Современники и классики. Выпуск 1. День в твоих ладонях

Выбраться из Орешка помог частный четырёхместный катер. Одно, переднее, место занимал хозяин катера, ведший его. На скамье сзади было ещё четыре места. Два из них заняли Борис с женой. Ещё два были свободны. Воронёная сталь воды понеслась, сверкая, очень близко перед глазами. Почему-то пришли в голову слова Гребенщикова[1]: «Серебро Господа моего». Берег был очень близко, когда раздался… взрыв.

Только потом Борис прочитал, что именно это место считалось самым опасным, когда защитники Орешка переправлялись из крепости в посёлок Морозова и обратно. Если примерно до середины пути из Орешка на не занятый врагом берег от обстрела немцами из Шлиссельбурга заслоняла крепость, то на этом участке стены уже не служили защитой: каждый был у фашистов как на ладони. Пирсом, к которому приставали лодки, служила баржа у берега. Но доплыть до неё живым было непросто.

Когда Борис, перенёсшись в начало сороковых годов двадцатого века, ощутил взрыв, он ничего этого не знал. А вслед за взрывом Крестовский неожиданно узрел: серебряное зеркало воды родило… идущего по водам Христа из Евангелия того же апостола Иоанна, который написал Откровение. (У Иоанна Иисус шёл по Галилейскому морю, спасая тонущего Петра.) Рядом же с собой на двух до того не занятых местах скамьи катера Борис увидел… молодого отца в гимнастёрке, такого, каким он смотрел с фотографий военной поры в семейном альбоме, и… апостола Иоанна. Иоанн был похож на образ с иконы «Благое молчание», где замыкал уста рукой – в знак смирения перед Тайной. Но сейчас апостол этого не делал. Он говорил, всем своим обликом призывая слушать и… видеть. В голове Крестовского мелькнули ахматовское о павших ленинградцах «Для Бога мёртвых нет» и строфа из услышанной утром по радио песни:

Знаю, знаю – гремит канонадаТам, где мы проходили с тобой;Под разрывы немецких снарядовНаша молодость вышла на бой.

И, как в Евангелии ученикам-апостолам, плывущим в Галилейском море в лодке во время бури, Христос сказал Борису, его отцу и апостолу Иоанну: «Азъ есмь, это Я; не бойтесь». И прибавил, обращаясь уже только к Борису: «Я Бог отца твоего», как когда-то перед словами «Азъ есмь Сущий» обратился к Моисею в Синайской пустыне Бог из горящего, но не сгорающего тернового куста, неопалимой купины… Затем лодка пристала к берегу. Только теперь это была не лодка. Это был катер, уткнувшийся в пирс.

Детали того, как выходил на берег, Крестовский не помнил. Ему рассказала жена. Оказывается, Борис впал в какое-то сомнамбулическое состояние, еле держался на ногах. Снимать его с катера помогал капитан судна, которое доставило их в Орешек. Теперь оно служило пирсом, куда причалил катер. Взрыв снаряда, убивавшего в этом месте людей, слышал только Крестовский. Он один видел и Христа, и собственного отца, и апостола Иоанна.

Но он видел и ещё кое-что. Прошло лишь мгновение, пока катер причалил к берегу. Но за одно мгновение Борис успел пережить явление целой вселенной. Крестовский твёрдо знал, что вселенную показал ему Иоанн. Это была вселенная Петербурга.

Сначала перед Борисом предстал царь Пётр у пылающих стен только что отбитого у шведов Орешка. Царь зачем-то смотрел в сторону Ладожского озера в подзорную трубу (глубже в истоки – пронеслось в сознании Крестовского). А затем Пётр Великий явился в самом Петербурге, на невских берегах. Он созерцал в окно своего дворца очередное наводнение, несущее его детищу хаос разрушения, и всё равно продолжал возведение города – ценой жизни тьмы работных людей, изнемогающих от холода и недоедания, непосильного и опасного труда.

Борис увидел циклон, идущий по Балтийскому морю – с запада на восток – к устью Невы и затем по реке в сторону Орешка и Ладоги. Он узрел: кольцеобразный циклон сжимает в тиски и поворачивает воды реки вспять – в Ладожское озеро, – затопляя невские берега и неся им неисчислимые страдания. Крестовский увидел, как русский простор Невы входит в западные по формам петербургские роскошные дворцы и храмы, в которых идут службы по восточному обряду, и как Запад оковами своих форм пытается зажать русскую красоту петербургского места в кольцо, делая её оттого ещё более выразительной, но как эта красота вырывается из объятий Запада, разрывая кольцо смерти и охватывая весь мир своей любовью. Борис увидел немецко-фашистское нашествие, взятие Шлиссельбурга и замыкание кольца ленинградской блокады, а затем освобождение Шлиссельбурга и прорыв блокадного кольца людьми, идущими в бой со словом «Родина», с именем Сталина на устах и воздымающими красное полотнище, в которое целятся фашисты, над храмом Христовым. Он увидел апостола Иоанна, диктующего Откровение ученику Прохору на острове Патмос в Эгейском море, и народовольца-террориста Николая Морозова, обдумывающего толкование на это Откровение в камере шлиссельбургской крепости «Орешек», – того Морозова, именем которого назван посёлок, со стороны коего Борис прибыл в крепость. Крестовский увидел даже озарённого необыкновенным светом апостола Иоанна, в конце своей жизни мирно живущего в Эфесе, в одном доме с Девой Марией, для которой он стал сыном, в то время как Она для него – матерью, по завету Христа. Он увидел многое иное. И душу Бориса осиял свет…

Отец Крестовского не был защитником Орешка. Его с Борисовой бабушкой, той самой, мамой отца Крестовского, с которой Боря жил в детстве в Мельничном Ручье, вывезли на поезде из осаждённого Ленинграда после прорыва блокады, то есть освобождения Шлиссельбурга, в 43-м году. Вывезли в эвакуацию в Пермь, тогда Молотов, где, когда ему исполнилось восемнадцать, взяли в армию. Он участвовал в Курской битве, освобождал Чехословакию и Польшу. Отец много рассказывал об обстоятельствах своих ранений, о фронтовых и блокадных друзьях, даже о Ченстоховской иконе Божией Матери, виденной им в Польше, и об Аллее Пресвятой Богородицы, по которой колонна советских войск входила в освобождаемый от немцев Ченстохов. Но Борис тогда не очень внимательно слушал эти рассказы. А сейчас, за давностью времён, почти всё забыл.

Хотя Крестовский помнил, что один из отцовских друзей служил в Ладожской флотилии, был в числе защитников Орешка и погиб там. И ещё почему-то в памяти Бориса остался эпизод: умерший затем в блокаду любимый друг и ровесник отца, провожая его в эвакуацию, стоит на перроне и неизвестно почему, возможно дурачась, поёт: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море». В какое море?

Может быть, Галилейское? Или Ладожское озеро, на котором в месте истока Невы стоит Орешек и которое в несколько раз больше Галилейского? Или Балтийское? Ведь в любом из этих морей может явить Себя на водах евангельский Спаситель, говорящий: «Азъ есмь, это Я; не бойтесь»[2].

Когда разрушенная русская церковь становится оплотом сопротивления антихристианскому фашистскому нашествию, когда над этой церковью возносится вместо креста красный флаг и такой храм делается мишенью для врага, знаменем которого служит тоталитарный флаг, схожий, но со свастикой вместо серпа и молота, это борется в душе одного и того же советского человека любовь к Христу и антихристу. Это происходит апокалипсис. Но спасающий от апокалиптической бури Христос, произносящий «Азъ есмь», является на водах, исправляя ошибки отцов тех, кто сейчас в страхе переходит через воды, а значит – и ошибки самих детей.

После всего происшедшего тёмное кольцо, сжимавшее сердце и душу Бориса, разомкнулось. Сквозь прорыв в нём хлынул свет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Признан в РФ иноагентом.

2

Ин. 6:20.