля откусила мягкую, пахнущую корицей булочку, запила сладким какао и сидела, болтая ногами, не в силах отвести глаз от малыша.
— Только помни, хозяйка, — весело предупредила мама, присаживаясь рядом, — заботиться о Кикко теперь будешь ты: следить за свежей водой, вовремя кормить и не оставлять его одного в саду.
Эля важно кивнула:
— Я буду очень стараться! Я уже совсем большая.
— А если что-то не будет получаться, мы с мамой всегда подскажем, — подмигнул папа.
— Спасибо, пап! Мы с Кикко обязательно справимся.
Весь день Эля не отходила от щенка ни на шаг. Познакомив его со своим старым плюшевым медведем, которого Кикко сразу принялся таскать за ухо по полу, неуклюже разъезжаясь короткими лапками на скользких половицах, она и сама не заметила, как пролетело утро.
После обеда Эля вынесла малыша погулять в сад. На траве Кикко сразу принялся юлой кружиться на месте, пытаясь поймать собственный хвостик, а потом погнался за мохнатой пчелой и чуть не сунул любопытный нос прямо в колючие кусты дикой розы у беседки, так что Эле приходилось всё время быть начеку. К вечеру малыш так набегался на свежем воздухе, что, едва добравшись до своей корзинки у Элиной кровати, сладко зевнул, положил мордочку на лапы и крепко уснул.
Когда дом затих и в окно заглянул тонкий серебристый месяц, густая тень в углу комнаты привычно шевельнулась. Из темноты бесшумно вышла Орику, но на полпути вдруг замерла, принюхалась и уставилась на корзинку у кровати.
Кикко во сне смешно дёрнул ухом и тихонько тявкнул.
Орику застыла, медленно подняла переднюю лапу, трагически прикрыла ею глаза и тяжело, на всю комнату вздохнула:
— Mamma mia, un cane…(«ма́мма ми́а, ун ка́не» — «боже мой, собака…»)Только этого мне не хватало.
— Не ворчи, Орику, он совсем маленький и добрый! — шёпотом заступилась Эля, присаживаясь на край кровати. — Его зовут Кикко. Он будет спать дома, пока нас с тобой нет.
— Chicco(«ки́кко» — «зёрнышко»)… Зёрнышко, значит, — фыркнула кошка, убирая лапу от мордочки и дёрнув кончиком хвоста. — Ну конечно, рыжий колобок на коротких лапках. Ладно, пусть дрыхнет, раз так умаялся. Собирайся, сегодня мы пойдём туда, где растут самые старые деревья на свете.
Орику повернулась к углу и широким взмахом хвоста распахнула густую тень. Но не успела Эля даже встать с кровати, как Кикко открыл глаза, весело тявкнул и выскочил из корзинки знакомиться. Он тут же подскочил к Орику, попытался цапнуть её за пушистый чёрный хвост, а когда кошка возмущённо фыркнула и отскочила в сторону, учуял незнакомый запах хвои и влажной земли и со всех лапок кубарем нырнул прямо в открытую тень!
— Кикко, стой! — ахнула Эля и бросилась за ним.
— Ну вот, началось! — закатила глаза Орику и прыгнула следом.
Тень сомкнулась за спиной, и ночная спальня исчезла — здесь, за порогом, стоял тёплый солнечный полдень. Вокруг высились старые, раскидистые деревья с широкими стволами, покрытыми мягким мхом. Их ветви уходили ввысь, сплетаясь в густой зелёный шатёр, а корни, словно узловатые мосты, стелились по земле. Воздух пах смолой, прелой листвой и прохладной лесной сыростью. Эля на бегу глянула вниз и заметила, что вместо пижамы на ней теперь удобное льняное платье с вышивкой по подолу, а на ногах — мягкие кожаные полусапожки, в которых совсем не страшно ступать по сухим веткам и шишкам.
Но щенка нигде не было видно — под ногами расстилался только плотный зелёный ковёр, ни рыжего хвостика, ни смешных ушей рядом.
— Кикко! Кикко, ко мне! — позвала Эля, тревожно оглядываясь по сторонам.
В ответ раздался только тихий шелест папоротника где-то в глубине чащи, и всё стихло. Сердце у Эли испуганно ёкнуло.
— Орику, он убежал! — растерянно повернулась она к кошке. — Найди его, пожалуйста, как ты всегда находишь меня!
Орику досадливо махнула хвостом:
— Тебя-то я всегда чувствую, piccola— мы же с тобой заодно. А этот ушастый проказник сам по себе, здесь я его не чую.
Эля шагнула в высокую траву и изо всех сил закричала:
— Кикко! Иди сюда!
От её крика с ветки над головой с громким хлопаньем крыльев сорвалась большая лесная птица, с еловой лапы посыпалась сухая хвоя, а в кустах кто-то испуганно зашуршал и скрылся. Вокруг по-прежнему шумели верхушками старые деревья, где-то вдали постукивал дятел и тонко пересвистывались птицы, но ни звонкого тявканья, ни шороха маленьких лапок слышно не было.
Куда ни глянь, стеной стояли высокие стволы, а под ногами расстилалось бесконечное море папоротников и густой травы. Ни тропинки, ни дорожки. У Эли задрожали губы, и к горлу подкатил горький ком: ведь она только утром обещала маме с папой, что не спустит с малыша глаз, а сама упустила его в первый же день!
Она глубоко вздохнула, вытерла ладонью мокрые щёки и заставила себя не реветь, а смотреть внимательнее — так, как она всегда искала в саду жуков и улиток. Опустившись на корточки прямо у кромки папоротника, Эля пригляделась к зелёному ковру: на упругой траве следов не оставалось, но на широких листьях были сбиты капельки росы, а чуть дальше валялась сдвинутая с места еловая шишка.
— Смотри, Орику, кто-то пробежал туда! — тихо сказала Эля и осторожно двинулась на негромкое журчание воды.
Через несколько шагов деревья расступились, открыв узкий лесной ручеёк. На тёмной влажной земле у самой воды и правда виднелись отпечатки лап!
— Нашла! Вот его следы! — обрадовалась Эля, присаживаясь у берега.
— Не спеши радоваться, следопыт, — раздался вдруг негромкий, звонкий голос откуда-то сверху. — Присмотрись к ним получше.
Эля подняла голову. На толстой, бархатистой от зелени ветке старого дуба сидела девочка примерно её лет, в простой льняной рубашке и коротких штанишках до колен. Из её растрёпанной русой косы торчала тонкая веточка брусники, а босые пятки были перепачканы землёй.
Девочка легко спрыгнула вниз, даже не хрустнув ни одной веткой, и с любопытством посмотрела на Элю и чёрную кошку.
— Я Сильвия, — представилась она и присела рядом у воды. — Эти следы длинные и узкие — так прыгает лесной заяц. А кого вы тут потеряли?
— Здравствуй, Сильвия. Меня зовут Эля, — ответила девочка, с досадой разглядывая заячьи отпечатки. — У меня убежал щенок! Совсем маленький, рыжий, с большими ушами. Он выскочил сюда первым, и я не успела его догнать…
— Любопытный колобок на коротких лапках, — буркнула Орику, садясь на широкий корень и аккуратно оборачивая лапы пушистым хвостом. — Сунул свой нос куда не просят и ускакал.
Сильвия улыбнулась и показала пальцем вдоль берега:
— Не расстраивайся, ты и так правильно вышла к ручью — здесь земля мягкая, всё покажет. Но нам нужны круглые, частые отпечатки маленьких лапок. Поищи чуть правее, у старого пня.
Эля затаила дыхание, внимательно разглядывая влажную землю вдоль берега. И правда: чуть правее старого пня тянулась цепочка маленьких круглых отпечатков, а рядом виднелась крошечная царапина на мокрой коре.
— Вот они! Настоящие! — воскликнула Эля, вскакивая на ноги. — Совсем крошечные, круглые — точь-в-точь как у Кикко!
Девочки тихонько двинулись вдоль цепочки следов по мягкой земле, стараясь ступать осторожно. Орику неслышно скользила следом по узловатым корням, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. Цепочка следов виляла вдоль ручейка и оборвалась у огромного поваленного ствола, укутанного толстой зелёной шубой.

