Гавриловна

- Убью! – процедила сквозь белоснежные клыки Света, зажмурившись от отвращения к мерзкой бабище. И налетела на пенсионерку Федотовну с двумя пакетам акционного кефира на творожок.

Звон разбитого стекла, ругань и причитания разбудили Лейва, придремавшего на скамье осенним бомжиком. Он вскочил и, не узнав спросонья мучительницу, ринулся на помощь.

Света, при виде бегущего на неё Лейва, испугалась, что это по её душу. В смысле мстить. Она приготовилась к удару, и тот не заставил себя ждать, хоть и не с той стороны. Бабулька, заметив, что обидчица открылась для хука справа, с силой потомственной рельсоукладчицы врезала ей по челюсти. Челюсть хрустнула и девушка, картинно сведя прекрасные глаза к переносице, рухнула в стеклянно-кефирную лужу.

Лейв, опознав на ходу Светлану, попытался затормозить, но ледяная слякоть подложила ему свинью и мужичёк, размахивая руками, проехался по кефирной луже и врезался в спину Федотовны. Время для Лейва замедлилось: он смотрел как плавнооо поворачивается к нему бабулька, как взмывает вверх её сумочка, с кокетливым бантом из кожезама, как старческая рука застывает в воздухе, решая по кому ударить в первую очередь… и с перепугу приняв свой истинный облик, в прыжке закрыл Свету. Федотовна попыталась остановить разящую длань, но не смогла, и сумочка, содержащая большую часть её сбережений в мелочном эквиваленте, врезала по страшной хребтине, задев попутно не успевшие зажить крылья.

- За что? – взвыл Лейв, повернув к бабульке залитую слезами морду.

Федотовна сердобольно охнула и полезла в карман за валокордином, прикидывая, сколько понадобиться этому зверюге и останется ли на разборки с тёткой Глашей.

Лейв поднялся, держа перед собой девушку как мешок с удобрением, который на весу тяжело, по земле тащить наверняка лопнет, а к себе прижать - провоняешься. Его крылья кособоко раскинулись, странно гармонируя с полысевшими деревьями, а страшная морда выражала явное недоумение пополам с болью. Федотовна смирилась и швырнула в демона всем лекарственным запасом. Не будем говорить, куда она попала, но Лейв, горестно подвывая, рухнул на колени, тем не менее, не выпустив из рук непонятную добычу. Бабулька махнула рукой на это безобразие и, подобрав сумочку, шустренько посеменила домой, прикидывая, как будет рассказывать товаркам о своём приключении.

- Не поверят ведь, - бормотала она. – Скажуть, совсем Федотовна из ума выжила! Ох, да и выживешь туть, кохда таки дела происходють!

А Лейв застыл с девушкой на руках, не зная, что делать дальше. Единственно правильной мыслью было бросить каку и свинтить. Лейв бы так и сделал, но что-то не давало. Мысли в его башке разлетались как бильярдные шарики, являя странные комбинации: от - сдать Охриму вместо себя, до - подложить Гавриловне под дверь и сбежать. Так ничего и не решив, Лейв потопал к родной скамейке, пристроил на неё Светлану и стервятником нахохлился рядом. Там его и нашёл Охрим.

- Подвинься родимый, - ласково проговорил он.

Лейв, не поднимая головы, отсел на краешек скамейки.

- Ну, и что мы с ней будем делать? – кивнул на девушку Охрим.

- Мы? – скривился Лейв.

Охрим сел, задумчиво попинал тронутые ночным морозцем листики и поднял глаза на слугу.

- Но ты же её добил, - хохотнул он. – В смысле добыл. Тебе и карты в руки! Можешь домой отпустить или даже с ней пойти. Сам понимаешь, верховного ей без тебя не одолеть! А можешь и убить, тоже не плохое решение. И сам порадуешься и мир, однозначно, чище станет. Да и Гавриловне своей угодишь.

Лейв сквозь зубы выругался и закрыл лицо руками.

- А можешь и мне отдать, - вкрадчиво продолжил мучитель.

- В камень? – выдавил Лейв.

- Зачем? – тихонько рассмеялся Охрим. – Думаю, она будет послушной девочкой. Моим частям тела она понравилась. Почему бы мне не стать немного выше? А я тебе за это отпуск дам. Ну, скажем год, или даже два? А? Ты со своей прибабахнутой Анютой и детёныша завести успеешь….

- Да что ты за тварь? – вызверился Лейв.

Охрим печально посмотрел в бешенные очи неверного слуги, меланхолично пожал плечами и погладил Свету по коленке.

- Почему же я тварь? Я даю тебе выбор.

Глава 17

Гавриловна печально шествовала по парковой дорожке. Её не остановили ни промозглая серость, ни мелкий снег, ни нахальный ветерок, норовящий забраться под пальто цвета шампанского. Гавриловна шла хоронить очередную мечту о счастье. Это были далеко не первые похороны, но наверняка последние! Они все были последними. Анюта прижимала к сердцу коробочку их под «рафаэлок» в которой скукожились две сушинки, обильно политые удобрением и немного слезами. Кладбище это построил для неё Кирыч, после второй по счёту школьной, и естественно несчастной, любви. На незаметной для простого взгляда полянке всё помогало настроиться на душеспасительный лад; и печальные микро-ёлочки и шотландский мох «конечно, может и не шотландский, но какая разница» и серые булыжники, испещрённые багровыми прожилками…. Потому как мёртвому - мёртвое, а Анечку ждёт много интересного и, несомненно, радостного. Ох, ну да, ждало… наверное, а что теперь? А теперь над ней ржут всякие Эсмеральды! Да что Эсмеральды, подруги и то часиками подкалывают! Не смогла, не успела…. Анна, сжав трепетное сердце в кулак, призналась себе: что да, не смогла! И не успела! И уже не успеет…. И сердечко её, без тепла и любви, застынет и умрёт. А она, Гавриловна, так и будет топтать землю бессердечной и ничто её уже не порадует! Ничто и никогда…. Анечка горестно всхлипнула и, от жалости к себе так стиснула похоронную коробочку, что остатки удобрения закапали на дорогое, купленное с горя, пальтишко. Злобный рык вырвался из необъятной груди многострадальной женщины, и смятая коробка шмякнулась в белёсую лужу. Гавриловна от души потопталась по ней, разбрызгивая кефир. Её миленькие резиновые сапоги, порезавшись о бутылочное стекло, всосали ранками жижу и стали походить на листики под микроскопом. Но Анюте было не до того.

— Вот вам часики! - кричала она на весь парк, норовя размазать носком сапога нарядный бант на коробочке. – Вот вам детишки! А это за простое женское счастье! Хрена вам, а не любовь!

Наконец, окончательно растоптав ненавистный бантик, Гавриловна закрыла лицо руками и громко рыдая поплелась домой.

- И это всё по тебе? - поразился Охрим. – Когда успел то?

Лейв ошарашено пожал крыльями и привычно скривился от боли.

Анна резко повернулась в их сторону. Её ревнивый взгляд упёрся в, незамеченную ранее, скамейку, привольно раскинувшуюся на ней Эсмеральду, то есть Светлану, и Лейва растопырившего над ней крылья. Рядом маячил ещё кто-то мутный, но Ане было плевать. Ей было плевать на всё, кроме того, что эта парочка была вместе. Вместе!!! И слышала её рыданья. Только за это можно было убить…. Точнее нужно! И Анюта вдарила….

Со всей своей немалой силушки несчастного, недолюбленного бабьего сердца. Догадываются ли недалёкие мужики, какую силушку они оставляют позади себя, топча и бросая. Да что там бросая? Тупо не любя! И понимают ли сами женщины эту силу, которая заставляет их подниматься из пепла, растить детей, да просто жить и радоваться? Идти вперёд, зажимая кровоточащую рану, вешая на неё красивые рюшечки, украшая цветочками, как будто говоря, что им не больно совсем, потому что, если так больно, то нужно рвать, топтать и убивать, а не пальтишки новые покупать. А если несчастная бабонька ещё и ведьма, то миру и правда может прийти капец конкретный.

Сгусток силы, вырвался из достойных размеров груди несправедливо обиженной Гавриловны, оставил обугленную дыру в её новом кашемировом пальтишке, и жахнул по не успевшей выйти из ступора троице. Реальность посыпалась осколками вероятностей. Анечка стояла и холодным взглядом созерцала, как загораются крылья её неверного любимого, как он пытается прикрыть ненавистную стерву – разлучницу, и как они вспыхивают общим факелом и, и всё это повторяется в новом куске реальности…. Повторяется и повторяется и….

- Ну что, полегчало? – участливо поинтересовался возникший рядом юноша с кудрями цвета спелой вишни.

- Нет ещё, - шмыгнула носом Гавриловна.

Юноша немного постоял рядом, с удовольствием созерцая героическую смерть неверного слуги, а потом смял картинку мановением хладной руки. На месте трагедии осталась чистенькая, хоть и немного покосившаяся скамейка, и слегка обуглившийся пятачок земли вокруг. Гавриловна обиженно поджала накрашенные губки и гордо потопала домой, хлюпая кефиром в порезанных сапогах. Ей и, правда, полегчало.

Охрим благожелательно помахал ей вслед и повернулся к месту множественного убиения. На девушку ему было глубоко наплевать, тем более что в последнее время она больше раздражала, чем развлекала, а вот Лейва откровенно жаль. Это чувство стало для Охрима необычным и не очень приятным, и, наверное, следовало просто забить на происшедшее и пускай покоятся с миром…. Или что там за чертой уготовлено для таких как они? А на старую клятву можно бы и наплевать! Но каков сюжет? Какая страсть! Нет, Охриму просто зверски захотелось посмотреть, как будут развиваться события, если выпустить этих пауков в одну банку. Точнее в одно пространство и время. Охрим улыбнулся, обнажив остренькие клычки и вернул Светлану с Лейвом из недалёкого прошлого. Лейв, застывший каменной глыбой над спящей девушкой, постоял ещё мгновение и рухнул на колени.

- Как же это больно-то было! – всхлипнул он. – За что, а?

- Ревность, друг мой недалёкий, - хохотнул Охрим, - обратная сторона любви. А если любит ведьма….

- Я её потерял, - Лейв понуро сгорбился на обожженной земле.

- Ты её и не находил. – Припечатал Охрим. – Но ещё можешь попытаться. Наверное…

- Как? – Лейв с надеждой заглянул в небесные глаза хозяина.

- Ты у меня спрашиваешь? – Охрим рассмеялся серебристым колокольцем, но вот только не весело было от этого смеха.

Лейв поёжился, Светлана застонала и сжалась, стайка воробьёв, занявшая освободившуюся от Гавриловны кифирную лужу, попадала замертво.

- Не надо так, - укорил неверный слуга. – Не знаешь, так и скажи.

Охрим развёл руками и воззрился на перепачканную в кефирной грязюке, просыпающуюся девушку.

- Представляешь, как она сейчас завизжит.

Лейв обречённо кивнул и сжался до мужичка. Охрим фыркнул и растворился в прозрачно- холодном воздухе.

Глава 18

Светланка проснулась, сладко потянулась и улыбнулась своему портрету на стене. А кому она ещё могла улыбнуться, проснувшись утром в своей сверхудобной постели? На портрете она была изображена в старинном шёлковом платье, вышитом, расшитом и украшенном всем, чем только можно. Её собранные в замысловатую причёску волосы венчала сверкающая диадема, а на коленях свернулся доверчивым клубочком котёнок.

Девушка довольно муркнула и соскочила с хрустящих от свежести экологически правильных простыней.

- Котенька мой, - позвала она и тихонько рассмеялась.

Котёнок на картине завозился, поднял головку и посмотрел на Свету белёсо-мёртвыми глазами. Из крошечной шейки, прямо на белый ковёр под картиной, потекла тоненькая струйка алой крови. Девушка на картине ухмыльнулась и протянула тонкий, инкрустированный рубинами кинжал Светлане. Девушка завизжала и… проснулась. Она сладко потянулась и улыбнулась своему портрету на стене. На портрете она была изображена в старинном шёлковом платье, вышитом, расшитом и украшенном всем, чем только можно. Её собранные в замысловатую причёску волосы венчала сверкающая диадема, а на коленях распластался мёртвый котёнок. Его в меру пушистая бело - голубая шёрстка, смешавшись с кровью, сбилась в игольчатые колтуны. Котёнок зевнул, обнажив чёрные гнилые клычки и обиженно мявкнул. Светлана растерянно посмотрела на кровавую лужу под портретом и взвыла:

- Опять в химчистку тащить? Да когда же я от тебя, скотина проклятая избавлюсь?

Девушка на портрете рассмеялась и скинула зверька с колен.

Котёнок упал в лужу и, извиваясь, пополз к Свете. Та завизжала от омерзения и проснулась. Сладко потянулась в своей удобной кровати и воззрилась на свой портрет на стене….

- Нет, хватит, - процедила она сквозь зубы и, крепко зажмурившись, попыталась проснуться ещё раз. Кто-то скользкий и липкий запрыгнул на кровать и нырнул под одеяло. Света взвизгнула, отпихивая липкий комок шерсти, но тот прильнул, увеличившись в размерах, и начал обволакивать, поглощать, заглатывать добычу. Девушка открыла глаза, но не увидела ничего кроме черноты. Она попыталась завизжать, но оказалось нечем. Ничего больше не было. И её тоже больше не было.

Света проснулась, немного полежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Нет, её прекрасной кроватью и не пахло. Пахло холодом, сыростью и неухоженным мужиком похмелившимся кефиром. Девушка попробовала потянуться, но руки упёрлись в нечто твёрдое и явно деревянное. Под драгоценный ноготок впилась заноза. «Похоронили – вспыхнуло в мозгу несчастной ведьмочки. – Заживо похоронили!» Девушка напряглась, собираясь с силушкой, и выпустила её целенаправленно вверх, чтобы пробить крышку и толщу земли.

К счастью для нашей галактики, удар принял на себя залётный астероид. Вечный странник вспыхнул и рассыпался дымным облачком, а планеты продолжили свой вечный марафон, не успев понять, куда девался незваный гость.

Лейва удар только слегка задел, но и этого хватило, чтобы он с воем закрутился на месте. Света вскочила и наконец разлепила глаза. Дико посмотрела на верещавшего мужичка, на дыру в озоне в которую со свистом втягивался мерзкий ультрафиолет что бы, несомненно, наброситься на её, Светочку и враз состарить…. Девушка взвизгнула и, собрав остатки силы, заделала дыру и рухнула без сил. Прямо под ноги Лейву.

Лейв немного постоял, бормоча молитвы всем известным ему богам, в призрачной надежде что ситуация разрулится без его, Лейва, участия. Но чуда не произошло и мужчина, тяжело вздохнув, взвалил девушку на плечо и угрюмо поплёлся по мокрой дорожке.

Светлана висела грязной тряпочкой на тощем плече врага и не могла даже пошевелится. Она не сомневалась, что её гибель только вопрос времени. Вот сейчас заберётся под какой-нибудь куст и… Ладно, если просто убьёт. Светлана ещё вчера почти смирилась со своей гибелью. А если? Девушка представила, как влажные ручонки шарят по её нежному телу, как слюнявые губы шлёпают по лицу, оставляя мерзкие следы...

- Не надо, - тихонько пискнула она, еле сдерживая подступившую тошноту.

- Что не надо, - буркнуло ей в задницу. Лейв попытался пристроить добычу поудобней, но всё равно ощущение было, как от тяжеленной ноги мамонта, которую долго рубили, а теперь ещё до пещеры тащить. А тело, что сгорело бессчетное количество раз, ещё не поверило в счастливое воскрешение, и болело лютой болью. Но больше всего болело сердце, или что там у такого как Лейв? Всё его существо рвалось к несправедливо обиженной Анечке. Объяснить, вымолить прощения, вернуть вчерашнее тепло. И пусть хоть убьёт! При мысли о смерти Лейв поёжился, после такого количества умираний за один календарный день желания погибнуть от руки почти любимой женщины у него резко поубавилось.