Юнитри. Третья Вселенная

Елена Наний

#Живая. Третья Вселенная

Глава 1. Мир Эвы

Эва шагнула в зал, где огни пульсировали в такт нейроимпульсам города. Музыка била в грудь, бас отдавался в костях. Толпа двигалась вокруг: тела в сверкающих нарядах, смех, звон бокалов. Воздух был стерилен, с легкими нотами синтетического шампанского и жасмина. Её платье — струящийся смарт-шелк, переливающийся от алого к звёздному серебру, — цепляло взгляды. Она чувствовала себя центром мира, отточенной и идеальной. Эва откинула волосы, активировав легкий аромат ночного цветка, и нырнула в толпу.

Алекс вынырнул из хаоса тел, его костюм из нанонитей сверкал, как жидкий металл.

— Эва! Я только что закрыл сделку с орбитальной станцией Зенит. Полный контроль над их логистикой. Они даже не поняли, что отдали ключевой актив.

Он обнял её, касание было четко выверенным по силе и продолжительности. Эва автоматически улыбнулась.

— Поздравляю, Алекс. Ты как всегда на гребне волны.

— Это и есть жизнь, дорогая. Создавать реальность, а не плыть по течению.

София подплыла следом, её платье струилось золотыми искрами, проецирующими сложные геометрические паттерны.

— Эва, превосходно! Мой новый аватар только что прошёл стресс-тест в трёх симуляциях одновременно. Я могу присутствовать на всех важных встречах квартала, не двигаясь с места. А твой проект? Я слышала, у «Сферы» прорыв?

Эва сделала глоток из бокала, который ей тут же подал бармен-автомат.

— На стадии оптимизации. Нейросеть требует калибровки под новые паттерны сна. Иногда кажется, будто с ней... что-то происходит.

Они втроём прошли к бару, где искрящиеся «космические коктейли» мерцали, как далекие туманности.

Алекс поднял бокал, его голос прозвучал как ритуал.

— За нас! За тех, кто формирует реальность. За чистый разум!

— За чистый разум! — повторила София, и их бокалы коснулись с тихим звоном.

Эва присоединилась к тосту, но в висках вдруг слабо запульсировало. Странное ощущение. Она мысленно проверила статус импланта — все показатели в норме.

— Я на днях обновила пакет «Осознанность-Плюс», — делилась София, ловя восхищенный взгляд прохожего. — Теперь мои медитативные сессии длятся на 17 % дольше без потери концентрации. Полное отрешение от хаоса. Никаких лишних вибраций.

— Вершина развития, — кивнул Алекс. — Вспомните тех, кто внизу. Эти Корни, или как они там... общины. Слышал, они до сих пор едят пищу, выращенную в грунте, и верят, что живые эмоции важнее эффективности.

Он произнес это с легкой насмешкой, как будто говорил о доисторических животных.

София фыркнула:

— Ужас. Представляешь, делиться едой? Жить в толпе? У них нет даже базовых нейрофильтров. Они, наверное, чувствуют весь этот... эмоциональный смог.

И тут Эва почувствовала это снова. Тёплая волна подкатила к горлу, сжала его. Не боль, а нечто неуместное, смутное.

«Что со мной? — мелькнула мысль. — Пропустила утренние витамины? Сбой иммунной системы?»

— Ты так притихла, Эва, — Алекс повернулся к ней, и его идеально выверенная улыбка вдруг показалась ей натянутой, как маска.

Каждая мышца на его лице двигалась с таким расчетливым совершенством, что сегодня у Эвы это вызывало странное раздражение. Ей вдруг показалось, что она видит не лицо, а дорогую, анимированную маску, и ей стало не по себе.

— Наш разговор о Корнях тебя утомил? Не волнуйся, их примитивный мир нам не грозит.

Его слова, обычно такие привычные, прозвучали резко и фальшиво. Внутри что-то ёкнуло, и Эва почувствовала, как пространство вокруг сжимается, становясь тесным.

— Нет, все в порядке, — она заставила себя улыбнуться, отводя взгляд. — Просто... обдумываю новые параметры для «Сферы».

— О, «Сфера»! — София перехватила инициативу, в её глазах сверкнул азарт.

Её оживленная мимика, которую Эва всегда считала признаком энергии, теперь казалась суетливой и раздражающей. Каждое движение бровей, каждый изгиб губ — все это выглядело неестественным и нарочитым.

— Знаешь, я просчитала твой последний протокол. Если заложить поправку на дельта-волны, эффективность возрастет на...

Эва перестала слушать. Голос Софии превратился в назойливый гул. Она смотрела на своих друзей и с растущим недоумением ловила себя на мысли: Почему их лица, их слова... стали меня так раздражать? Раньше она восхищалась их безупречностью. Теперь она напоминала слаженную работу дорогих андроидов, и Эве до тошноты захотелось услышать в их голосах сбой, живой хрип, хоть что-то человеческое.

Внезапно её охватила легкая дрожь. Она попыталась это скрыть, сжав бокал так, что тонкий ободок впился в ладонь, а костяшки пальцев побелели.

Алекс заметил первым. Его насмешливый интерес сменился настороженным изучением.

— Эва, с тобой всё хорошо? Твой био-ритм показывает легкую... нестабильность.

София тут же отступила на полшага, её взгляд стал клинически-холодным.

— Действительно. У тебя микросудорога кисти. И расширение зрачков. Ты проводила сегодня дезинтоксикацию? Принимала стабилизаторы?

— Я... я просто устала, — попыталась отшутиться Эва, но ее голос прозвучал слабо и сбивчиво. Она видела, как их лица замыкаются. Никакого сочувствия, только стремительно нарастающая дистанция.

— Эмоциональная лабильность, — констатировал Алекс, и в его тоне прозвучала легкая брезгливость. — Первичный симптом. Я читал. Это может быть заразно для нейронных контуров.

— Тебе немедленно нужно пройти диагностику, — сказала София, и ее рука, обычно готовая к легкому, формальному касанию, осталась прижатой к боку. — И, пожалуйста, сохраняй дистанцию. До выяснения причин. Мы не можем рисковать своими профилями.

Они смотрели на нее не как на друга, попавшего в беду, а как на источник потенциальной инфекции. Болезни, которая вызывает эти странные, неуместные, дикие эмоции.

Эва почувствовала, как жар стыда и обиды ударил ей в лицо. Это было новое, огненное и живое чувство, такое яркое на фоне их стерильного безразличия.

— Да, конечно, — прошептала она. — Я... я сейчас же уйду.

Ее пальцы нашли невидимую кнопку браслета на запястье, спасительный выход.

Зал мигнул и растворился. Музыка, смех, сияющие, равнодушные лица — всё исчезло. Она стояла одна в своей капсуле, в гулкой тишине, нарушаемой лишь мягким гулом вентиляции. Стены из жидкого стекла пульсировали равнодушным светом.

Она опустилась на край гладкой, залитой мягким светом платформы, встроенной в стену. Это была не кровать в привычном смысле, а идеально эргономичная поверхность для отдыха, лишённая каких-либо выдающихся деталей или мягкости, словно её отлили из цельного куска тёплого, матового полимера. В горле все еще стоял тот странный комок, а в ушах звенели их холодные голоса.

«Болезнь?» — промелькнула мысль, четкая и безэмоциональная.

Протокол требовал действий. Эва сделала глубокий вдох, стабилизируя сердечный ритм.

— Алиса, — ее голос прозвучал ровно, без дрожи.

— Слушаю, Эва.

— Зафиксируй симптом: спонтанная мышечная дрожь, тахикардия, нарушение когнитивных функций в социальном взаимодействии. Запиши меня на полную диагностику в ближайший медицинский хаб. Приоритет — высокий.

Холодная логика взяла верх. Всё имело объяснение. Сбой в биохимии. Дисбаланс нейромедиаторов. Всё поправимо. Всегда поправимо.

Глава 2. Мир Луки

Первый луч солнца, золотой и острый, как серп, пробился сквозь щель в ставне и упал Луке на веко. Он проснулся не сразу, а постепенно, как просыпается предгорье. Сначала — далекий крик петуха, потом — запах влажной земли, доносившийся с полей, и густой, сладковатый дымок от печки. Сквозь сон он услышал, как на кухне звякнул чугунок — Мила уже начала готовить. Лука тихо, почти по-кошачьи, соскользнул с кровати, стараясь не разбудить младшую сестренку Лию, сладко сопевшую в одеяле.

Ему нравился этот утренний ритуал — успеть сделать глоток свежести у ручья, пока сестра не засыпала его поручениями. На верёвке, натянутой у стены сеней, сушилось грубое льняное полотенце. Он сдернул его и, уже зная, что сделает дальше, быстрыми шагами направился по тропинке, спускавшейся к лесному ручью.

Вода в заводи под старой ольхой была ледяной, обжигающей. Он скинул рубаху и брюки на помятую траву и шагнул в воду, усилием воли заставляя себя не останавливаться. Мурашки побежали по коже, дыхание перехватило, но через мгновение тело привыкло, и его охватила бодрая, ясная свежесть. Он с наслаждением окунулся с головой, смывая остатки сна, и вышел на берег, торопливо вытираясь жестковатым полотном. Воздух обжигал легкие прохладой и пах остывшей за ночь полынью, мокрым камнем и дымом. Туман стелился по подножиям гор, чьи темные силуэты упирались в светлеющее небо. Лука глубоко вдохнул, чувствуя, как ранее утро наполняет его силой и спокойствием.

Вернувшись в дом, он провёл ладонью по мокрым волосам, сбивая ледяные капли. В тёплых, пахнущих дымом и сушёными травами сенях, он, не глядя, на ощупь нашёл веревку и перекинул через неё грубое льняное полотенце. оно должно было просохнуть к вечеру. И только потом, приоткрыв дубовую дверь, украшенную резным орнаментом, он заглянул в горницу.

Там уже Мила, повязав платок, ловко орудовала устьем печи, куда уже был поставлен горшок с будущей кашей. Её лицо, румяное от жара, было сосредоточено; губы беззвучно шевелились, повторяя заученные с детства слова — родовой заговор на добрый хлеб, который их мать когда-то научила её читать над горшком.

— А, соня, явился, — бросила она ему, не отрываясь от дела. — Догадался хоть дров подбросить, или опять бежать придется?

— Соня вон на моей кровати дрыхнет, — усмехнулся Лука, кивая в сторону приоткрытой двери в соседнее помещение. — Опять ночью прибежала, испугалась, видно, чего-то. Пришлось ей сказку рассказывать, пока обратно не уснула.

Мила на мгновение оторвалась от печи, и в её глазах мелькнуло привычное, слегка уставшее тепло.

— Значит, это ты там за стенкой ворчал, как медведь в берлоге? А я думала, кто из твоей комнаты бормочет. — Она снова повернулась к огню. — Только дрова теперь всё равно неси. И Лию разбуди, пора.

— Уже бегу, главная, — рассмеялся Лука, зная, что сестра никогда не сердится по-настоящему. Она была сердцем и руками их дома после того, как их мама умерла, родив Лию. Мила не просто приняла эту роль — она вжилась в неё, как корень в землю. Её мир был здесь, в этих стенах, в ритме общины, и её это совершенно устраивало.

— Спасибо, что ты у нас есть, — тихо сказал он, наливая воду в кружку.

Мила на мгновение оторвалась от печи и посмотрела на него с теплой укоризной.

— Мечтатель. Вместо пустых слов лучше зерна в кормушку курам насыпь. И проверь, не развязалась ли у козла Вениамина веревка. Помнишь, в прошлый раз чуть весь огород не вспахал своими рогами?

— Помню, — рассмеялся Лука. — Сейчас всё сделаю, командир!

***

Позже, на поле у подножия горы, он помогал отцу укреплять склон, чтобы талые воды не размывали грунт перед выходом в степь. Работа шла споро, в такт их движениям.

— Крепко тут надо, сынок, — говорил отец, вбивая колышек. — Основа — она всему голова. Дом без фундамента развалится. Как и человек без корней.

Лука кивал, его руки на мгновение опережали мысль, привычно повторяя отработанные движения. Но вдруг его лопата замерла на полпути, вонзившись в пласт дёрна.

— А что, если корни могут быть не только в земле, отец? — осторожно спросил Лука, переворачивая тяжелый пласт дерна.

— Это как?

— Вот в старых книгах пишут... что люди знаниями дорожили, как мы хлебом. Строили не дома, а целые... э-э... летающие города.

Отец нахмурился, вытирая пот со лба.

— Книги... Это от Седого?

Он имел в виду того мужчину, что жил на краю леса, у самого перевала, и тайком торговал «запрещенкой» — древними схемами, обломками механизмов и потрёпанными фолиантами. Старейшины знали, но не трогали его. Они давно считали его такой же частью здешних мест, как болотный огонёк или крик ночной птицы — странной, но неотъемлемой. Да и отцы их помнили старый долг перед его родом, альбиносов-хранителей. Стереть с лица земли последнего из них значило бы предать память предков и нарушить хрупкое равновесие, что держалось на немых клятвах.

— Осторожнее с этим, Лука. Не всякое знание — полезно. Летающие города... Может, они и летали, да только к добру ли? С неба упасть — больнее, чем с телеги. Мы держимся земли. Она нас и кормит, и защищает.

Лука кивнул, но мыслями был уже далеко.

***

Вечером, когда община собралась у костра, он сидел, обняв свою младшую сестрёнку Лию. В её спутанных от беготни волосах застряли травинки, а маленькая ладонь доверчиво сжимала край его рубахи. В полутьме он видел, как огонь костра отражается в широко раскрытых, заворожённых пламенем глазах сестры.

У них с ней был свой ритуал. Каждый раз, глядя на огонь, Лия находила в языках пламени диковинных зверей и сказочные замки, а Лука должен был угадать, на что она смотрит в этот миг.

— Вон там, видишь? — её сонный пальчик ткнул в сторону костра. — Птица... золотая…

— Птица-Феникс, — тут же отозвался Лука, следуя за полётом её фантазии. — Летит за тридевять земель.

— Угу, — довольно прошептала она, прижимаясь к нему ещё сильнее.

И в эти мгновения Луке нравилось быть старшим братом. Нравилось до спазма в горле. У него самого никогда не было такого брата — того, на кого можно равняться, чью спину чувствовать за своей. Он был первым и единственным после отца мужчиной в их доме. И эта мысль — что он опора, что его руки и его решения означают для Милы возможность вздохнуть, а для Лии — сладко спать, — была и тяжким грузом, и самой большой его гордостью. Сидя у огня с сестрой на коленях, он чувствовал вес этой ответственности на своих плечах. И этот вес был тёплым и живым.

Как только огни в окнах стали гаснуть, он, сделав вид, что пошел к колодцу, свернул за амбар и бесшумно растворился в вечерних сумерках.

Дорога к Седому была не из легких. Нужно было идти по краю перевала, где темнело быстрее, минуя дозорных у мельницы. Лука пригнулся, затаив дыхание, когда мимо прошёл кто-то из соседей с факелом. Сердце колотилось где-то в горле. Ему почудился шорох сзади, он обернулся, застыв в напряжении, но кроме шевелящихся веток кустарника ничего не увидел.

«Показалось», — облегченно выдохнул он и двинулся дальше.

Жилище Седого — низкая, вросшая в холм землянка — встретило его могильной тишиной. Дверь отворил сам хозяин, мужчина лет сорока, с молочно-белыми волосами, собранными в кожаный шнур, и бледными, почти прозрачными глазами.

— Тихо, путник, — его голос был глуховатым, без эмоций. — Проходи. Показывай.

Лука молча протянул узел с припасами. Седой бегло оценил содержимое и кивком указал на груду хлама в углу.

— Бери что договорились. И уходи.

В землянке Седого царил полумрак, пахло пылью, сушеными травами и металлом. Пока Лука перебирал груду хлама, он не мог удержаться от вопросов.

— А это что? — показал он на странный предмет с проводами.

— Генератор аурических полей. Сломан. Без блока питания — груда металлолома.

— А это?

— Нейросенсор для чтения мозговых импульсов. Тоже нерабочий. — Он покачал головой. — Интересно, конечно, парень. Ты ищешь что-то, но не понимаешь, что.

Лука наконец нашёл то, за чем пришёл — плоский прямоугольник.

— А это что? Расскажи подробнее. И я сразу уйду.

— Эхо-Фон, — Седой бросил на устройство беглый взгляд. — Средство связи. Из прошлых веков. Ещё до Великого Разлома люди хотели, чтобы расстояния не имели значения. В основе — редкий металл, открытый в те годы. Говорили, он может резонировать не с сетью, а с самой тканью пространства.

Он усмехнулся:.

— Сломан, конечно. Инструкции нет. Да они и не нужны — без изначальной сети-основы, которую уничтожили во время Великого Разлома, это просто кусок мёртвого металла и застывшего силиката.

— Зачем ты тогда хранишь его и вообще всё это? — не унимался Лука.

— Зачем? — Седой усмехнулся, и в его бледных глазах мелькнул азарт.

— Чтобы помнить. Чтобы знать, что мы не всегда жили в хижинах без света и не всегда боялись собственной тени. Мои предки были оттуда, из-за гор. Они служили Хранителями Знаний, когда мир рухнул. Мы, альбиносы, — последние из того поколения. Наша кожа не выносит нового солнца, а память — не выносит забвения. Мы передаём из поколения в поколение то, что осталось. Чтобы кто-то однажды смог всё это собрать воедино.

Лука посмотрел на него с надеждой.

— И даже не мечтай, — отрезал Седой, словно прочитав его мысли. — Тебе ещё далеко до подвигов.

Он внимательно посмотрел на Луку:

— Возможно, этот сломанный фонарь — всего лишь безделушка. А возможно — семя. Но семя прорастает только в подходящей почве. Подумай, парень, готова ли твоя душа стать почвой? Или ты, как все, просто боишься темноты, в которой он когда-то светил?

— Странные речи у тебя. Но все равно спасибо! — Лука, сжимая в кармане холодный, плоский предмет с потускневшим экраном — тот самый Эхо-Фон, — поспешно ретировался.

***

Радость находки переполняла его. Но едва он вышел на тропу, ведущую обратно к долине, из тени старой сосны вышел Торин. Он стоял, скрестив руки на груди. Его губы были плотно сжаты, а во взгляде, которым он окинул Луку, плескалась такая неприкрытая ненависть и презрение, что, казалось, воздух вокруг них стал ядовитым.

— Ну что, книгочей? Наносил визит этому белому ворону? — Торин плюнул под ноги. — Я так и знал. Ты таскаешь эту гниль в наш дом. В наш мир.

Лука сглотнул, чувствуя, как находка в кармане тяжелеет, будто наливается свинцом.

— Отвянь, Торин. Это не твоё дело.

— Не моё дело? — Торин шагнул вперёд, его широкое лицо, обычно спокойное, сейчас искажала злая усмешка. — Когда ты принесёшь в селение мор или наведёшь на нас гнев старейшин своим колдовством — это будет дело всех! Ты думаешь, я не вижу, как ты носишься со своими побрякушками? Настоящий мужчина кормит семью, а не гоняется за непонятным мусором. Ты — слабак. И я не позволю тебе тянуть нас всех на дно.

— А ты своей дурью нам всем здесь дышать не даёшь! — выпалил Лука, и давно копившаяся злость прорвалась наружу. Его бесила в Торине эта уверенность в своей абсолютной правоте, это стадное чувство, которое не оставляло места ни для малейшего сомнения. — Мир не вертится вокруг твоёго поля! Есть нечто большее!

— Большее? — Торин фыркнул. — Ну так покажи, что ты там принёс от этого белого чёрта. Покажи своё «большое» сокровище!

Он сделал резкий выпад, пытаясь выхватить сверток из рук Луки. Тот отпрянул, но Торин был сильнее и проворнее. Он схватил Луку за запястье и с силой сдавил.

— Дай сюда!

Завязалась молчаливая, яростная борьба. Они сцепились, сбивая с ног друг друга, пыль поднималась столбом. Лука, хоть и уступал в силе, отчаянно сопротивлялся, пытаясь прикрыть карман. Удар Торина пришёлся ему по ребру, вырвав из груди хриплый выдох. В ответ Лука, собрав все силы, толкнул его в грудь, заставив отступить.

Внезапно с тропы, ведущей к селению, донесся отдаленный, но четкий звук — металлический звон подвески на поясе и приглушённые голоса. Патруль.

Как по команде, Торин и Лука разом замолкли, их ссора мгновенно показалась им детской и нелепой. Гнев сменился леденящим страхом. Попасться на ночной потасовке — это не просто стыд, это вызов на совет старейшин, долгие разбирательства и суровое наказание для обоих.

Торин, забыв о своей ярости, резко дёрнул Луку за рукав, и они, пригнувшись, шмыгнули в густые заросли папоротника у края оврага. Земля была влажной и холодной. Они упали на колени, затаив дыхание. Сердца колотились так громко, что Луке казалось, их слышно за версту.

Шаги приблизились. Двоё мужчин из патруля остановились буквально в паре метров от их укрытия.

— ...ничего не видно, — проговорил один. — Наверное, зверь какой.

— Или ветер, — ответил второй. — Идём дальше, скоро смена.

Они постояли ещё мгновение, и шаги стали удаляться.

Лука и Торин не двигались, пока звуки не растворились в ночи полностью. Они сидели неподвижно и дышали, стараясь делать это бесшумно. Вражда уступила место первобытному инстинкту — не быть пойманными.

— Ублюдки... — прошипел Торин, но уже без прежней злобы, скорее с облегчением. Он повернул голову к Луке, его лицо в полосах лунного света, пробивающегося сквозь листву, было бледным. — Ты... ты этого добиваешься? Чтобы нас обоих на исправительные работы отправили из-за твоего хлама?

— Я ничего не добиваюсь, — так же тихо, сквозь зубы, ответил Лука, чувствуя, как дрожь от адреналина проходит. — Ты первый полез.

— А ты первый пошел к этому... белоглазому! — Торин оглянулся, боясь, что его шипение кто-то услышит. — Они тебя накроют с этим добром, и тебя изгонят. Понимаешь? Изгонят! И твоему отцу, и Миле, и Лие позор на всю жизнь.

— А ты что, мой хранитель? — Лука сжал в кармане Эхо-Фон. — Следи за собой.

Поблизости опять послышались шаги. Они помолчали, прислушиваясь к ночи. Было ясно, что продолжать драку сейчас — чистое безумие.

— Хватит, — Торин с силой выдохнул. — Кончай с этим. Слышишь? Кончай. Иначе в следующий раз я не стану прятаться. Я сам приведу к тебе патруль и всё им покажу.

Он отполз глубже в кусты и, не сказав больше ни слова, бесшумно исчез в темноте, как тень.

***

Лука крался к старому сараю, прижимаясь к тени от дома. Дубовая дверь скрипнула своим привычным, жалобным скрипом, но этот звук никем не был услышан. Внутри пахло старым деревом, сушеными яблоками и пылью. Лунный свет, пробивавшийся через щели в стенах, выхватывал из мрака знакомые очертания: горы душистого сена, старый, сломанный плуг, висящие на крюках упряжки и глиняные крынки для молока.

Это место было его крепостью. Пройдя в самый дальний угол, за грудой пустых мешков, Лука отодвинул несколько половиц, которые были подогнаны так искусно, что ничей глаз не заметил бы щели. Под ними зияла небольшая ниша, выкопанная им же года два назад. Его тайное хранилище.

Здесь, в прохладной земле, лежали его сокровища. Несколько книг в пластиковых обложках с глянцевыми страницами, на которых замерли диковинные машины и карты неведомых городов. Пара странных металлических предметов с кнопками и экранчиками, давно потухшими. И маленькая, исписанная мелким почерком тетрадь — его собственные заметки и догадки обо всем этом.

Именно сюда он и принёс новый артефакт. Аккуратно положив его рядом с книгами, Лука зажёг самодельный светильник — фитиль, плавающий в плошке с маслом. Оранжевый свет заплясал на стенах, оживляя тени.

Сейчас, в сарае, Лука смотрел на «сломанный фонарь». Устройство лежало на его ладони, неестественно тяжёлое для своего размера. Его корпус был выточен из матового, тёмного металла, который даже под слоем пыли и царапин отливал тусклым, глубоким блеском. Это был сплав, рождённый в недрах забытой науки, на ощупь всегда прохладный, словно вобравший в себя холод межзвёздной пустоты.

Экран, занимавший большую часть лицевой панели, был сделан не из стекла. Это был отполированный до гладкости силикат.

Лука водил пальцами по этой идеально гладкой, холодной поверхности, пытаясь нащупать хоть что-то — невидимый стык, скрытую область. В памяти всплывали обрывки из книг Седого: схемы со странными значками, похожими на солнце и молнии, и подписи: «резонансный контур», «пьезоматрица». Он читал и знал такие слова, как «батарейка» или «зарядка», но никогда не видел их. Для него они были понятны, как «вместилище силы» или «сердце» устройства.

— Где-то здесь должно было быть место, куда предки подводили то самое волшебное электричество — невидимую энергию, что заставляла их машины дышать светом, — тихо произнёс себе под нос Лука.