Брак на его условиях

— К нему?

В голосе звучит не просто удивление — злость. Острая, почти неконтролируемая.

— Зачем ты туда полезла?

Тон меняется, переходя в крик.

— Я хотела понять, что происходит. Он…

— Ты хоть понимаешь, куда суешь свой нос? — перебивает он, не давая закончить.

Закрывает лицо рукой, словно ему тяжело на меня смотреть.

— У него половина наших долгов.

Фраза падает глухо, как приговор.

— И он готов нас утопить.

На секунду все внутри замирает.

— Но вы же… — слова вырываются сами, не до конца оформленные. — Вы были с ним…

— Это было давно, — резко обрывает он.

Взгляд уходит в сторону, будто сам разговор становится лишним.

Несколько секунд подвисают в тишине. Мысли не успевают собраться. Все, что казалось хоть немного устойчивым, начинает рассыпаться.

— Почему? — вопрос вырывается сам собой.

— Ты ничего не понимаешь, — бросает отец раздраженно. — И не нужно тебе в это лезть.

Напряжение между нами растет, словно само мое присутствие его напрягает.

— Я пытаюсь помочь, — выходит резче, чем планировалось.

— Помочь? — короткий смешок звучит глухо. — Ты только хуже делаешь.

Рука сжимает край стола. В голове не укладывается.

— Тогда объясни.

Отец смотрит прямо, но взгляд пустой.

— Не сейчас.

Пауза.

— Иди спать.

Фраза звучит устало, как окончание разговора.

Шаг назад дается с трудом.

— И готовься к свадьбе.

Слова останавливают.

— Я не выйду за Рябова.

— Выйдешь.

Резко. Без колебаний.

— Нет.

Голос звучит ровно, но внутри уже нарастает гнев.

Отец с трудом поднимается, делает шаг ко мне. Взгляд становится жестким, почти чужим.

— Выйдешь. Иначе я труп.

Глава 6

Утро не приносит облегчения. Сон рвется на короткие, тяжелые отрезки, и в каждом снова возвращается одно и то же: свадьба, слова отца, сказанные почти равнодушно, и от этого еще более страшные. Голова тяжелая, в висках тянет, будто ночь прошла мимо, не дав ни минуты отдыха.

В доме стоит непривычная тишина. В кабинете отца все еще горит свет.

Он сидит за тем же столом, что и ночью, только теперь выглядит иначе. Не злой, не взвинченный — выжатый. Лицо потемнело, плечи опустились, в глазах пустота, которой раньше не было. Несколько секунд проходит в молчании, прежде чем он поднимает взгляд.

— Что-то ты рано.

Слова о вчерашнем не звучат. Никаких требований или давления. Лишь короткое движение руки в сторону стакана и усталый вдох.

— Делай как хочешь.

Голос тихий, почти безразличный. И это пугает сильнее вчерашнего крика. Там хотя бы была борьба, здесь осталась только глухая пустота. Словно решение уже принято и от него ничего не зависит.

На секунду возникает желание заставить его сказать больше, объяснить, что происходит на самом деле. Но он отворачивается раньше, чем появляется возможность задать вопрос. Разговор заканчивается, так и не начавшись.

Оставаться дольше нет сил.

Мысли движутся по кругу. Попытка обратиться к Илье — провал. Встреча с Аркадьевым — тупик. Отец, который должен был держать ситуацию, выглядит так, словно уже проиграл.

Если кто-то и знает, что происходит, — это Рябов.

Само имя вызывает внутреннее сопротивление. Ехать к нему — значит признать, что других вариантов нет. Но только это мне и остается.

Собираясь, держу себя в руках. Каждое движение отточено, почти механическое. Внутри все протестует против этой поездки, но логика оказывается сильнее.

Дом остается позади слишком быстро.

Его офис встречает холодом и порядком. Пространство выверено до мелочей: стекло, металл, ровные линии. Люди двигаются уверенно, никто не спешит, но каждый занят делом. Нет ощущения того хаоса, что стремительно нарастает дома.

Это помогает и мешает одновременно.

На ресепшене сидит девушка, на секунду она отрывается от экрана и смотрит на меня внимательно, без лишнего интереса. Приходится назвать свое имя: ровно, без попытки объяснить, зачем я здесь. Она кивает, возвращается к монитору и что-то быстро набирает. Пауза затягивается чуть дольше, чем должна, и в какой-то момент я почти уверена, что сейчас откажут. Это было бы проще. Развернуться, уйти, оставить все как есть.

Но вместо этого раздается:

— Я вас провожу.

На мгновение кажется, что я ослышалась. Девушка поднимается из-за стойки и делает приглашающий жест, предлагая следовать за ней.

Идем молча. Коридор уводит все дальше от основной части офиса. Шаги глохнут в мягком покрытии, стекло и свет остаются позади, стены становятся глухими, без окон. Пространство меняется — исчезает деловая открытость, вместо нее появляется ощущение зоны, куда посторонние не заходят.

Дверь впереди отличается от остальных. Без табличек и обозначений.

Девушка останавливается, кивает и уходит, не объясняя ничего.

Ручка холодная.

На секунду мелькает мысль, что произошла ошибка. Это не то место, куда следовало идти, но отступать поздно.

Я открываю дверь.

Внутри — не кабинет.

Помещение шире, с зеркалами и металлическими конструкциями. Воздух плотнее, теплее. И в центре этого пространства он.

Картина не совпадает с тем, к чему я готовилась всю дорогу. Ни строгого костюма, ни деловой обстановки. Линии тела, напряжение мышц, легкий блеск кожи после нагрузки. Все это выбивает из равновесия сильнее, чем любые слова.

Дыхание на секунду сбивается.

Взгляд автоматически уходит в сторону, словно это может что-то изменить. Раздражение вспыхивает мгновенно — не на него, на себя. За реакцию, за этот короткий сбой, который не должен был произойти.

Шаг вперед дается с трудом.

Возвращение к контролю занимает секунду, но этого хватает. Плечи выпрямляются, дыхание становится ровнее, взгляд поднимается.

Он наблюдает за мной.

Без удивления. Так, словно все происходящее легко укладывается в его план.

Ни малейшей попытки хоть как-то сгладить момент, подстроиться под формат встречи. Полное ощущение, что правила здесь задает он и уступать не намерен.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, а потом он произносит:

— Значит, все-таки пришла.

Глава 7

— Значит, все-таки пришла.

Несколько секунд уходит на то, чтобы не сорваться, убежав обратно в коридор, и не смотреть ниже его лица. Туда, где на мускулистой груди поблескивают капельки пота.

Арсений стоит у тренажера, в одних черных шортах. На скамейке рядом лежит полотенце, у стены — бутылка воды. В кабинете встречу с ним выдержать было бы проще. Там все понятно: стол, кресла, безопасное расстояние и внушительный слой одежды.

— Я пришла поговорить, — произношу сдержанно.

Он берет полотенце, проводит им по шее и груди. Не торопится, словно наслаждаясь моим смущением. Похоже, его вообще не напрягает эта ситуация.

— Говори.

— Может, сначала оденешься?

Смотрит на меня лениво, без намека на неловкость.

— А в чем проблема?

— В том, что я не собираюсь обсуждать долги отца с полуголым мужчиной.

— Девушкам мое тело обычно нравится.

Губы сжимаются сами. Тело у него натренированное, с этим не поспоришь. Но мне на него наплевать, я не из тех дурочек, что пускают на него слюни.

— Поздравляю.

Он делает шаг к бутылке. Открывает, пьет, не отводя глаз.

— Тебе, как моей будущей жене, придется видеть меня раздетым довольно часто. Привыкай.

Жар поднимается к лицу так быстро, что обгоняет злость.

— Я тебе не жена.

— Пока нет.

Он ставит бутылку на пол.

— Ты приехала сюда, чтобы повторить это еще раз?

— Чтобы понять, что происходит с моим отцом.

С ответом он не спешит. Подходит ближе, останавливается напротив, и от этого расстояние между нами начинает ощущаться острее.

— Твой отец умудрился потерять все.

— Все — это что?

— Деньги. Бизнес. Возможность договариваться.

— И поэтому ему понадобилась эта свадьба?

Он усмехается. Коротко, почти без звука.

— Ты единственный актив, который он еще может продать.

Слова попадают под ребра.

Не сразу получается вдохнуть.

— Повтори.

— Зачем?

— Повтори.

— Ты все услышала.

Пальцы сами сжимаются в кулаки. Ногти больно впиваются в ладонь. На секунду перед глазами всплывает отец ночью: серое лицо, стакан, хриплое «иначе я труп».

— Есть другие варианты, — говорю. — Должны быть.

— Назови хоть один.

— Я могу пойти работать.

На этот раз он уже не скрывает смех.

— Работать?

— Да.

— Где?

— Где скажешь.

— У меня?

— Если надо.

Он опирается ладонью о тренажер, чуть наклоняет голову. Взгляд проходит по лицу, шее, платью, задерживается там, где задерживаться не должен.

— И что ты умеешь?

Становится гадко. От его тона, собственного положения и от того, что я вообще произнесла это вслух.

— Я умею учиться.

— Это не профессия.

— Я не прошу милости.

— А что просишь?

Ответ застревает.

Деньги? Отсрочку? Способ не стать чьей-то расплатой?

— Возможность закрыть долг иначе.

— Иначе у тебя не получится.

— Ты даже не дал попробовать.

— Потому что результат я знаю заранее.

— Ты не знаешь меня.

— Знаю достаточно.

— Нет.

— Алина, — впервые за разговор в его голосе появляется усталость. — Перестань изображать, что пришла на переговоры. Торговаться тебе нечем.

— Я могу отработать.

Он молчит пару секунд. Потом взгляд снова скользит ниже. Уже намеренно. Без попытки это скрыть.

— Думаю, применение тебе я найду.

Внутри все вспыхивает.

Шаг вперед выходит сам. Рука поднимается раньше, чем успеваю подумать, стоит ли. Его щека близко. Ударить не получается.

Пальцы Арсения перехватывают запястье в воздухе. Второй рукой он сжимает меня за талию и притягивает к себе так, что между нами почти не остается места.

Кожа у него горячая. Пахнет водой, потом и чем-то терпким, мужским. Ладонь на талии лежит уверенно. Так, словно он уже имеет на это право.

— Не советую.

Сердце бьется часто. Дыхание сбивается. Колени подводят, но хуже всего это дурацкое напряжение в животе.

— Отпусти.

— Сначала ты перестанешь махать руками.

— Отпусти, сказала.

В его взгляде появляется что-то опасное, и от этого становится не по себе.

— Ты больной. Убери руки.

Пауза тянется на секунду дольше, чем нужно. Потом пальцы разжимаются.

Отступаю сразу, едва не задевая плечом тренажер. Запястье горит там, где он держал. Талия тоже. Хочется стереть это ощущение, но любое движение будет выглядеть слабостью.

— Ненавижу тебя.

— Это не помешает свадьбе.

— Посмотрим.

— Уже посмотрели.

Дверь находится за спиной. До нее несколько шагов. Получается дойти не оборачиваясь, хотя внутри еще трясет.

У самой двери слышится короткий смешок.

— До скорой встречи, Алина.

Глава 8

До улицы дотягиваю почти спокойно. Только за стеклянными дверями перестаю делать вид, что все под контролем.

Злюсь так, что хочется ударить по машине. Вместо этого открываю дверцу, сажусь за руль и несколько секунд сжимаю его обеими руками так, что начинают болеть пальцы.

Единственный актив, который отец еще может продать.

Слова Рябова все еще сидят в голове, но сильнее злит другое — собственная реакция рядом с ним. Запястье до сих пор помнит его пальцы, талия — тяжелую ладонь. Стоит вспомнить, насколько близко он был, и к лицу снова приливает жар.

— Да пошел ты, — шепчу в пустой салон.

Двигатель заводится со второго раза. Пальцы соскальзывают с кнопки, приходится нажать снова. Машина дергается с места, и только на первом светофоре удается выровнять пульс.

К тому моменту, когда машина останавливается у ворот, злость немного остывает, застряв под ребрами острой иглой, и не дает расправить плечи.

В доме тихо. На кухне возле раковины стоит чашка с засохшим кофе, рядом валяется блистер от таблеток.

Дверь в кабинет открыта.

Отец сидит за столом в той же рубашке, что и ночью. Помятый, с расстегнутым воротом и закатанными кое-как рукавами.

Он поднимает голову еще до того, как я успеваю войти.

— Значит, все-таки поехала к нему.

Устало усмехается, глядя на меня припухшими глазами.

— Поехала.

Голос выходит ровнее, чем я ожидала.

— И что?

— Много нового узнала.

— Не сомневаюсь.

Вхожу, аккуратно закрывая за собой дверь. Сейчас хочется именно так — без шума. Чтобы каждое слово было слышно.

— Он сказал, что я твой единственный актив.

Отец морщится и отворачивается к окну.

— Рябов умеет выбирать выражения.

— А смысл он выбрал правильно?

Короткое молчание. Но его хватает.

— Понятно.

— Алина…

— Нет, подожди. — Голос все-таки срывается. — Я хочу услышать это от тебя. Не от него. Ты правда так на это смотришь? Долги, бизнес, дом, дочь. Все в одну кучу?

— Не начинай.

— Поздно.

Он проводит ладонью по лицу. Пальцы дрожат. Раньше я бы заметила это и испугалась за него. Сейчас замечаю — и все равно не могу остановиться.

— Ты меня продаешь.

— Не говори глупостей.

— А как это называется?

— Это называется попытка выжить.

— Твоя?

Взгляд уходит к окну.

— Наша.

Смех получается короткий и некрасивый.

— Наша? Ты ничего мне не объяснил. Просто решил все за меня и теперь требуешь благоразумия?

— Да.

Ответ бьет неожиданно.

— Да? — переспрашиваю тише.

— Сейчас именно это от тебя и требуется. Проявить благоразумие. Выйти за Рябова и не делать глупостей.

Внутри что-то неприятно проваливается.

— Ты слышишь себя?

— Лучше, чем ты думаешь.

— Тогда объясни.

Пальцы проходятся по лицу.

— Тебе лучше не знать.

— Как удобно.

— Это не удобство.

— Конечно. Это забота.

— Не ерничай.

— А что мне делать? — шаг вперед получается сам. — Ты отдаешь меня человеку, которого я ненавижу. Который говорит со мной так, будто я вещь. Который…

Слова застревают.

На секунду снова вспоминается его ладонь на талии. Горячая кожа. Собственная реакция. Стыд накрывает так быстро, что приходится отвернуться.

Отец замечает.

— Который что? — спрашивает глухо.

— Ничего.

— Договаривай.

— Не буду.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. И впервые за все это время мне кажется, что ему тоже неловко. Именно неловко, потому что он понял, о чем я не могу сказать.

— Ты вообще понимаешь, что после свадьбы мне придется с ним жить?

Отец поднимает взгляд.

— И что в этом такого?

На секунду даже слова теряются.

— Ты серьезно сейчас?

— Рябов молодой, здоровый мужик, а не чудовище какое-то.

От этих слов становится по-настоящему плохо.

— Тебе наплевать, — говорю. — На меня и на то, что я чувствую.

Последние слова почти ломаются, но я удерживаю голос.

— Если бы мне было наплевать, — отец прикрывает глаза, — я бы выбрал другой вариант.

— Какой еще другой?

— Тот, после которого ты бы уже не спорила.

По спине проходит холод.

— Что это значит?

— Ничего.

— Нет. Теперь говори.

— Не надо.

— Папа.

Слово вырывается само. Почти детское. Ненужное.

Он устало смотрит на меня, и на секунду передо мной не человек, который меня продал, а отец. Тот самый, который когда-то накрывал нас с Дарьей пледом, если мы засыпали в гостиной.

Потом это исчезает.

— Рябов — лучшее, что я смог для тебя сделать в нашей ситуации.

Несколько секунд не получается даже вдохнуть.

— Лучшее?

— Да.

— Ты совсем…

— Думай обо мне что хочешь.

— Я и думаю.

Он кивает, как будто принимает удар. Потом открывает лежащую на столе папку и, не глядя на меня, произносит:

— Адвокат уже подготовил контракт. Завтра встречаешься с Рябовым у него в офисе.

На секунду кажется, что я ослышалась.

— Что?

— Предварительно все согласовано. Осталось подписать.

Слова звучат так буднично, словно речь идет о продаже квартиры, а не о моей жизни.

— Ты уже все решил.

— Да.

Пальцы сжимаются так сильно, что начинает ломить ладонь.

— Ненавижу вас обоих.

Ждать ответа не получается.

Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Глава 9

Утром лицо в зеркале выглядит так, что хочется сразу отвернуться. Кожа бледная, под глазами залегли глубокие тени. Пару минут стою перед раковиной, держа ладони под холодной водой.

Не собираюсь так просто сдаваться ни отцу, ни ему.

Достаю из шкафа светлую блузку с объемным бантом, прикладываю к себе и в раздражении кидаю обратно. Слишком женственная. Если я часть сделки, то и выглядеть должна соответственно. Серо и безлико.

Долго ковыряюсь в шкафу, пока не нахожу то, что нужно: строгий костюм, с мужского кроя белой рубашкой. Застегиваю на все пуговицы. Волосы убираю в низкий хвост. Помада остается в косметичке. Только тон, тушь и немного пудры, чтобы не выглядеть бледной.

Перед выходом еще раз заглядываю в зеркало и замираю.

В голове снова всплывает Рябов. Мускулистая грудь с блестящими капельками пота. Горячая кожа рядом. И этот его самодовольный взгляд, словно все вокруг принадлежит ему.

Хватит, — говорю себе тихо.

Пиджак запахивается плотнее. Вот так. Закрыто. Сдержанно. Никаких поводов для заинтересованных взглядов.

Отец уже ждет у двери. В отглаженном костюме и чисто выбрит. Почти прежний Александр Воронцов, если не смотреть на лицо. Кожа серая, губы сухие, а в глазах появился нездоровый блеск.

— Готова? — спрашивает он.

— Нет.

Несколько секунд молчим, глядя друг на друга.

— Ехать все равно придется.

— Знаю.

Поездка проходит в тишине. Отец смотрит в окно. Пальцы нервно сдавливают папку. Пару раз пробует заговорить, но сбивается и замолкает. Хочет что-то сказать, может извиниться, но мне все равно. Даже не пытаюсь ему помочь.

Навигатор показывает двадцать две минуты. Но, кажется, дорога длится целую вечность. А когда машина останавливается, я жалею, что нельзя ехать бесконечно.

В офисе Рябова ничего не изменилось. Все такое же гладкое и дорогое. Стеклянные перегородки, тихие голоса, женщина на ресепшене с аккуратной укладкой. Нас уже ждут. Это становится понятно по тому, как она вскакивает с места.

— Проходите, пожалуйста.

Нас провожают в переговорную. Большой стол, вода в стеклянных бутылках, стаканы, папки с закладками. На одной лежит стикер с моей фамилией.

Алина Воронцова.

Смотрю на него дольше, чем нужно.

Отец садится первым. Собственную папку кладет перед собой, но не открывает. Я выбираю место напротив двери. Хочу видеть его глаза, когда он войдет.

Минуты тянутся одна за другой.

Рябова нет.

Адвоката тоже.

Отец смотрит на часы, потом на телефон. Экран загорается и гаснет. Один раз он набирает сообщение, стирает, откладывает телефон на стол. Потом снова берет.

— Это неуважение, — произношу глухо.

— У них дела.

— У нас тоже дела.

Он ничего не отвечает.

Через двадцать минут становится понятно: Рябов намеренно играет на наших нервах. Отец это тоже понимает. Пальцы постукивают по краю папки, потом резко замирают, когда он замечает мой взгляд.

— Не надо, — произносит тихо.

— Что не надо?

— Делать хуже.

Дверь открывается только через сорок минут.

Сначала заходит мужчина лет пятидесяти. Сухой, собранный, в очках. За ним Рябов.

Костюм сидит на нем безупречно. Темный, дорогой, голубая рубашка, часы на запястье. Ни следа смущения после вчерашнего зала.

— Простите за задержку, — произносит он, устраиваясь во главе стола. — Дела.

Звучит так, что извинениями там и не пахнет.

Адвокат раскладывает документы. Быстро, привычно.

— Предлагаю сразу перейти к делу и пройтись по основным положениям, — начинает он. — Брачный контракт, соглашение о распределении имущественных обязательств и отдельное приложение по условиям публичного взаимодействия сторон.

— Публичного что? — не выдерживаю.

Адвокат поправляет очки.

— Совместные выходы, статус, отсутствие публичных заявлений, дискредитирующих вторую сторону.

Рябов смотрит на меня.

— Это про твои привычки.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Адвокат делает вид, что ничего не слышит, и продолжает говорить про имущество, сроки, ответственность сторон. Слова скользят мимо, пока не доходит главное: все расписано так, словно я уже согласилась.

— Стоп, — перебиваю.

Отец напрягается.

Адвокат поднимает глаза.

— Да?

— В контракте не хватает моих условий.

Рябов откидывается на спинку кресла.

— Интересно.

— Отдельные спальни.

Отец закрывает глаза.

— Алина…

— Отдельные спальни, — повторяю, глядя на адвоката. — Брак формальный. Никаких супружеских обязанностей. Никакого контроля моей личной жизни. И срок. Через год я имею право подать на развод.

Адвокат молчит. Смотрит на Рябова.

— Записывайте, — говорит тот. — Все, кроме личной жизни. Не хочешь делить постель со мной, не вопрос, желающие найдутся, но наставлять себе рога я не позволю.

— Что?

— Я сказал, записывайте.

— Получается, тебе можно, а мне нет.

— Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

Адвокат смущенно отводит глаза, стараясь удерживать серьезный тон.

— Отдельные спальни возможно закрепить как условие проживания. Остальное требует формулировки.

— Формулируйте, — бросаю.

Рябов смотрит на меня с легким интересом.

— Год мало.

— Для меня и дня много.

— Тогда три.

— Год.

— Два.

— Год, — говорю жестче. — Иначе смысла нет.

Он улыбается краем рта.

— Ты сейчас правда торгуешься со мной о сроке нашей семейной жизни?

— Я торгуюсь о сроке моего заключения.

Отец шевелится на стуле, но молчит.

— Два, — отрезает Рябов. — При выполнении условий договора.

— Каких еще условий?

— О которых ты так внимательно слушала последние десять минут.

Щеки начинают гореть.

— Никакой близости, — произношу тише, но отчетливо. — Это тоже внести.

Адвокат снова замирает. В комнате становится неприятно тихо.

Рябов не смеется. Даже не улыбается. Только смотрит, и от этого хочется влепить ему пощечину.

— Внесем, — соглашается он.

Пальцы сами сжимаются на краю папки.

Почему так легко?

— И никаких ночевок в одной комнате.

— Если тебе от этого легче.

— Мне легче, когда ты молчишь.

— Тогда семейная жизнь тебя разочарует.

Адвокат кашляет в кулак.

Отец сидит бледный. Ему уже все равно на спальни, сроки и формулировки. Ему нужно только одно: чтобы я не встала и не ушла.

Документ правят при нас. Не полностью, конечно. Юрист вносит пометки, что-то уточняет, печатает. Рябов несколько раз кивает. И это начинает беспокоить.

Он соглашается подозрительно легко, но я все равно цепляюсь за эти пункты, как за спасательный круг. Отдельные спальни. Формальный брак. Этого должно хватить, чтобы как-то выжить.

Бумаги снова двигают ко мне. Адвокат разворачивает лист, показывает место для подписи.

— Здесь.

Смотрю на строку с фамилией.

Воронцова Алина Александровна.

Рядом лежит ручка. Черная, тяжелая, с темным ободком.

Глава 10

Ручка оказывается тяжелее, чем выглядела. Металл холодит пальцы, ободок неприятно давит на кожу.

На листе уже все напечатано. Фамилия. Паспортные данные. Строка для подписи.

Убеждаю себя, что всего два года, и я снова буду свободна.

Пальцы все равно не слушаются. Приходится перехватить ручку удобнее, иначе подпись получится кривой. Адвокат молчит. Рябов наблюдает спокойно, и от этого хочется кинуть бумаги ему в лицо.

Чернила ложатся ровной темной линией, и внутри что-то неприятно обрывается.

Адвокат бережно забирает листы. Переворачивает страницу, проверяет, кладет перед Рябовым.

— Здесь и здесь.

Тот подписывает без паузы. Быстро, уверенно, почти не глядя в текст. Для него это только еще одна бумага.

Отец выдыхает. Не громко, но я замечаю.

Плечи у него опускаются, пальцы прекращают сжимать край папки. В лице появляется что-то живое, почти болезненное. Как у человека, который несколько суток стоял у края и наконец отступил.

От этой мысли становится мерзко.

— Отлично, — адвокат собирает документы. — Тогда по основным условиям у нас согласование есть. Окончательный вариант подготовим сегодня к вечеру.

— Дата? — спрашивает отец.

Голос у него хриплый.