Юнитри. Третья Вселенная

А Лука, ничего не видя и не слыша, бежал в сторону своего сарая. К своему тайнику. К единственным безмолвным свидетелям его истинного «я» — к тихому гудению мельницы в его мыслях и зовущему молчанию Эхо-Фона.

Глава 7. Эва

Голографический проектор в центре гостиной мягко гудел. Эва сидела на идеально откалиброванном по эргономике диване и чувствовала себя так, будто находится в номере дорогого отеля, а не дома.

— Эва, входящий вызов от Алекса, — голос Алисы вернул её в реальность. — Приоритет: низкий. Принять?

— Принять, — мысленно ответила она через нейроимплант.

В воздухе материализовалось полупрозрачное лицо Алекса. Он был где-то в виртуальном клубе, за его спиной мерцали неоновые всполохи.

— Эв, привет! Мы тут собираемся на орбитальную вечеринку в Небосводе. Летим? Новый диджей, полный сенсорный иммерсив…

— Не могу, — прервала его Эва. — Семейный ужин. Раз в месяц. Протокол.

Алекс скривился.

— А, ну да, «социальное обязательство». Ну ладно. Удачи там с… роботами. — Его голограмма растворилась.

Не успела Эва перевести дух, как нейроимплант снова подал сигнал.

— Входящий вызов от Софии. Приоритет: низкий.

Появилось лицо подруги с безупречным VR-макияжем.

— Эва, милая! Ты где? Мы собираем потрясающую арт-инсталляцию в портале Онейрос, нужен твой вкус!

— Не могу, Соф, — повторила Эва. — Семейный ужин.

— Опять этот архаичный ритуал? — София фыркнула. — Что они тебе такого важного могут сообщить, чего нельзя передать через нейросеть?

— Не знаю, — честно ответила Эва. — Но сказали, что новость важная.

Она отключилась, чувствуя лёгкий укол раздражения. Все её друзья жили в режиме постоянного импровизационного досуга. Планы, особенно семейные,в их среде считались дурным тоном.

Эва подошла к стене, и жидкие панели разошлись, открывая гардеробную. Она провела рукой над стойкой с одеждой, останавливаясь на простом платье стального цвета — достаточно строго для семейной встречи. Надев его, она вышла из капсулы в стерильный коридор. Лифт, похожий на капсулу из матового металла, бесшумно доставил её в подземный гараж. Её персональный транспорт, обтекаемый чёрный аэромобиль, уже ждал с открытым люком. Она села в кресло, которое мягко обняло её контурами. Люк закрылся без единого звука. Аэромобиль плавно взмыл и влился в упорядоченный поток машин, скользящих по невидимым магнитным коридорам. За стеклом проплывали сияющие небаскры, их этажи терялись в облаках. Она смотрела на знакомый маршрут, и в груди шевельнулось смутное чувство, не то тревоги, не то предвкушения. Через пятнадцать минут аэромобиль так же бесшумно пристыковался к посадочной площадке на 180-м уровне башни Вершина. Люк открылся. Эва вышла на идеально чистую площадку. Перед ней возвышалась массивная дверь из полированного чёрного камня. Она подошла к панели вызова.

Эва нажала невидимую сенсорную панель. Раздался мягкий, мелодичный звук. Дверь не открылась сразу. Эва почувствовала лёгкое напряжение. Наконец, дверь бесшумно сдвинулась в сторону. В проёме никого не было. Система распознала её. Она переступила порог. Воздух внутри был прохладным и имел лёгкий, едва уловимый аромат, который она помнила с детства — смесь озона и незнакомого цветка. Перед ней открывалась огромная гостиная открытой планировки. Всё здесь было выдержано в оттенках серого, серебра и белого. Мебель — минималистичные блоки, казалось, парили в воздухе. На стенах плавно менялись абстрактные голографические полотна. Ни одной лишней детали, ни намёка на беспорядок. Эва на мгновение задержалась у входа, позволив себе погрузиться в это странное чувство. Она выросла в этих стенах, но после того, как ей в четырнадцать выделили личную капсулу, этот дом перестал быть «домом». Он стал местом визитов, архитектурным воплощением её родителей — безупречным, технологичным и бездушным. И всё же где-то глубоко внутри, под слоями привычки и рациональности, жила тень чего-то тёплого, что она не могла назвать по имени. Это была не ностальгия — скорее, смутная память клеток о времени, когда эти холодные стены были её единственной вселенной. Привычка быть здесь чужой была теперь сильнее привычки быть своей.

В гостиной на плавающем диване сидела её мать, Лиана. Она была воплощением холодной элегантности — в строгом платье графитового цвета, её светлые волосы убраны в безупречную гладкую причёску. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены. Она не поднялась навстречу дочери, лишь кивнула, и её губы на мгновение сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Эва. Ты пунктуальна, как всегда.

Из глубины квартиры вышел отец, Корнелий. В его облике царила та же безупречность — безукоризненный костюм, ни единой морщины на лице. Он остановился в нескольких шагах от Эвы, его взгляд был оценивающим, словно он проверял соответствие дочери неким параметрам.

— Приветствуем, — произнёс он ровным голосом.

Ни объятий, ни поцелуев в щёку. Воздух между ними оставался неподвижным и прохладным. Эва почувствовала, как привычная мышечная броня смыкается на её плечах. Она сделала шаг вперёд, и дверь за её спиной так же бесшумно закрылась, отсекая её от внешнего мира.

— Привет, — ответила она, и её собственный голос прозвучал неестественно ровно в этой гулкой тишине.

Они стояли так несколько секунд — три идеальные фигуры в идеальном интерьере, соединённые лишь формальностью родства и давящим бременем невысказанного.

Они молча переместились в столовую зону — продолжение той же безупречной гостиной. Посередине парил низкий стол-платформа из матового белого материала, вокруг него — три таких же парящих кресла-кокона.

Лиана плавным жестом указала на одно из них.

— Проходи, Эва. Мы предусмотрели твоё обычное место.

Эва опустилась в кресло. Оно мягко подстроилось под её форму, но осталось прохладным. Никаких намёков на личные предпочтения или уют.

Корнелий занял место напротив. Его поза была прямой и неподвижной.

— Мы уже инициировали подачу питания. Оптимальный набор нутриентов для вечернего приёма пищи.

Из потока бесшумно выехала платформа с тремя идентичными порциями нейтрального цвета в прозрачных колбах. Всё было чисто, технологично и совершенно безлико. Казалось, они собрались не для семейного ужина, а для деловой встречи с заранее утверждённым протоколом.

Лиана взяла свою колбу:

— Приступим. Нам есть что тебе сообщить.

Внезапно из соседней комнаты вышла женщина. Она была одета в простое платье светло-серого цвета, и её внешность казалась на удивление... обычной. Тёплые карие глаза, мягкие черты лица. Если бы не идеальная симметрия и лёгкая механическая плавность движений, её можно было бы принять за человека. Небольшой, аккуратный живот выдавал её назначение.

Эва замерла, не в силах отвести взгляд.

— Это... — начала она.

— Модель «Генезис-7», — голос Лианы прозвучал так же ровно, как если бы она сообщала погоду. — Позволь представить. Это наша... текущая репродуктивная инвестиция.

Женщина-бионик улыбнулась. Улыбка была безупречной, но в ней не было тепла.

— Приветствую, Эва. Меня зовут Ева. — Она потянула букву «е» в своём имени, подчеркивая схожесть их имён. Голос был приятным, почти музыкальным.

Эва непроизвольно встала и медленно подошла ближе.

— Здесь уже... месяцев пять? — прошептала она, глядя на округлившийся живот.

— Пять месяцев и две недели, — уточнил Корнелий. — Процесс идёт строго по графику.

— И вы... молчали всё это время? — Эва смотрела то на отца, то на мать.

— Не было значимого повода для информирования, — ответила Лиана. — Статистика успешности гестации стабильно высока.

— А сейчас? Что изменилось?

— Ты должна быть в курсе семейных событий, — сказала Лиана, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, напоминающего человеческую эмоцию, — ведь у тебя скоро появится брат или сестра.

Эва неосознанно протянула руку, желая прикоснуться к животу.

— Можно? — спросила она, глядя на бионик.

— Физический контакт разрешён протоколом, — ответила Ева-бионик.

Эва кончиками пальцев коснулась платья. Ткань была мягкой, а под ней угадывалась упругая, тёплая плоть. Кожа... она чувствовалась как настоящая. Это было одновременно потрясающе и жутко.

— Могу продемонстрировать процесс развития, — предложила Ева-бионик. — Визуализация разрешена на данном этапе.

Лиана сделала резкое движение рукой.

— Нет, спасибо, это не...

— Покажи, — тихо, но твёрдо попросила Эва.

И тут живот Евы-бионика... изменился. Платье и плоть стали полупрозрачными, как матовое стекло, открывая вид внутрь.

Эва застыла, забыв дышать.

Внутри, в стерильной, заполненной питательной жидкостью капсуле, плавал крошечный, полностью сформировавшийся человеческий эмбрион. Он был соединён сложной паутиной тончайших биомеханических трубочек и сенсоров, которые пульсировали мягким светом. Пальчики на руках были идеальными, миниатюрными. Глаза были закрыты. Он медленно поворачивался в своей искусственной утробе, и Эва увидела, как его крошечная грудная клетка поднимается и опускается в ритме, который задавала машина. Это было одновременно чудо инженерии и нечто глубоко противоестественное. Живое существо, выращенное, как цветок в гидропонике. Трепет и ужас сковали её. В горле встал ком.

— Эффективность на 97% выше естественного процесса, — холодно заговорил Корнелий. — Полный контроль над развитием. Никаких случайностей.

Эва молча вернулась к своему креслу, её руки дрожали. Она смотрела на безучастные лица родителей, на идеальный профиль бионика, и её пронзила острая, щемящая тоска по чему-то, чего она никогда не знала.

— Мама... — её голос дрогнул. — А ты не думала о том, что... раньше были женщины, которые решались рожать сами?

Стеклянная ложка, которую Лиана подносила ко рту, с лёгким звоном упала на стол. Звук был негромким, но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел. Лица матери побледнело. Корнелий резко, почти механически, повернул голову, уставившись на жену. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым, но в нём читалось нечто острое, настороженное.

— Это запретная и крайне нерациональная тема для обсуждения! — голос Лианы всегда такой ровный внезапно задрожал, прорываясь сквозь сжатые губы. Она смотрела не на дочь, а куда-то в пространство перед собой, словно видя призрак. — Такие практики вели к вырождению, болям, уродствам! Это был хаос!

— Но ведь они чувствовали... — не унималась Эва, загипнотизированная этой неожиданной реакцией. — Они могли... любить по-другому? Полнее?

— Довольно! — Лиана вскочила так резко, что её кресло откатилось назад. Её дыхание сбилось. Она отступила на шаг от стола, будто Эва была не дочерью, а источником заразы. — Твои... твои «симптомы» возвращаются. Тебе требуется коррекция. Немедленно прекрати этот разговор.

Она быстрыми, сбивчивыми шагами почти выбежала из гостиной.

Повисла тяжёлая тишина. Корнелий медленно перевёл взгляд на Эву. И положил свою капсулу с питательной смесью на стол. Звук был тихим, но в натянутой тишине прозвучал противно. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах плавала тень злости, к которой Эва не привыкла. Он смотрел на дверь, в которую скрылась Лиана.

— Эва, — произнес он, его голос был ровным, но лишённым всякой теплоты. — Это было крайне неуместно. Мы предоставили тебе информацию. Ты теперь в курсе. А сейчас у нас запланирован телемост с кластером Новый Шанхай. Прости.

Он отодвинулся от стола и вышел тем же бесшумным, размеренным шагом, не оглядываясь.

Эва осталась одна в огромной гостиной. На неё смотрела Ева-бионик с той же безмятежной, ничего не выражающей улыбкой. Голограмма брата или сестры мерцала в капсуле бионика. А в ушах звенел срыв материнского голоса и холодные слова отца.

***

Корнелий вошёл в спальню. Лиана стояла у панорамного окна, спиной к нему, но он видел её отражение в тёмном стекле. Она стояла неподвижно, одна рука лежала на животе, пальцы впивались в ткань платья.

— Она ничего не знает, — тихо сказал Корнелий, останавливаясь в нескольких шагах, достаточно далеко, чтобы не нарушать личное пространство жены, но достаточно близко, чтобы слова прозвучали весомо и неоспоримо.

— Она догадывается, — ответила Лиана, не оборачиваясь. Её голос в отражении стекла был приглушённым и полным усталой горечи. — Она чувствует. Это в крови. Её рыжие волосы... они всё выдают. Каждый день.

— Успокойся, — сказал он теперь, и в его голосе не было сочувствия, лишь холодная, практическая констатация. — Ничего не изменилось. Мы контролируем ситуацию. К тому же она с детства не помнит свои волосы. Каждый раз новые фильтры. Посмотри, она пришла блондинкой и ходит так уже последние 20 лет. Её следующая сессия коррекции запланирована на четверг. Процедура будет усилена.

Лиана резко обернулась. В её глазах, налитых слезами, которые она не позволяла себе пролить, плескалась настоящая, неконтролируемая паника.

— Контролируем? Корнелий, она задаёт вопросы! Те самые вопросы! Она смотрит на этого бионика, а видит... — она не договорила, сжав кулаки.

— Она будет приведена в норму, — холодно оборвал он. — Как и всё в этом мире. Диссонансы устраняются. Все без исключения. — Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался, бросив через плечо: — Приведи себя в порядок. Нас ждёт телемост с кластером Новый Шанхай. Твой рейтинг эффективности и без того вызывает вопросы.

Глава 8. Лука

Гул осуждения всё ещё стоял в ушах, как рой рассерженных ос. Лука бежал, не разбирая дороги, пока лёгкие не начали гореть, а в горле не появился привкус крови. Ноги сами понесли его прочь от площади, от огней, от этих разочарованных и злорадных лиц. Единственным якорем в этом море стыда и гнева сейчас была мельница. Она стояла на отшибе, у быстрой горной речушки, и её размеренный, неумолимый гул был единственным звуком, который мог заглушить хаос в его душе. Увидев её, он остановился, невольно оглядываясь и не понимая, как он здесь оказался. Медленно дошел до старого каменного устоя, прислонился спиной к мокрым от брызг брёвнам и закрыл глаза. Вода била в колесо с такой силой, что вибрация отдавалась в костях. Этот звук был единственным, что могло заглушить голоса, крики, смешки, тяжёлый взгляд отца.

Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Ночь стала совсем чёрной, только луна серебрила крутящиеся лопасти. Они вращались без устали, день и ночь. Вот она, настоящая сила. Не его жалкие попытки крутить педаль, а мощный, неиссякаемый поток.

«Вот что нужно, — лихорадочно думал он, впиваясь взглядом в крутящийся вал. — Прицепить прямо к валу… переделать передачу… медные провода спрятать в желобе…»

Схемы в голове складывались сами собой. В мире расчётов и механизмов всё было ясно, подчинено логике и не требовало мучительных объяснений.

Горячий гнев в груди понемногу остывал, сменяясь тяжёлым, свинцовым спокойствием. Отблески костров на площади давно погасли, и теперь его окружала только глубокая ночь, нарушаемая мерным шумом воды и скрипом мельничного колеса. Надо было возвращаться. Рано или поздно.

Он крался к сараю, прижимаясь к тени амбара, как вор. С опаской поглядывал на дом, но всё было тихо. С облегчением он отодвинул скрипучую дверь и шагнул в прохладный, пахнущий пылью и старым деревом полумрак.

И застыл на пороге.

На обрубке бревна, что служил ему табуреткой, спиной к двери сидел его отец.

Он сидел неподвижно, как изваяние. Его широкие плечи были опущены, а голова склонена. Он не оборачивался, не шевелился, словно ждал уже очень долго. В слабом свете, пробивающимся сквозь щели, его фигура казалась огромной и от этого ещё более гнетущей.

Лука почувствовал, как кровь отхлынула от лица. «Он нашёл. Он всё знает». Ледяная волна страха пробежала по спине. Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть звук.

— Отец?..

Тот не обернулся сразу. Медленно, очень медленно повернул голову. Глаза были красные. Не от гнева, от усталости и чего-то ещё, чему Лука не знал названия. Он смотрел на Луку с такой глубокой, безысходной печалью, что у того внутри всё оборвалось.

— Садись, — сказал он глухо.

Лука сел на край скамьи. В сарае пахло пылью, старым деревом и чем-то металлическим, его собственным страхом. Взгляд отца был прикован к чему-то в углу, и Лука невольно последовал за ним. К старой, переделанной прялке, к разбросанным медным проводам, к едва заметному глазу зазору в половицах, под которым скрывался его тайник.

«Он знает. Видел. И сейчас всё начнётся», — пронеслось в голове панической мыслью.

Тишина длилась мучительно долго. Наконец, отец медленно поднял на Луку глаза. Во взгляде не было ярости — лишь усталая, тяжёлая неизбежность.

— Объясни, — одно-единственное слово прозвучало как приговор.

Лука сглотнул. Что он мог объяснить? Что душит эта долина? Что каменные стены гор для него — не защита, а тюрьма? Что ему снятся машины, о которых он читал в запретных книгах? Или отец сейчас о другом? О том, почему он не выбрал Иру? О том, что он целыми днями пропадает в сарае? Вопрос был слишком общим, слишком страшным в своей неопределённости.

— Объясни что, отец? — сдавленно выдохнул он, чувствуя, как предательски дрожит его голос.

— Всё! — голос отца впервые сорвался, в нём прорвалась накопленная боль. — Объясни, что с тобой происходит! Почему ты отринул свой долг перед родом? Почему ты позоришь нашу семью, прячась в этом сарае с каким-то хламом, вместо того чтобы строить своё будущее?!

Лука молчал и старался не смотреть отцу в глаза.

Отец вдруг встал и подошёл к переделанной прялке. Провёл ладонью по медной обмотке, которую Лука так старательно прятал. Пальцы остановились на едва заметном зазоре между половицами.

Лука перестал дышать.

Отец присел на корточки. Одним движением откинул доски. Тайник открылся, как рана. Эхо-Фон лежал наверху, рядом книги, схемы, обгоревший кусок провода.

Тишина стала невыносимой.

— Вот, значит, чем ты занимаешься по ночам, — голос отца был тихим, но от этого ещё страшнее. — Вместо того чтобы быть с людьми. Своими.

Он взял Эхо-Фон в руки. Повернул. Посмотрел на потухший экран, будто пытаясь разглядеть в нём будущее.

— Я нашёл это вчера, — сказал он, не поднимая глаз. — Думал, может, ошибка. Может, ты просто играешься. Но сегодня… сегодня ты плюнул в лицо всей общине. И мне. Лие.

Он положил устройство обратно. Очень аккуратно. Как будто боялся, что оно взорвётся.

— Объясни мне, сын. Только честно. Почему тебе это нужно больше, чем мы все?

Он не дождался ответа и продолжил, сам отвечая на свой вопрос:

— Ты думаешь, там, за горами, они нашли ответ? Там нет ответов, Лука. Там люди добровольно вставили себе в головы камень, чтобы не чувствовать. Они променяли дождь на крыше, усталость в костях после честной работы и смех у костра — на вечную, удобную спячку в сияющих коробках. И ты хочешь этого?

Лука открыл рот, но слова застряли. Он сжал кулаки, и недавно полученный ожог на ладони вспыхнул болью, будто напоминая о цене. И тогда из Луки вырвалось то, что копилось месяцами, вытеснив весь страх.

— Я не могу жить по указке, отец! Не могу выбрать жену, как выбирают лошадь на ярмарке — по крепости зубов и ширине крупа. Я задыхаюсь, отец! Здесь! В этой долине! Мы сами живём, как в клетке! Мы боимся даже слова «электричество» произнести вслух, будто это проклятие! Мама рассказывала мне сказки про летающие города, про свет, который не от лучины, про машины, которые думают быстрее человека… Она хотела, чтобы я знал! Она умерла, а я… я не могу притворяться, что этого не было!

Отец резко встал. Лицо его побелело.

— Не смей прикрываться матерью.

— Я не прикрываюсь! — Лука тоже вскочил. Голос сорвался. — Она умерла, рожая Лию, потому что у нас нет нормальных лекарей! Потому что мы боимся знаний! А если бы у нас было хоть что-то из того, что за горами…

— Молчать! — рявкнул отец так, что Лука отшатнулся.

На мгновение в сарае повисла тишина, нарушаемая только далёким стрекотом сверчков.

Потом отец заговорил тише, почти шепотом, и от этого стало ещё страшнее.

— Ты думаешь, я не мечтал? Думаешь, я не смотрел на звёзды и не хотел понять, как они горят? Я хотел. Пока не понял цену. Твоя мать… твоя мать, — голос его дрогнул, — она тоже любила эти сказки. Но больше всех она любила нашу семью. Я её полюбил с первого взгляда на весеннем хороводе. Но прежде чем послать за ней сватов, я три года доказывал её отцу, что я — достойный человек, что мои руки и моя голова смогут её прокормить и защитить. Любовь — это цветок, сынок. Но чтобы он расцвёл, нужна почва. Почва из труда, ответственности и уважения к своему роду! А ты… ты хочешь сорвать цветок, не потрудившись даже копнуть землю!

Он тяжело дышал, глядя на сына.

— Я не смог, отец. Не смог выбрать жену без любви. Ира — прекрасная девушка. Но... это было бы ложью. По отношению к ней и к себе.

— Ложью? — отец ударил ладонью по столу, и мелкие инструменты подпрыгнули.

Он резко развернулся к раскрытому тайнику и ткнул пальцем в Эхо-Фон, лежащий сверху.

— А это что? Вот это твоя правда? Этот кусок мёртвого железа дороже живых людей?

Он схватил устройство, поднёс к самому лицу Луки, будто хотел заставить его вдохнуть холод металла.

— Ты думаешь, я не вижу, куда ты пропадаешь по ночам? Не знаю, с кем ты водишь дружбу? Ты приносишь в наш дом тень, сынок. Тень, от которой мы все когда-нибудь можем сгинуть!

— Я не приношу беды! Я ищу… знание! — выпалил Лука, и голос его сорвался на хрип. — Мы живём, как слепые котята, боясь даже посмотреть за горы!

Он вскинул глаза на отца.

— Мама… она же сама мне рассказывала! Ночами, когда я болел, шептала про звёзды, которые когда-то были ближе, про свет, который не гаснет… Она хотела, чтобы я знал! Она верила, что я… что я продолжу! Это было последнее, что у меня от неё осталось — её голос в голове. И ты хочешь, чтобы я его тоже предал?

Отец замер. Он сделал шаг вперёд, но ноги будто не слушались. Голос упал до шёпота, дрожащего и рваного:

— Не смей…

Он сглотнул, и в горле что-то хрустнуло.

— Не смей говорить, что она хотела этого. Я держал её, когда она умирала. Она не о звёздах шептала в конце. Она шептала твоё имя. И Милы. И Лии, которую ещё не родила. Она просила только одного — чтобы вы жили. Вместе. Здесь. А ты… ты берёшь её последние слова и превращаешь их в своё оправдание, чтобы бросить все, что нам дорого.

Он отвернулся, будто не мог больше смотреть на сына.

— Она бы меня поняла! — крикнул Лука, и слёзы наконец вырвались наружу, жгучие и горькие.

— Она бы не поняла тебя, Лука. Она бы просто снова умерла. От стыда.

Стало тихо. Отец подошёл вплотную к Луке. Глаза в глаза.

— Ты хочешь знаний? Вот тебе знание: когда ты один против всех, ты проигрываешь. Всегда. И платишь не только ты. Платят все, кого ты любишь.

В этот момент за дверью сарая послышался тихий шорох. Лука обернулся, и сердце оборвалось. В дверном проёме, прижимая к груди старое одеяло, стояла Лия. Её огромные глаза блестели от слёз. Она всё слышала.

— Лия… — прошептал Лука.

Девочка шагнула вперёд. Её голосок дрожал:

— Братик… ты уйдёшь? Как мама?

Отец замер. Потом быстро подошел, опустился на колени перед дочерью и обнял её. Лия уткнулась ему в грудь и заплакала беззвучно, только плечики вздрагивали.

— Никто никуда не уйдёт, — сказал отец твёрдо. Но в голосе уже не было силы, только боль. Он поднял глаза на Луку. — Завтра на рассвете ты разберёшь всё это. Спалишь. И пойдёшь к Ире. Извинишься. И попросишь её руки. Как подобает мужчине. Или… — он сделал паузу, и в этой паузе была вся тяжесть мира, — или ты больше не мой сын. И не ступай в этот дом.

Он взял Лию на руки и вышел. Дверь осталась открытой. Лунный свет падал прямо на раскрытый тайник.

Лука остался один. Он стоял посреди сарая, а в голове крутилась одна мысль: