Брак на его условиях

Примерка заканчивается через полчаса. С меня снимают мерки, уточняют посадку, обсуждают срок. Рябов оплачивает все без вопросов. У выхода открывает передо мной дверь, как будто ничего особенного не случилось.

— Поехали.

— Куда теперь?

— Увидишь.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

— Заметил.

На этот раз машина останавливается у бутика, где в витрине висят купальники, легкие платья, шляпы и пляжные сумки. Несколько секунд смотрю на стекло, не понимая.

Потом поворачиваюсь к Рябову.

— Зачем мы здесь?

Он убирает телефон в карман.

— Для медового месяца.

Сначала кажется, что ослышалась.

— Какого еще медового месяца?

В его взгляде появляется спокойная, почти опасная уверенность.

— Нашего.

Глава 19

Несколько секунд просто смотрю на него, не сразу понимая, что именно он сказал.

Витрина за его спиной сияет мягким светом. Купальники на манекенах, льняные рубашки, шляпы с широкими полями. Все легкое, летнее, почти беспечное. Ничего общего с тем, что происходит у меня внутри.

— Мы не обсуждали медового месяца.

Рябов не выглядит удивленным.

— Обсуждать особо нечего.

— Серьезно?

— Да.

Сжимаю ручку сумки.

— То есть ты просто решил?

— У нас через несколько дней свадьба. После свадьбы обычно бывает медовый месяц.

— У нас необычная свадьба.

— Для остальных — обычная.

От этой фразы внутри поднимается усталая злость. Даже не острая, а какая-то тяжелая, как после бессонной ночи.

— Даже в отпуске будем изображать счастливую пару?

— Особенно там.

— Почему?

— Потому что люди любят смотреть и делать выводы.

За лобовым стеклом ярко освещенная витрина кажется частью чужой жизни, к которой я не имею никакого отношения.

— Зайдем.

— Нет.

Он смотрит на меня внимательнее.

— Алина.

— Я сказала нет.

— Тебе нужна одежда.

— У меня есть одежда.

— Для отдыха на море?

Слово «море» неприятно цепляет, но пока не складывается ни во что конкретное. Просто становится холоднее, хотя солнце бьет в стекло.

— Я не собираюсь примерять купальники, пока ты стоишь рядом и указываешь, что мне подходит.

— Я не планировал выбирать вместо тебя.

— Правда?

— Да. Возьмешь все, что захочешь. Купальники, платья, обувь. Любые твои капризы.

Сказано без нажима, почти мягко.

Похоже, Рябов действительно хочет сделать приятное. Только почему-то вместо благодарности представляю других женщин рядом с ним. Красивых, уверенных, умеющих принимать дорогие подарки как нечто само собой разумеющееся. Женщин, которых не пугают купальники, медовые месяцы и мужчины вроде него. От одной мысли, что кто-то сидел рядом с ним в этой машине задолго до меня, внутри начинает неприятно жечь.

И мне вдруг становится дурно: примерочная, тонкая ткань, зеркало, его взгляд за спиной. Даже если он будет ждать снаружи, я все равно буду знать, что он там.

— Любые капризы? — переспрашиваю.

— В пределах разумного.

— Как щедро.

В его лице мелькает раздражение.

— Что опять не так?

Слова застревают. Как объяснить, что не так все? Сон, свадебное платье, его взгляд в салоне, этот разговор о медовом месяце. Все смешалось в один тугой узел.

— Или ты думаешь, я хожу в обносках?

— Не передергивай.

— А как это понимать?

— Как предложение купить тебе вещи.

— Мне не нужны вещи.

— А что тебе нужно?

Вопрос звучит неожиданно. Без привычной железной уверенности.

На секунду даже хочется ответить честно.

Покой. И чтобы ты хотя бы раз спросил, чего хочу именно я. Пару дней без чужих решений. Без Дарьи в голове. И твоего голоса, от которого я то злюсь, то перестаю нормально думать.

Но этого говорить нельзя.

— Домой, — произношу наконец. — Отвези меня домой. Я устала.

Рябов молчит.

Не спорит. Только смотрит, и от этого молчания становится неуютно.

— Поужинаем, — говорит он после паузы. — Нормально. Без примерок и магазинов.

Почти приглашение.

И именно поэтому отказ дается труднее.

— Нет.

— Ты сегодня ничего не ела.

— Я хочу домой.

Несколько секунд кажется, что он все-таки начнет спорить. Потом Рябов кивает водителю.

— К дому Воронцовых.

В машине становится тесно от недосказанного. Я смотрю в окно, он — в телефон, держит аппарат в руке, как будто ему тоже нужно чем-то занять пальцы.

День получается странный. Свадебное платье до сих пор стоит перед глазами и тот его взгляд. Но вместо того чтобы держаться за это, я опять все испортила.

Хотя, может, нечего было портить.

Молчание тянется несколько кварталов.

— Куда ты вообще собрался везти меня в этот медовый месяц? — спрашиваю, не поворачиваясь.

— По Средиземному морю.

Плечи напрягаются раньше, чем я понимаю почему.

— Куда именно?

— Маршрут еще уточняю. Италия, Греция, возможно, юг Франции.

— На чем?

Рябов наконец поднимает взгляд от телефона.

— На моей яхте.

Мир вокруг будто резко теряет звук.

Фары машин за окном расплываются в длинные полосы. В груди становится пусто и холодно.

Яхта.

Дарья.

Последняя поездка.

Фотографии в новостях. Сухие фразы. «Несчастный случай». «Не вернулась после прогулки». Отец, который сидел у телефона белый, как стена.

Пальцы вцепляются в сумку.

— Нет.

Голос выходит тихим.

Рябов поворачивается ко мне.

— Что?

Смотрю на него и вдруг понимаю: он действительно не ждал такой реакции. Не подготовил ответ.

— Я не поеду на твоей яхте.

Глава 20

Рябов смотрит на меня несколько секунд, и впервые за день в его лице появляется не раздражение, а что-то другое.

— Из-за Дарьи? — спрашивает он.

От ее имени в машине становится теснее.

— А ты правда не понимаешь?

Телефон лежит у него на колене экраном вниз. Пальцы больше не касаются корпуса.

— Дарья погибла не на моей яхте.

Внутри все обрывается, но не от облегчения. От ярости.

— Не надо.

— Что именно?

— Делать вид, что это что-то меняет.

— Это меняет многое.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом. Ремень безопасности врезается в плечо.

— Для кого? Для тебя? Потому что так удобнее?

— Потому что это правда.

— Правда? — усмехаюсь, но голос выходит тоньше, чем хочется. — Официально она поехала с тобой. Все это знают.

— Не все, — говорит Рябов.

Водитель смотрит только на дорогу. Машина идет ровно, мимо магазинов, остановок, людей с пакетами. У всех обычная жизнь. Светофоры, звонки, планы на ужин.

А у меня в голове снова море и Дарья.

— Что значит «не все»?

Рябов молчит.

— Говори.

Он медленно выдыхает.

— Дарья была не со мной.

Сначала даже не понимаю фразы. Она не помещается в то, что я знаю, во что верила целый год.

— Ты врешь.

— Алина.

— Не смей. — Пальцы сжимаются на сумке. — Не смей сейчас перекладывать это на кого-то еще.

Лицо Рябова становится жестким.

— Я не перекладываю.

— Тогда что ты делаешь?

— Говорю то, что ты давно должна была узнать.

Машина поворачивает, и свет от витрин пробегает по его лицу. Ни тени растерянности. Ни виноватого взгляда. Только злость, которую он удерживает с таким усилием, что от нее холоднее, чем от любого крика.

— С кем она была? — спрашиваю почти шепотом.

На скулах Рябова проступают желваки.

— Ты действительно хочешь это услышать?

— Да.

Он несколько секунд молчит.

— С Крыловым.

Воздух исчезает.

Не так, как утром в свадебном салоне, когда он смотрел на меня в зеркале. Там в груди все застряло от страха и чего-то похожего на желание.

Сейчас — от удара.

— Замолчи.

— Это правда.

— Замолчи!

Водитель едва заметно напрягается, но не вмешивается.

— Ты сейчас настолько низко падаешь, что даже я не ожидала.

Рябов резко поворачивается ко мне.

— Осторожнее.

— Нет. Это ты осторожнее. — Голос дрожит, и я ненавижу эту дрожь. — Илья был в командировке. Дарья была с тобой. А теперь, когда тебе удобно, ты решил, что можно сломать все, что у меня осталось?

— Что именно осталось? Ложь?

— Память о сестре.

— Память не становится чище от того, что ты закрываешь глаза.

Щеки вспыхивают.

— Какая же ты сволочь.

Он отворачивается к окну.

— Возможно.

Такой ответ выбивает сильнее спора.

— Останови машину.

Водитель бросает взгляд в зеркало.

— Алина, не надо устраивать…

— Останови машину.

Рябов смотрит на меня уже без прежней злости. Взгляд становится глухим, упрямым.

— До дома пять минут.

— Мне все равно.

— Ты не выйдешь на дороге.

— Ты мне не отец.

— И слава богу.

Машина не останавливается.

К дому мы подъезжаем в такой тишине, что слышно, как щелкает поворотник. Когда водитель тормозит у ворот, отстегиваю ремень и выхожу раньше, чем он успевает открыть дверь.

Рябов тоже выходит.

— Алина.

— Не подходи.

Он останавливается у машины.

— Ты не обязана верить мне сейчас.

Смеюсь коротко, зло.

— Спасибо за разрешение.

— Но однажды тебе придется перестать держаться за удобную версию.

— Удобную? — оборачиваюсь к нему. — Ты правда думаешь, что мне удобно считать тебя виноватым?

— Думаю, тебе проще ненавидеть меня, чем признать, что люди, которых ты любила, могли тебе лгать.

На секунду становится так больно, что даже ответить нечем.

Потом злость возвращается.

— Уезжай.

Рябов смотрит еще несколько секунд. Потом садится в машину. Дверь закрывается тяжело, и вскоре красные огни исчезают за поворотом.

В доме горит свет, но к отцу не иду. Поднимаюсь к себе, закрываю дверь и только тогда понимаю, что все еще держу сумку обеими руками.

Пальцы разжимаются с трудом.

Рябов врет.

Илья был в командировке. Он сам говорил. Тогда все смешалось: звонки, полиция, похороны, отец, который почти не вставал с кресла. Илья вернулся после этой своей поездки и приехал ко мне.

Помню его в прихожей.

Темная куртка. Белая рубашка. Лицо усталое. Он обнял меня так крепко, что стало больно, а потом долго не отпускал.

Тогда я решила, что ему тоже тяжело. Что он не знает, как говорить со мной об утрате.

Но сейчас память вдруг вытаскивает другое.

Загар.

Легкий, ровный. Не офисный.

И запах моря.

Нет. Не моря. Наверное, одеколон. Или просто я сейчас придумываю.

Сажусь на край кровати.

Илья тогда почти не смотрел мне в глаза. Сидел рядом, держал за руку, но стоило мне заговорить о Дарье, он вставал. Наливал воду. Искал таблетки. Звонил отцу.

Заботился.

Или избегал?

— Нет, — говорю вслух.

Комната отвечает тишиной.

Рябов знает, куда бить. Он видел видео? Нет, не мог. Флешка у меня. Но мог знать и без нее.

Дарья с Ильей.

Мысль сама по себе грязная. Невозможная.

Поднимаюсь, начинаю ходить по комнате. От окна к двери, от двери к шкафу. В голове одна за другой всплывают мелочи, которые тогда ничего не значили.

Дрожь проходит по спине. Подхожу к столу, беру телефон. Экран загорается, палец сам находит имя Ильи в списке контактов.

Если Рябов врет, я сейчас играю по его правилам. Сомневаюсь, проверяю, разрушаю все своими руками.

Если не врет…

Додумать не получается.

Нажимаю вызов.

Гудки идут долго. Один. Второй. Третий.

Почти готова сбросить, когда в динамике раздается знакомый голос:

— Алина? Что-то случилось?

Глава 21

Илья произносит мое имя, и по нервам проходит неприятный холодок.

Еще вчера в нем было что-то безопасное, привычное, из той прежней жизни, где все казалось понятным: Дарья погибла, Рябов виноват, Илья рядом, а мне нужно только удержаться и не развалиться окончательно.

Теперь каждое слово звучит иначе.

— Где ты был в день, когда погибла Дарья?

На другом конце линии повисает тишина, не похожая на обычную заминку перед ответом. Глухая, напряженная, она растягивается на несколько долгих секунд.

— Алина, что происходит?

Пальцы сильнее сжимают трубку.

— Ответь.

— Я же говорил. В командировке.

— Где именно?

— Ты звонишь мне ночью, чтобы устроить допрос?

— Где, Илья?

Он выдыхает. Слишком долго молчит перед этим простым ответом.

— В Барселоне.

Сердце неприятно дергается.

Испания. В памяти снова всплывает загар Ильи, который тогда не вызвал вопросов. Возможно, я просто не хотела задумываться об этом.

— Один?

— Что?

— Ты был один?

— Алина…

— Рябов сказал, что Дарья была с тобой.

Тишина затягивается. Еще минуту назад я ждала смеха, возмущения, обвинений в том, что сошла с ума. Вместо этого Илья молчит.

— Значит, правда, — произношу сдавленно.

— Все было не так, как он тебе подал.

Воздуха становится меньше.

— Но было.

— Послушай.

— Было?

На этот раз пауза короче.

— Да.

Слово падает глухо, но без взрыва. Наверное, потому что часть меня уже знала. Просто не желала принимать эту правду.

— Ты был с моей сестрой.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

Смеюсь. Звук выходит чужим.

— Как благородно.

— Алина.

— Не называй меня так.

— Мне нужно объяснить.

— Объяснить что? Почему ты спал с Дарьей, пока собирался жениться на мне?

Молчание оказывается ответом.

Опускаюсь на край кровати. Ноги вдруг перестают держать. Комната остается прежней: настольная лампа, кресло у окна, сумка на полу. Только внутри все сдвигается и больше не встает на место.

— Ты любил ее? — спрашиваю глухо.

Вопрос выходит глупый и унизительный, но уже поздно.

— Да.

На этот раз боль острая. Живая.

Почти хочется услышать ложь. Любое объяснение, которое позволило бы считать случившееся ошибкой. Но Илья не пытается облегчить этот удар и говорит именно то, что ранит сильнее всего.

— А меня?

— Не надо.

— Ответь.

— Не сейчас.

Ладонь становится влажной, телефон скользит.

— Дарья погибла на яхте с тобой?

— Там было все не так.

— Что именно?

— Это не телефонный разговор.

— Нет. Теперь как раз лучше по телефону. Потому что я могу не выдержать и тебя ударить.

— Я понимаю, что ты злишься.

— Ты ничего не понимаешь.

Пауза затягивается.

— Почему ты молчал целый год?

— Ты бы меня не простила.

— А теперь должна?

— Но теперь скрывать уже бессмысленно.

Сердце колотится где-то в горле.

— А Рябов?

— Что Рябов?

— Он сказал, что не хотел меня ранить.

В трубке раздается короткий выдох.

— Может быть.

— Ты в это не веришь.

— Скажем так: если бы Арсений действительно хотел только защитить тебя, многое могло бы выглядеть иначе.

— О чем ты?

— О том, что не все решения он принимает ради тебя.

— Что это значит? Что произошло тогда на яхте?

В трубке слышно только дыхание.

— Не по телефону.

— Почему?

— Потому что после этого разговора тебе придется отменить свадьбу.

— Тогда расскажи.

— Завтра. У меня.

Связь обрывается.

Некоторое время сижу с телефоном у уха, хотя в трубке уже только короткие гудки. Потом опускаю руку.

Комната снова становится настоящей.

Рябов знал. Илья был с Дарьей. Все остальное тонуло в догадках, недомолвках и той проклятой яхте, о которой оба говорили так, словно боялись произнести лишнее.

Свадьба.

Слово возникает внезапно.

Через несколько дней я должна выйти замуж за человека, который целый год слушал, как я обвиняю его в смерти Дарьи, и ни разу не попытался рассказать правду. Смотрел мне в глаза, надевал кольцо, выбирал свадебное платье, говорил про медовый месяц и молчал.

От этой мысли внутри все сильнее стягивается узлом. Поднимаюсь. Колени дрожат, но идти все равно приходится. В коридоре темно, только снизу пробивается свет. Отец еще не спит.

На лестнице слышу его голос. Низкий, взволнованный.

— Да, понимаю… Конечно… Если ты считаешь, что так лучше...

Замираю на ступеньке.

Отец стоит внизу, у окна в гостиной. Телефон прижат к уху, вторая рука сжимает край подоконника. Плечи напряжены.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Я ей скажу.

Разговор заканчивается.

Спускаюсь ниже.

— Что ты мне скажешь?

Отец резко оборачивается. Лицо бледное, глаза болезненно блестят.

— Алина. Ты не спишь?

— Что случилось?

Он смотрит на телефон в руке, потом на меня. Несколько секунд не отвечает, и за это время внутри успевает похолодеть.

— Звонил Рябов. Свадьбу перенесли.

В груди неожиданно становится легче. Если свадьбу перенесли, значит, еще не поздно все обдумать и понять, что происходит.

— На когда? — спрашиваю.

Отец медленно выдыхает.

— На завтра.

Глава 22

— На завтра?

Голос получается глухим.

Отец отворачивается к окну, и это говорит больше любого ответа. В гостиной горит только торшер у дивана, поэтому его лицо кажется серым и усталым. Телефон он все еще держит в руке.

— Регистрация в десять.

Некоторое время просто смотрю на него.

— Что?

— Платье привезут к девяти. Визажист и парикмахер приедут раньше. Машина тоже будет.

Платье, визажист, машина — отец перечисляет все таким тоном, словно речь идет не о моей жизни, а о расписании, в котором мне просто забыли оставить место для собственного решения.

— Ты сейчас серьезно?

Отец проводит ладонью по лицу.

— Да.

— И ты просто согласился?

— Алина…

— Нет, подожди. — Ступенька под ногами вдруг кажется ненадежной. Спускаюсь ниже, держась за перила. — Рябов звонит ночью, говорит, что свадьба завтра, и ты отвечаешь: хорошо?

— Все уже подготовлено.

— Кем?

— Им.

Смеюсь коротко, с еле сдерживаемой злостью.

— Конечно. Им. А меня кто-нибудь собирался спросить?

Отец поднимает взгляд. В нем нет ни сочувствия, ни сомнений.

— Ты сама согласилась на этот брак.

— Не на свадьбу через несколько часов.

— Разница не такая большая.

— Для меня большая.

Он молчит.

— Почему завтра?

— Не знаю.

— Ты спросил?

Отец кивает.

— И?

— Арсений сказал, что ждать дольше не имеет смысла.

Эта фраза режет сильнее остальных.

Почему? Из-за Ильи, Дарьи, компании? Или из-за чего-то, о чем мне опять никто не собирается говорить?

— И тебя это устроило?

Отец сжимает телефон так, что костяшки пальцев белеют.

— Меня давно мало что устраивает. Но сейчас у нас нет роскоши выбирать удобные варианты.

— У нас или у тебя?

Он вздрагивает, словно я ударила.

На секунду становится стыдно, но злость сильнее.

— Алина, я понимаю, ты волнуешься…

— Ты ничего не понимаешь.

— Возможно.

Этот тихий ответ выбивает резкость лучше любого крика.

Отец опускается в кресло у окна. Ворот рубашки расстегнут, волосы взъерошены. За последние месяцы он постарел так быстро, что иногда смотреть на него почти больно.

Но сейчас боль не помогает.

— Я не могу завтра выйти за него.

Он закрывает глаза.

— Тогда все рухнет.

— Пусть.

Отец открывает глаза.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Зато начинаю понимать, что все вокруг считают меня частью сделки.

— Это не так.

— А как?

В тишине вдруг становится слышно, как тикают часы на стене. До десяти утра остается совсем мало времени.

Разворачиваюсь и поднимаюсь наверх.

— Алина!

Не отвечаю.

В комнате хватаю телефон. Имя Рябова находится в списке последних вызовов. Нажимаю.

Гудки идут долго.

Один. Второй. Третий.

Потом звонок сбрасывается.

Смотрю на экран несколько секунд и звоню снова.

Теперь он вообще не отвечает.

Пальцы дрожат от злости. Открываю сообщения, пишу быстро, почти не попадая по буквам:

«Что значит свадьба завтра?»

Сообщение уходит.

Никакого ответа.

Еще одно:

«Позвони мне».

Тишина.

Телефон хочется швырнуть в стену. Вместо этого сжимаю его так крепко, что начинает болеть ладонь.

Еще утром все казалось сложным. Теперь происходящее напоминает ловушку, которая захлопывается прямо у меня на глазах.

Нет.

Ждать я не буду.

Сумка уже стоит у двери. Подхватываю ее на ходу, выдергиваю ключи из кармана и на секунду задерживаюсь перед зеркалом. Из отражения смотрит незнакомая женщина с напряженным лицом и потемневшими от злости глазами. Плевать.

На лестнице отец снова выходит из гостиной.

— Ты куда?

— К Рябову.

— Сейчас ночь.

— Он почему-то ночью звонить умеет.

— Алина, не надо.

— Надо.

Дверь закрывается за спиной тяжелее, чем обычно.

Ночной воздух освежает и помогает прийти в себя. Машина заводится не сразу, и я успеваю дважды пожалеть о решении. Потом двигатель все-таки оживает.

Дорога до комплекса Рябова кажется короткой и бесконечной одновременно. Ночной город почти пустой. Светофоры меняются для машин, которых нет. В голове крутится одно: завтра в десять.

У комплекса стеклянный холл светится ровным белым светом. Охранник за стойкой поднимает голову, когда я вхожу.

— Доброй ночи, Алина Александровна.

От того, как легко он произносит мое имя, становится не по себе.

— Мне нужен Арсений Михайлович.

— Его сейчас нет.

— Где он?

— Не могу знать.

— Позвоните ему.

— Он предупреждал, что может быть недоступен.

Конечно.

— Я подожду.

Охранник не удивляется. Не спрашивает, почему я приезжаю ночью. Просто нажимает несколько кнопок и открывает проход к лифтам.

— Можете подняться. Вы внесены в доступ.

В доступ.

Почти жена. Вещь, которую уже оформили в системе.

Лифт поднимается бесшумно. На нужном этаже тихо и пахнет дорогим деревом, камнем, прохладой. Дверь квартиры Рябова открывается ключом, который дал охранник.

Внутри темно.

Некоторое время стою на пороге, не решаясь войти. Потом все-таки делаю шаг.

Квартира встречает тишиной и слабым светом ночного города за панорамными окнами. Пространство большое, сдержанное, почти пустое. Никакого беспорядка или случайных вещей. На столе закрытый ноутбук, рядом стакан с водой, аккуратно сложенные бумаги.

Здесь все выглядит так, словно хозяин приходит только ночевать. Ни фотографий, ни случайно брошенных вещей, ни следов чужого присутствия.

Сажусь на край дивана и кладу сумку рядом. Сначала злость держит прямо. Спина напряжена, пальцы сжаты. В голове одна за другой вспыхивают фразы, которые я скажу, когда он появится.

Как ты посмел?

Почему молчал?

Зачем перенес свадьбу?

Проходит десять минут.

Потом еще.

Телефон молчит. Квартира тоже.

За окнами редкие машины скользят по мокрому асфальту. Где-то внизу хлопает дверь подъезда. Лифт один раз приезжает на этаж, но уходит дальше.

Слова, которые я готовила, постепенно теряют остроту. На их месте появляется усталость. А за ней — неприятное, липкое сомнение.

Где он? Почему не отвечает?

И что я вообще делаю ночью в его квартире?

Поднимаюсь, прохожу к окну. Город внизу выглядит чужим. В отражении стекла вижу себя среди его вещей.

Надо уехать.

До утра ничего не решится. Здесь я только выгляжу жалко.

Беру сумку и иду к двери.

В этот момент снаружи щелкает замок.

Тело замирает раньше, чем успеваю подумать.

Дверь открывается.

На пороге стоит Рябов.

В темном костюме, с ослабленным галстуком и лицом человека, который держался весь день и только что перестал. Взгляд тяжелый, темный. В воздухе вместе с холодом улицы появляется тонкий запах виски.

Он видит меня.

Останавливается, потом закрывает дверь за спиной и медленно снимает пиджак, не отводя взгляда.

В его глазах нет привычной насмешки и деловой холодности. Только злость, усталость и еще что-то горячее, опасное, от чего у меня пересыхает во рту.

— Я собирался дать тебе время.

Голос звучит хрипло.

Сердце на мгновение сбивается с ритма.

— Для чего?

Уголок его рта едва заметно дергается.

— Хороший вопрос.

Взгляд скользит по моему телу и снова возвращается к глазам.

— Но ты решила приехать сама.

Все слова исчезают.

Только теперь до меня по-настоящему доходит, насколько плохой была эта идея.

Ночь.

Его квартира.

Закрытая дверь.