Новороссийский романс

Павел Смородин, наскоро перевязав рану товарища нашедшимся в кармане чистым платком, потащил быстро слабеющего Игната в сторону дома. Вытесненный казаками народ по одиночке и группами рассеялся по прилегающей к вокзалу территории, стремясь скрыться в прилегающих кварталах Мефодиевки.

Мотя, слыша стрельбу, места себе не находила. Она всей душой рвалась туда, где находился её муж, но как же быть с семилетним Валей и Нюсей, которой ещё не исполнилось и четырёх? Она всё-таки выбежала на улицу и замерла, видя бегущих в панике людей.

– Мотя, беги в дом! – крикнула соседка Клавдия. Расхристанная, рот перекошен, тёмные глаза выпучены, как у сумасшедшей. – Я с горки, там наших мужиков постреляли казаки.

– А Паша, Паша мой где? – крикнула Матрёна.

Да только вместо крика вышел у неё вышел какой-то придушенный хрип. Бегущих с железной дороги людей становилось всё больше. Мотя, забыв про детей, кинулась было в сторону путей. Но вдруг увидела Павла, живого и невредимого.

– Не стой на улице! – сердито бросил он ей.

– А ты, ты куда? – взволнованная жена не могла понять, почему муж не сворачивает к их калитке, а продолжает двигаться мимо дома.

– Игната домой отведу и вернусь, – уже мягче ответил Павел.

И только тут Мотя поняла, что слесарь, с которым муж уходил на горку, ранен. Он тяжело опирался на спутника. Было видно, что ещё немного, и парень потеряет сознание.

– Я помогу, – решительно заявила Мотя, подставляя плечо Игнату с другой стороны. Слесарь застонал сквозь стиснутые зубы.

Проведённое расследование показало, что 19 июля на железнодорожных путях Новороссийска было убито 16 человек и ранено 36, из них 15 тяжело. Однако число раненых наверняка было больше, кто-то, как тот же Игнат, не заявил о себе, опасаясь преследования. Большинство погибших оказалось работниками железнодорожных мастерских, и их похороны в братской могиле на Мефодиевском кладбище вылились в гневный траурный митинг рабочих города. А уже на следующий день после кровавых событий состоялось заседание городской Думы, где было принято решение:

1. Протестовать против жестокого и легкомысленного применения вооруженной силы, о чем сообщить наместнику Кавказа и г. Министру Внутренних дел, присовокупив и все сведения, которые будут добыты по этому печальному сведению городским управлением.

2. Ходатайствовать об участии в производстве дознания и следствия пяти представителей Новороссийской городской Думы.

3. Поручить городской управе оказать семьям пострадавших немедленную помощь в пределах возможного по средствам города.

4. Выразить презрение казакам за их дикую жестокость.

5. Ходатайствовать перед губернатором об удалении казаков из Новороссийска.

6. Ходатайствовать по телеграфу перед Советом Министров о скорейшем созыве народных представителей, изложив соображения в связи с прискорбным фактом, о котором здесь идет речь.

7. Просить г. губернатора не пренебрегать в подобных случаях участием представителей городского самоуправления.

И здесь стоит заметить, что не только городская Дума Новороссийска, где было немало образованных интеллигентных людей, но и сам городской голова, а по совместительству успешный купец-хлеботорговец Алексей Никулин были достаточно лояльно настроены по отношению к революционерам и бастующим рабочим. Возможно, не последнюю роль здесь сыграла история одной любви. Младшая дочь Никулина Лидия на рубеже веков познакомилась с выпускником Новороссийской гимназии Борисом Прохоровым, который являлся сыном переехавшего в город народника. Юноша поступил в Санкт-Петербургский университет, но за участие в студенческих волнениях был отчислен. Вернувшись в Новороссийск, Борис женился на Лидии и стал работать приказчиком у её отца. Вскоре у Никулина работало уже три приказчика. И все трое были революционерами. Самым старшим из них оказался Иван Гольман, большевик, будущий руководитель Новороссийской республики.

События первого года Первой русской революции развивались стремительно. К октябрю бастовала практически вся страна, по самым скромным подсчётам в стачечном движении участвовало не менее двух миллионов человек. И подписанный царём Николаем Вторым с подачи председателя Комитета министров графа Сергея Юльевича Витте Манифест 17 октября не стал умиротворяющим документом. Напротив, создавалось впечатление, что задокументированный поворот царизма к демократическому правлению только подлил масла в огонь. Да, утверждалась Государственная Дума, но царь оставлял за собой право наложить вето на любое её решение и распустить этот орган народного самоуправления.

И если в Новороссийске горячие митинги с критикой царского документа и лозунгами «Долой самодержавие!» прошли хотя и массово, но без полицейских расправ, в Севастополе вновь пролилась кровь. 20 октября на похоронах погибших выступил лейтенант Шмидт, произнеся свою клятву: «Клянёмся в том, что мы никогда не уступим никому ни одной пяди завоёванных нами человеческих прав».

В ноябре произошло Севастопольское восстание, закончившееся поражением Мятежный крейсер «Очаков» был обстрелян преданным правительству флотом, а руководители восстания схвачены.

Ноябрьские события в Севастополе подхлестнули бастующий Новороссийск. Рабочие города начали активно вооружаться. Городской голова Никулин пытался создать легальные отряды вооружённой городской охраны. Однако вышестоящее начальство опасалось давать разрешение и всячески затягивало процесс. Цементники не стали церемониться и вооружились самостоятельно.

22 ноября по Новороссийску прокатилась мощнейшая демонстрация под лозунгами «Смерть тиранам!» и «Да здравствует свобода!»

– Гляди, гляди, Игнат, городовых ведут! – воскликнул Павел Смородин, оглянувшись назад.

– Да нет, – возразил слесарь. – Они сами идут, добровольно. Шашки-то у них отобрали.

– Ещё бы им не разоружиться, – усмехнулся шагающий рядом пожилой армянин. – Парни повели их из участка на старые цемзаводы и заставили сдать оружие. Рабочих пара сотен была, да ещё и вооружённые. Где уж тут сопротивляться? Вон их шашки несут как трофеи позади оркестра.

Духовой оркестр слаженно заиграл Марсельезу и демонстранты дружно подхватили песню:

Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Мы пойдём к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдём,

С ним пошлём мы злодеям проклятья —

На борьбу мы его поведём.

Припев:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд !

Богачи-кулаки жадной сворой

Расхищают тяжёлый твой труд.

Твоим потом жиреют обжоры,

Твой последний кусок они рвут.

Голодай, чтоб они пировали,

Голодай, чтоб в игре биржевой

Они совесть и честь продавали,

Чтоб глумились они над тобой.

Тебе отдых – одна лишь могила.

Весь свой век недоимку готовь.

Царь-вампир из тебя тянет жилы,

Царь-вампир пьёт народную кровь.

Ему нужны для войска солдаты —

Подавай ты ему сыновей.

Ему нужны пиры и палаты —

Подавай ему крови своей.

Не довольно ли вечного горя?

Встанем, братья, повсюду зараз —

От Днепра и до Белого моря,

И Поволжье, и Дальний Кавказ.

На врагов, на собак – на богатых,

И на злого вампира – царя.

Бей, губи их, злодеев проклятых,

Засветись, лучшей жизни заря.

И взойдёт за кровавой зарёю

Солнце правды и братской любви,

Хоть купили мы страшной ценою —

Кровью нашею – счастье земли.

И настанет година свободы:

Сгинет ложь, сгинет зло навсегда,

И сольются в одно все народы

В вольном царстве святого труда.

– Товарищи! – зазвучал над площадью голос оратора. Десятитысячная толпа смолкла. – Мы призываем вас к вооружённой борьбе с правительством! Царское самодержавие отжило свой век и обессилило. И сегодня мы наблюдаем его жестокие конвульсии. Ведь находясь даже при последнем издыхании, оно всеми силами пытается удержать в руках свой кусок сладкого пирога, чтобы не делиться им с народом. Но царское правительство сегодня находится в весьма шатком положении. Достаточно лишь сплотиться и дружно осуществить решающий натиск. Раздавим же издыхающее самодержавие, врага рабочих и прогресса!

Оркестр заиграл похоронный марш. Проходя мимо здания таможни, демонстранты потребовали приспустить в знак траура государственный флаг. У городской управы сделали остановку, и ораторы с балкона здания вновь произносили энергичные речи. Далее процессия проследовала на Соборную площадь. Была сделана попытка переагитировать на сторону демонстрантов солдат местного гарнизона, но ни речи агитаторов, ни раздача листовок на это раз успеха не имели. Однако гарнизон даже не пытался противодействовать многотысячной людской массе, заполонившей центр Новороссийска. Здесь же, у Собора, была отслужена панихида по восставшим морякам Севастополя.

К середине декабря власть в Новороссийске полностью перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов. Преобразования осуществлялись с небывалой скоростью и абсолютно мирно. 14 декабря были закрыты все правительственные учреждения, кроме банков. Частично прекращена забастовка, а на заработавших предприятиях созданы рабочие комитеты и установлен 8-часовой рабочий день. Созданный новой властью народный суд освободил всех политических заключённых. Начинает издаваться газета «Известия Совета рабочих депутатов». Казаки и солдаты местного гарнизона без единого выстрела переходят на сторону Новороссийской республики.

Декабрьское восстание в Москве потерпело поражение, и царское правительство отправляет на усмирение восставших окраин карательные экспедиции.

У железнодорожников, преданных делу Новороссийской республики, был план разогнать поезд, везущий войска, и отправить его с горы прямиком в Цемесскую бухту. Однако этому дерзкому плану не суждено было осуществиться. Генерал-майор Пржевальский высадил своих казаков заранее, на станции Тоннельной и уже оттуда направил войска в непокорный город. Одновременно в бухту зашёл броненосец «Три святителя», тот самый, что участвовал в расправах над бунтовщиками Севастополя.

Новороссийский совет, видя, что силы неравны, принимает решение самораспуститься.

В городе начинаются репрессии, и Павел Смородин уезжает с семьёй в Баку.

Баку

Баку начала двадцатого века многими чертами напоминал Новороссийск. Там тоже было море. И железная дорога. И довольно много новых домов, своей архитектурой напоминавших новороссийские. Иногда Моте и Павлу казалось, что они никуда и не переезжали. Даже вокзал был такой же. По-видимому, имелись указания сверху, из Министерства путей сообщения, о соблюдении единообразия при строительстве железнодорожных сооружений.

Но были и отличия. Побережье Каспийского моря густо покрывали стройные башенки. Здесь добывали нефть. Компания «Бранобель», названная так в честь трёх братьев Нобелей – Роберта, Людвига и Альфреда, сделала ставку на каспийскую нефть и не прогадала. К началу двадцатого века, проработав чуть больше двадцати лет, компания пробурила более 500 скважин, добыла 150 миллионов баррелей нефти и наняла 12 000 рабочих. Именно здесь, на Бакинских нефтеразработках, замечательный русский инженер Владимир Григорьевич Шухов впервые применил трубопровод для транспортировки жидкого чёрного золота. Но и железнодорожники не остались без дела. Деятельность «Бранобеля» дала толчок интенсивному развитию железнодорожного транспорта в этом регионе.

Поэтому машинист паровоза Павел Смородин быстро нашёл себе применение в чужом городе. Да и не был Баку полностью чужим, потому что, как и в Новороссийске, трудилась здесь и крепко дружила спаянная команда железнодорожных рабочих. Многие из друзей Павла были неоднократно проверены в общей борьбе. Поэтому в небольшой съёмной квартире, где обосновались Смородины, порой собирались довольно большие компании. Пили мало, за этим бдительно следила Мотя, зато много пели. И песни эти были из тех, которые очень не нравились жандармерии – политической полиции Российской Империи. Особенно любили бодрую маршевую, выученную на маёвках и демонстрациях:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой.

Братский союз и свобода —

Вот наш девиз боевой.

Долго в цепях нас держали,

Долго нас голод томил,

Черные дни миновали,

Час искупленья пробил.

Время за дело приняться,

В бой поспешим поскорей.

Нашей ли рати бояться

Призрачной силы царей?

Все, чем их держатся троны,

Дело рабочей руки…

Сами набьем мы патроны,

К ружьям привинтим штыки.

С верой святой в наше дело,

Дружно сомкнувши ряды,

В битву мы выступим смело

С игом проклятой нужды.

Несмотря на разительное сходство с приморским Новороссийском, Баку оставался одним из тех мест, что всем своим обликом и образом жизни населения начисто опровергают утверждение Редьярда Киплинга о том, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут. Древний город на берегу Каспия демонстрировал обе ипостаси. Здесь сохранились постройки времён Ширваншахов и высились мусульманские мечети.

И однажды маленькой Нюсе довелось испытать настоящее потрясение. Родители никак не ожидали, какое влияние на неокрепшую психику ребёнка может оказать лицезрение традиционного шиитского действа под названием Ашура, но более известного как «шахсей-вахсей». Будучи совсем малюткой, она на всю жизнь запомнила кровавый ужас того, что увидела на улицах Баку. Полуобнажённые мужчины истязали себя цепями и металлическими плётками. Плечи и спины шагающих по городу и приводящих себя в экстаз верующих быстро покрывались ранами, из которых в разные стороны брызгала алая кровь. Слишком поздно одумалась тогда ещё молодая, неопытная и сама сильно перепуганная Мотя, чтобы схватить испытавшего шок ребёнка в охапку и убежать подальше от беснующейся толпы. Правоверные шииты жаждали как можно больше крови фанатиков. Ведь она должна быть пролита в знак солидарности с погибшим вместе со своими родными и сподвижниками более чем 1200 лет тому назад имамом Хусейном, внуком пророка Мухаммеда.

Однажды и сама Нюся чуть не принесла в семью революционера Павла большую беду. Подружившись с ребятишками во дворе, маленькая певунья решила продемонстрировать свой богатый исполнительский репертуар. Начала с любимой «Варшавянки»:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

А так как девочка была голосистая, выпевала мелодию точно, а слова разборчиво, у прогуливающегося поблизости полицейского сомнений не осталось. Ребёнок занимался революционной пропагандой на вверенном ему участке. Недолго думая, городовой взял нарушительницу спокойствия за ухо и, несмотря на слабые протесты напуганной и обиженной малолетней революционерки, направился прямиком к квартире, которую снимала её семья. Двор испуганно наблюдал за происходящим.

На решительный и громкий стук блюстителя закона и порядка дверь открыла встревоженная Мотя.

– Если вы тут ерундой занимаетесь, – со всей возможной строгостью обратился к собравшимся за столом железнодорожникам городовой, – вот этого чертёнка за дверь выставляйте.

С этими словами он развернулся и вышел из комнаты, не став учинять допроса и обойдясь без дальнейших нравоучений. А чертёнок, радуясь тому, что его ухо наконец-то освободили, испуганно уткнулся носом в мамину юбку. Павел и его друзья были весьма обеспокоены случившимся.

Однако, судя по всему, полицейский оказался человеком добрым и понимающим, не каким-то выслуживающимся шпиком или злобным держимордой. И в этом не было ничего удивительного. Городовые не относились к чиновничьей прослойке государства, а были вольнонаёмными. Из отслуживших в армии солдат, а, значит, из крестьян, рабочих и разночинцев.

Да и Баку к тому времени зарекомендовал себя городом стачек и революционных кружков. А в декабре 1904-го, ещё до переломного Кровавого воскресенья, именно бакинские рабочие в ходе кровавых решительных схваток добились существенных уступок от владельцев предприятий – сокращения рабочего дня до 9 часов и повышения заработной платы. Стоило ли бакинским городовым, на которых государство экономило и вынуждало с трудом сводить концы с концами, зверствовать и проявлять излишнюю бдительность?

С Нюсей, тем не менее, была проведена воспитательная беседа. Павел, изредка встречая городового, не забывал вежливо и уважительно поздороваться. И тот неизменно сдержанно отвечал на приветствие, пряча в усах добродушную усмешку.

Время шло, товарищи железнодорожники привозили вести, которые с одной стороны были угнетающе печальными, а с другой заставляли Смородиных думать о возвращении в родной Новороссийск. Волна репрессий, вызванных поражением Новороссийской республики, не сразу, но улеглась. Царским сатрапам для показательной суровой расправы хватило 20 жертв. Семеро руководителей, изначально приговорённые к смертной казни, были осуждены на пожизненную ссылку. Ещё 13 человек получили различные сроки лишения свободы. Тюрьмы, где отбывали предварительное заключение наиболее активные участники и вожаки Новороссийской республики, неумолимо отнимали здоровье и жизни. Палачи умело сочетали неласковые условия физического существования заключённых и бесконечно затянутое нервное напряжение. Царское самодержавие умышленно тянуло время, многократно переигрывало приговоры, словно так и не могло определиться, казнить или помиловать.

Осень 1906 года выдалась обычной – в меру тёплой, в меру дождливой. И ничто не предвещало, что в январе разразится жестокий норд-ост. Эти северо-восточные ветра, известные ещё и как новороссийская бора, дуют здесь с завидным постоянством. Но порой, раз в несколько лет, сила ветра достигает 11-12 баллов. Шторм превращается в бушующий и чреватый тяжёлыми последствиями ураган. Ничего удивительного, что пришедшие в бухту суда буйная стихия зачастую выбрасывает на берег, а заботливо построенные купальни разбивает в щепки. В холодное время года норд-ост приносит в относительно тёплый южный город ещё и леденящий мороз.

Смородины вернулись в Новороссийск как раз накануне той редкой зимы, когда портовая часть Цемесской бухты покрылась льдом. Народ сначала остерегался переходить по замёрзшему морю с восточной стороны бухты на западную и обратно. Однако вскоре кое-кто расхрабрился настолько, что рисковал прокатиться по морскому льду на гружёной телеге. Ведь так было намного короче. И Нюся с мамой Мотей тоже от других не отстали и как-то прошлись по неровному и непрозрачному морскому льду. И нисколечко, ничуточки они не боялись, хотя и прекрасно знали, что глубина подо льдом немаленькая – ведь здесь в иную пору спокойно проходят между двумя молами и становятся под разгрузку и погрузку большие корабли. По пути Матрёна рассказала дочери, что в других местах большой страны зимой реки всегда замерзают, а рыбакам приходится делать лунки во льду, чтобы добраться до рыбы. А Нюся никак не понимала, почему неглубокие реки не промерзают до самого дна. Тогда она ещё не знала, что лёд легче жидкой воды, которая достигает максимальной плотности при плюс четырёх градусах Цельсия. И чтобы узнать об этом и о многих других важных вещах, надо было непременно поступить в школу.

Взросление

В стране наступило время реакции. Волна революционного подъёма спала, но опыт первой русской революции не пропал даром. Угли угасшего костра продолжали тлеть. Рабочие, раз почувствовав свою силу и значимость, не были прежними. Они стали намного острее ощущать несправедливость существующего строя. И царский режим, действуя привычным методом кнута и пряника, с одной стороны, жёстко подавлял всплески политической активности, с другой – делал вид, что играет в демократию. Новороссийские железнодорожники, как и их ближайшие соратники портовики и цементники, притихли.

Жизнь катилась своим чередом. В конце первого десятилетия нового века у Анны появился младший брат – Ваня. Но самым главным событием в жизни подрастающей дочери железнодорожника стала школа. Ей и её школьным подругам-ровесницам крупно повезло. С самого начала обучения в их 4-м Новороссийском начальном училище они попали в заботливые руки трёх хорошо образованных и ответственных учительниц. Это были сёстры Зайцевы, которых звали Анна Ниловна, Александра Ниловна и Татьяна Ниловна. Александра Ниловна преподавала рукоделие, но больше всего времени с учениками проводила Татьяна Ниловна, учитель-энциклопедист. Она интересно, с душой и в то же время предельно доступно преподавала все необходимые предметы, имеющиеся в программе. Две сестры-учительницы – Анна и Александра – жили прямо в здании школы, в чердачном помещении второго этажа здания.

А Татьяна Ниловна вскоре вышла замуж. За приезжего. Муж её, Фёдор Васильевич Гладков, тоже был учителем. Мальчишки с цемзаводов говорили, что он революционер и бывший ссыльный. А сама Татьяна Ниловна как-то обмолвилась, что её жених, а потом и муж, пишет книги. И даже Максим Горький, известный пролетарский писатель, с ним переписывается. Нюся, как и другие любопытные ученицы, не упускали возможности как можно лучше рассмотреть этого жениха, когда он изредка энергичной походкой заходил во двор их училища.

– Не похож он на ссыльного, – со знанием дела говорила Миля Сысоева. – Когда мой двоюродный дядя из Сибири вернулся, он был кожа да кости. И кашлял сильно. А этот посмотрите, какой крепкий. Да и лицо упитанное и румяное. И голос громкий.

– У революционеров всегда голос громкий, – возражала Нюся. – Им ведь приходится речи на площадях говорить и песни петь. Видишь, какой у него взгляд решительный? И волосы развеваются. А причёска у него писательская.

Волосы у Гладкова были густые – довольно длинные, русые и волнистые. Он либо откидывал их назад, либо они распадались надвое, открывая пробор. Нос и губы могли бы быть и тоньше, излишняя их мясистость несколько упрощала внешность жениха Татьяны Ниловны. Да и староват он был, на их девчачий взгляд. Но ведь и Татьяна Ниловна уже не девочка, ей, подумать только, уже двадцать шесть. Не успеет оглянуться, и тридцать.

– Как выйдет замуж, так дети пойдут, – по-старушечьи вздыхала Миля. – И останемся мы без учительницы.

– Мы всё равно в высшее пойдём, – уверенно заявляла Нюся. – А то и в гимназию, как наш Валя.

Павел Смородин настаивал на том, чтобы его старшая и единственная дочь получила хорошее образование. А двух классов начального училища, на его взгляд, было мало. И Мотя против таких планов ничуть не возражала. Учёба давалась их дочери легко и нисколько её не тяготила. Энергичная девочка успевала помогать отстающим подругам и всегда с удовольствием выполняла поручения Татьяны Ниловны – то в городскую библиотеку за книгами сходить, то навестить заболевших одноклассниц.

После школьных уроков дел у Нюси было невпроворот. Нужно было помогать маме управляться с младшим братом. А ведь имелось ещё и хозяйство – небольшой сад с огородом, где Смородины к тому же держали кур и выращивали поросят. Павел поначалу заявлял, что семья обойдётся без живности – живут ведь не в деревне, а в городе. Но глядя на то, как приспосабливаются к нелёгкой трудовой жизни соседи, согласился с доводами хозяйственной Моти.