Братство

— А говорил, что не болеешь никогда, — мягко упрекнула его Соня, принеся стакан воды к дивану.

— Радуешься, что ли?! — глянул на неё исподлобья Денис.

Эти слова заставили её отшатнуться. Неужели он в самом деле мог подумать, что его мучения могли доставить ей какое-то удовлетворение? Неужели он думает о ней так плохо?!

Сонино хорошее настроение вмиг улетучилось, по щекам побежали слёзы. Не в силах вынести внутреннюю бурю, она набрала сообщение отцу Андрею и получила от него ответ: «Он противится благодати, а вы на него вывалили Святого Духа. Не молитесь за него. Молитесь за себя и детей. Это важнее сейчас».

Соня вздохнула, перекрестилась. Отец Андрей, похоже, говорил правду. И, кроме того, он ведь был её духовным наставником — наставником для всей их группы оглашаемых. И её обязанностью с самого начала оглашения стало послушание ему. О, слушаться его было вовсе не трудно — воистину благое иго и лёгкое бремя.

***

В храм она ходила каждое воскресенье: чувствовала, что иначе просто нельзя. Дважды в неделю она только слушала молитвы, не причащаясь, а другие два раза уезжала к родителям в гости ещё с вечера субботы, а утром, оставив Дашу и Данилку на попечении мамы, отправлялась к причастию. Мама радовалась тому, что приезды дочки стали чаще. Она по-прежнему жаловалась на отца, который давно не работал и целыми днями только лежал на диване, тихо угасая и подпитывая жизнь в тщедушном больном теле частыми глотками пива, бутылки которого стояли рядом с ним на полу. Соню он приветствовал вяло и равнодушно.

— Вот какой он стал, Соня... Дрожит весь, язык заплетается, только встанет — шататься начинает... Есть не ест, пиво только хлещет, на водку уже здоровья нет... Лежит да стонет. Как-то позвал меня и говорит: «Маша, Маша, я умереть боюсь». Вот что с человеком сделалось-то.

— Мама, — Соня чувствовала, что на глазах выступают едкие слёзы. — Не сам ли он с собой это сделал? А что он сделал со всеми нами? С тобой?

Мать посмотрела не неё растерянно и грустно:

— Много... Много сделал. Но как я его брошу? Он ведь всё-таки мой муж. Когда-то он был другой, хороший...

— А с нами был злой, ты не помнишь?! Изводил нас придирками своими, спать не давал. Врал тебе всё время, а от нас честности требовал? Бил тебя головой об косяк, а ты потом забирала заявления? Орал, что ты ему изменяешь, и поэтому он нам ничем не обязан? А потом вообще... Кричал, что к нему тянут руки, душат, мучают...

— Я помню, Сонечка, — мать скорбно покачала головой. — Я всё помню. Но я простила. И тебе надо будет простить. И Витьке. Тот всё время орёт, что отец его детства лишил. Кричит, что ненавидит его. Но вообще редко ко мне заходит... Может, стесняется: что мы, живём бедно... А Сашка приходит, плохо ему. Гоняет его эта Оксанка. Всё ей мало: говорит, детей родил, не содержишь, все на съёме живём... А у него что, печатный станок, что ли?! Приходит ко мне, жалуется. Кому поплачешься, как не матери...

Соня понимала, что старший брат уже давно идёт по тому же пути, что отец, но чувствовала в себе равнодушие к Сашке. Гораздо больше она беспокоилась, не пьёт ли мать сама, присматривалась, не спрятаны ли где-нибудь в шкафу бутылки, прислушивалась к запаху. Но учуять и увидеть было ничего нельзя: бутылки всё равно стояли и в комнате, и в кухне для облегчения страданий отца, а тяжёлый сырой запах старой хрущёвки перебивал все остальные ноты, которые можно было уловить в местном воздухе.

Отца Соня простить не могла. Она осознала это, когда однажды пошла в храм вместе с мамой и детьми. Она заранее рассказала матери о исповеди, и та выслушала её, не перебивая, с внимательным и грустным лицом, но прямо в церкви вдруг передумала, выстояла лишь до пения «Символа веры» и не вышла – выбежала на улицу.

– Плохо мне стало в церкви вашей, – качала она головой. – Как будто сила из меня стала уходить, как будто на ногах тяжело стоять… Я слышала, там только энергетически сильным людям хорошо, а кто послабее – из тех, наоборот, энергию выпивают… Как будто, это, вампирят.

– Мама, и ты туда же! – горестно воскликнула дочь. – Откуда ты этого набралась?! Какие энергии, какие вампиры?! Где ты это вычитала?

– Нигде не вычитала, – обиженно отозвалась родительница. – Я так чувствую, и всё! Что ты со мной споришь?! Я немало прожила.

О том, чтобы рассказать маме о страшном увлечении Дениса, не было и речи. Оставалась надежда на понимание младшего брата.

— Он у тебя нарик? — спросил Витька, внимательно выслушав рассказ сестры. — Если нарик, бросай его сразу, это на всю жизнь.

— Нет, Витя... Я же говорю, он не пьёт и не курит, он типа йога... Учится по книжкам, растит в себе силу. Говорит, что я ничего не понимаю, что я отупела. Но я не хочу понимать, это страшные вещи...

— Офигевший тип. Ты — и тупая?! С высшим образованием, с английским? Он всегда был высокомерный, Сонь. Нашу семью за быдло держал. Может, я и быдло, да живу честно, а он скользкий тип. Я надеюсь, мозги у него встанут на место, но если будет совсем плохо — я тебя не оставлю. Приходи, если чё. Если вдруг прознаешь, что всё ж таки он употребляет, то сразу…