Счастью быть!

Где дороги не знают песка и уборочной техники, а тротуары никогда не видели ни лопат ни соли, поэтому – гололед и идти надо рядом с тротуаром по сугробу либо ползти ползком.

Где самый высокий дом – двухэтажный.

Где стоят белокаменные палаты семнадцатого века – целых семь из двух десятков рассыпанных по всей России.

Где раскиданы домики с причудливыми окнами, деревянными русалками и разноцветными фасадами.

Где женщину, которая продаёт пиццу в самом популярном в городе кафе на шесть столиков, важно называют барменом, хотя кафе безалкогольное. И только от нее, бармена зависит, сможешь ли ты сесть за свободный столик в соседнем зале, если в основном полная посадка, или тебе скажут, что соседний зал не для тебя.

Где за прогулку по набережной не встретишь ни души. Где от единения с суровой зимней Клязьмой твои мысли уносятся куда-то на тот берег, где стоит действующий женский монастырь, монахини из которого ходят в город по хрупкому льду.

Где если ты зашёл в один из множества монастырей и поздоровался с проходящей мимо женщиной, она открывает для тебя храм, просит войти в него и показывает изразцовую печь девятнадцатого века.

Где в сувенирной лавке интересуются твоим именем, продавая тебе куклу-берегиню и плотницкую игрушку – розового коня на колесиках, и подробно рассказывают что они живые.

Где древняя, почти совсем слепая бабушка-соседка, выходя из дверей, говорит «надень шапку дочка, на улице холодно».

Где собака трётся о твои колени, словно просит не уезжать.

Где все это вызывает такую щемящую любовь, что ты уверен, что вернёшься сюда обязательно, и на полном серьёзе говоришь дому как человеку "подожди, я вернусь, я тебе обещаю".

Вернусь.

В город, где нет суеты.

Где есть душа.

Твоя.

Найденная здесь.

И колокольный звон.

В город Гороховец.

Про Лёвчика

В Гороховце туристам сдается Дом. Местные жители смотрят на него с опаской и что-то тихо шепчут про домового, который в нем толи жил, то ли живет, а то ли приходит без спроса и всех от Дома отваживает.

Серые бревенчатые стены Дома давно вросли в землю и неискушенным зрителям внушают трепет, но лихой деревянный кот на столбе так задорно приветствует хвостом и усами, что мы заселились не раздумывая.

Первым делом уселись за стол на кухне и тут же стали закусывать. Весело болтая, отправляли в рот куски пиццы один за другим, запивали задорно булькающей газировкой и пребывали в самом благодушном настроении.

Изрядно подкрепившись, Глава нашей веселой семьи пошел в комнату и через минуту вылетел оттуда обратно на кухню с бешено вытаращенными от удивления глазами.

– Где часы? – спрашивал Глава, – кто их снял со стены?

– Как это? – не поняла семья и побежала смотреть на стену комнаты.

На которой до ужина висели часы. Которые, впрочем, не несли никакой смысловой нагрузки, потому что стояли. Вернее, висели и совершенно не шевелили стрелками.

А теперь на стене торчал гвоздь. Большой и одинокий. Для часов.

В некотором смятении семья вернулась к столу. Закусила еще немного. Запила уже чаем, внимательно присматриваясь к пустой бутылке от газировки.

И тут Глава вдруг шепчет:

– Он мне говорит «Я их в шкаф поставил».

Второй главный в семье спрашивает, волнуясь и немного даже заикаясь, потому что не так-то и просто говорить с отпавшей челюстью:

– Андрей, Андрей, кто, кто тебе это говорит?

– Домовой! Говорит, что в этом доме раньше жил кот, с которым Домовой дружил, только я не очень понимаю, потому что он быстро говорит, волнуется. Просит починить розетку. Рядом с утюгом. А то дом сгорит. Еще сильнее волнуется.

Семья отбросила недоеденную пиццу и дружно втянулась в комнату. К шкафу. Открыла дверь и увидела на полке часы. Припертые к задней стенке шкафа стоя.

Я осторожно протянула загребущие тонкие запястья в шкаф, не торопясь и до сих пор не веря своим глазам, взяла часы. И они проснулись. Стрелки пустились то ли в пляс, то ли в ход – не понятно, потому что для нас время пошло в каком-то другом измерении.

Вернули часы на гвоздь. Стрелки остановились.

Искали утюг. Чтобы найти розетку рядом.

Обшарили прихожую, кухню, оба этажа Дома.

Утюг не нашли. Решили, что утро вечера мудренее и улеглись спать.

Видели чудесные сны.

Утром побежали кататься с гор, смотреть монастыри, слушать колокола, бродить по реке, прикидываться нормальными и всячески развлекаться, как и полагается приличным туристам.

Вечером нашли утюг.

Естественно, раскрутили розетку рядом с ним. В которой голый земляной провод почти коснулся фазы. Починили.

Закусили, чем послал Городецкий Бог. Опять пиццей. Запили чаем.

Глава семьи сказал:

– Он опять здесь. Но молчит, видимо выдохся вчера, пока до меня докричался. Говорит только «Лёвчик» почему-то. А какой я ему Лёвчик, даже обидно?

– Ничего и не обидно, ты похож на Лёвчика, вон какие волосы у тебя, будто грива, и щетина сейчас такая, как львиная бородка, – заступалась за Домового не такая главная в семье.

В полночь пошли спать. На второй этаж.

Кровать стояла на прежнем месте, часы висели на стене и тоже стояли, а постель на кровати почему-то вздыбилась горбом.

«Что это случилось?» – со вздохом подумала не главная в семье и полезла поправлять матрас.

Откинула простынь.

Под ней лежал зверек. Игрушечный. Улыбался.

Лёвчик.

Что едят домовые.

Снежные дни сменялись ласковыми весенними. Солнце припекало, птицы гомонили, сирень цвела, черемуха расточала ароматы, а жемчужина души моей звала к себе московских туристов. Сопротивляться не было сил, и в прекрасные праздничные майские выходные созвонились с хозяйкой Дома с котом, она сказала «милости просим», не подозревая о том, что в прошлый приезд мы там сотворили ремонт кухонным ножом.

Приехали под вечер, голодные, как обычно, и веселые.

Зашли в единственное в городе кафе, работающее до девяти вечера. Сказали «А вот и мы, дайте нам пиццы с собой и еще картошки фри положите», потом встретили с вечерней Ласточки прилетевшую вторую часть нашей компании и сели за гостеприимный стол Дома. С котом, но без него.

Застолье тянулось долго. Мы тыкали в фотографии, показывая, как во Владимирской области сидят на яйцах чайки, вторая часть нашей компании делилась, как лихо мчится Ласточка из Москвы и ничего не видно в окна.

Домовой слушал. И молчал .Как партизан.

Разошедшаяся я кричала ему «Ау, Домовой, ну почему же ты молчишь, у нас отвертка есть» и «Андрей, Андрей, ну поговори с товарищем».

Домовой не откликался.

– Не хочет общаться, а, может, вообще покинул Дом с котом, – вынес вердикт слышащий потустороннее и одновременно самый адекватный из нас Андрей, – пойдемте спать.

– Уходим огородами, закройте дверь, – сказала вторая часть нашей компашки и удалилась в другую съемную квартиру.

– Ну как же так, мы приехали, а Он молчит, – расстраивалась я, намывая чашки после пира.

А Любимый ничего не говорил.

Молча взял он блюдце, положил на него кусочек пиццы, три картошки фри, и зачем-то унес это в предбанник.

– Проверю дверь, и спать, – позевывая начала я, вышла в коридор и…

– Андрей, Андрей, срочно сюда, – раздался вопль в ночном тихом городе почти матом.

Потому что на блюдце лежало только пол-куска пиццы и никакого картофеля. А между подношением и съеданием прошло не больше полутора минут.

– Вот это скорость, – одобрительно сказал Андрей, рассматривая укусы на пицце, – а ты говоришь – чудес не будет.

Цветущие коровы.

Гороховец разделяет на две стороны река. Клязьма. Довольно широкая в черте города.

У города имеется собственная набережная, на которой нет ни души, и понтонный мост. По которому не рекомендуется ехать на седане, но можно идти пешком. В место, где душ совсем мало.

Гороховчане ходят. С крупными псами, которые выгулявшись на той стороне реки, потом добросовестно несут службу, глухим рычанием предупреждая нежданных гостей, что сюда без приглашения лучше не надо.

Редкие туристы тоже ходят. В монастырь, единственные постройки которого располагаются на той стороне реки. Посреди леса. Потом пишут отзывы о том, что монашки имеют весьма строгий устав, нелюдимы, недружелюбны, замкнуты и запросто могут отругать.

– В Знаменском монастыре делают вкуснейший сыр, – рассказывала нам хозяйка снятого дома в наш прошлый приезд в жемчужину души моей. Тогда понтонный мост не работал, и дойти до монастыря можно было только по тонкому льду, но мы были не настолько смелы.

В этот раз пошли с роскошеством – по мосту. Начитавшись отзывов. И заранее боясь монашек.

Перешли, постояли на берегу реки, посмотрели на красивейший открыточный город издалека, потом я потерла лоб, вмассировала в глазницы их штатное содержимое, и глаза вновь вылезли на лоб.

Коровы. Они паслись в загоне, были чисты, довольны жизнью, и…

– Смотрите, смотрите, у них что, цветы в рогах? – в восторге заорала я, забыв о том, что в монастыре, ограда которого, кстати, отсутствовала, все строго.

– Ого, коровы в венках! – от обалдения наша слаженная компания опять позабыла куда шла.

Любовались долго.

Искали в стаде быков, как дикие тыкали в них пальцами, спорили, правильно ли сделан у них подпил рогов и почему, собственно, быков не украсили хотя бы листьями.

Вдруг опомнились и с решительностью шаровой молнии зашагали к монашкам.

Я шла в платке и юбке, поэтому не боялась стоящих там бабуль с хворостинами.

– Сыр? Вам туда, – галдели они.

– Да нет, не туда, а туда, в трапезную, – говорили другие тети в длинных юбках и со светлыми очами.

– Ну что ты, матушка, туда вон надо, в ту дверь идите, – направляли другие женщины в платках и тоже с очами, от которых светло.

И смотрели лучистыми взглядами, по-доброму, по-матерински. И жирные коты, подняв хвосты, ластились к ногам, внушая, что будьте добры и нам сыру.

Сыр, кстати, был наивкуснейший. Как и свежеприготовленный медовик. И все два дня, которые мы провели в Гороховце, мы ходили в монастырь по понтонному мосту.

Потому что доброта и приветливость монашек, звенящая тишина воздуха, витающие ароматы черемухи и коров не отпускали туристов, умеющих себя вести в чужом монастыре.

Следующей ночью, кстати, отрезала Домовому сыр. Из монастыря.

Но Домовой не стал. То ли потому что я подносила, то ли монастырского не хотелось.

А может, просто светиться не захотел, а то что-то мы зачастили. В жемчужину души моей.

А настоящие сокровища под носом не видим.

Арзамас – город церквей. И немного гусей.

Первый раз мы оказались в Арзамасе зимой. Мы скользили по безлюдным улицам мимо закрытых строительными лесами домов и удивлялись, где же люди.

Люди были в монастыре в центре города.

Где сестра-монахиня рассказывала про животворящую икону. Люди стояли вокруг нее, слушали, раскрыв рты, и, конечно, мы тоже встали. Раскрыли рты и…

сестра-монахиня посмотрела на меня, я посмотрела на икону…

икона отозвалась …и закружилось.

Монахиня продолжала экскурсию, не сводя с меня взгляда, как будто мы одни в церкви.

Я продолжала слушать, не сводя взгляда с иконы по соседству, как будто мы одни в мире.

Икона по соседству, не сводя взгляд с меня и монахини, плакала, потому что была изрублена топором. Давно. После чего на темном фоне иконной доски проступили глаза.

Монахиня пела акафист.

Я стояла пригвожденная к одному месту.

Любимый молчал, понимая, что что-то происходит.

Потом монахиня произнесла "А вы сюда ещё вернётесь из своей Москвы" и ушла.

И мы возвращаемся.

Приезжаем уже третий раз и любуемся ожившим городом. Строительные леса сняты и город явил свою патриархальную уездную красоту, необыкновенно аутентичную, милую, добрую.

Местные жители поговаривают, что скоро Арзамас внесут в Золотое кольцо России. Чему я лично буду очень рада.

Здесь воздух – гуще, взгляды – внимательнее, звуки – мягче.

И как будто сразу понятно: здесь не торопятся. И ты тоже можешь перестать.

"Значит, нам туда дорога"

Я взяла дамскую сумочку, положила в нее паспорт, косметичку, телефон и очки. Солнечные. От близорукости надела на нос.

Собрала походный рюкзак Любимого. Положила в него женские узкие джинсы, расклешенные брюки персикового оттенка, кардиган и жакет нейтрального цвета, приталенный.

В чемодан Любимого положила мини-юбку, юбку-карандаш и юбку миди, блузку и два объемных свитера. Платье не брала. Вместо него взяла мужские носки и мужскую футболку. Чемодан оказался не так уж и велик.

Потом хлопнула входной дверью, и мы с Любимым покинули наш дом.

Я шла налегке, весело помахивая дамской сумочкой.

Андрей, невесело покряхтывая, тащил свой рюкзак с чемоданом.

Мы уезжали дня на четыре, не больше.

Остался вопрос – зачем Андрею столько вещей?

Отлет.

Максима друзья зовут Шаманом.

У него оранжевые дреды на волосах и странный браслет на запястье.

Если взять этот браслет и надеть на свою руку – может шибануть и поносить по пространствам.

Поэтому к Максу мы прислушиваемся. Внимательно. С уважением.

– Мне надо в этот храм, – безапелляционно заявил он нам, показав на сиреневые купола на въезде в Палех.

– И мне, и мне, – радостно откликнулся главный суетолог, узрев прямо напротив храма памятник вечно молодому Владимиру Ильичу.

– Странно, этот-то тут зачем, – пробормотал Любимый и остановил авто на парковке для инвалидов. Другой почему-то не было.

– Через две минуты Храм закрывается на обед, – приветствовала нас женщина в платке и очках на входе.

Немного обалдели от гостеприимства. Нигде и никогда прежде не видели, чтобы церкви закрывались на обед, а тут – здравствуйте, какая неожиданность.

– Мне надо деньги посчитать, свечи убрать и перекусить успеть, – объясняла нам женщина в платке и очках, – так что приходите через полчаса и гуляйте хоть до четырех.

Против аргументов не попрешь. Пошли любоваться Лениным и Храмом снаружи.

Ленин был так себе – не в полный рост, просто бюст, на оборотной стороне надпись «Н. Дыдыкин, 1955 г.».

– Не верь глазам своим, никакой это не Дыдыкин, точно Ленин, зуб даю, – сказал озадаченной мне Любимый и увел от греха подальше. К храму – поближе.

На лицевой стороне собора была надпись. Автограф строителя. Мы читали и слева направо, и наискосок. Потом я незаметно слазила в интернет и голосом вещуньи произнесла: «Сей храм Воздвижения Честнаго Креста Господня мастер Егор Дубов». Уважение снискала, аплодисментов не дождалась.

Дождалась открытия дверей.

Зашли… и унеслись.

Прямо туда, в 1762-ой.

Зависли, рассматривая, любуясь, улавливая.

Пол. Чугунная плитка с ажурным орнаментом, сердцами по углам и солнечным цветком в центре.

Роспись. Не запомнилась.

Запомнился раскрытый рот и тихое любование ею. Поклонение. Единение. Восторг.

Душу вынули, промыли, напитали красотой и поставили на место.

Выйдя, посмотрели на часы. Отсутствовали пару часов, забежав на десять минут.

– Поехали, – отчего-то шепотом сказала я.

Дошли до парковки, сели в машину.

Не все. Максим прошел мимо бодрым шагом. Очищенный, без телефона и документов.

Еле поймали.

Потому что гуманность выражает осознанное и сопереживаемое отношение к человеку как к высшей ценности.

Едем, едем в соседнее село на дискотеку.

У огромных динозавров механическим движением управлял спинной мозг. И если бегущий диплодок вдруг лишался башки, откушенной плотоядным ящером, то не сразу падал, а еще какое-то время продолжал мчаться, потому что перестановкой ног у него рулил мозжечок.

У меня тоже иногда отключается головной мозг. Но под управлением спинного мозга я продолжаю движение, обычно – пассажиром.

***

Мы ехали в Палех.

– А давайте проедем чудесатой дорогой, всего на 9 км длиннее, но зато через лес. Распахнем окна и будем дышать черемухой, – голосом искреннего Хрюши из «Спокойной ночи, малыши» сказала я.

– А давайте, – согласились со мной остальные туристы, не подозревая , что у командующего парадом отключен головной мозг.

– Алиса, в Палех! – скомандовала я навигатору, прибавив , – той, длинной дорогой, обозначенной значком «неровная»!

И Алиса, весь день терявшая пароли и явки на своей навигаторской Яндекс-карте, проложила маршрут.

Той, длинной дорогой.

***

Дождь лил как из ведра.

Мы любовались лесом сквозь залитые ливнем окна, распахивать которые никто не решился.

Асфальт в лесу сменялся щебенкой, щебенка- грунтовкой, грунтовка – грязью. Размытой дождем.

Километров через пять неожиданно встретили жилье. Четыре дома ютились вдоль дороги, и около них сиротливо жались автомобильные «Нивы».

– Может развернемся, я уже надышалась ароматами, – тут же робко воззвала я.

– Проедем, у нас же покрышки хорошие, да и немного осталось, всего-то три километра, – ответил Любимый и поднажал на газ.

И мы проехали.

Сначала одну лужу, потом другую.

Лужи становились все глубже, человеческое жилье все дальше, дождь усиливался, ветер свистал, апокалипсис в отдельно взятом лесу приближался.

Не знаю, какую по счету лужу мы уже не проехали.

Колеса крутились. Пассажиры молились. Водитель молчал. Седан утопал.

И даже лопата в багажнике седана не лежала. Был только чемодан. С юбками.

***

Тем временем …

В отдельно взятой деревне из четырех домов мужики уже пожарили мясо.

Мясной дух витал вокруг дома и кружил голову сторожевому псу, когда он увидел двух вышедших из леса мужчин. Мужчины были по уши заляпаны грязью, насквозь промокшие, с их голов лилась вода, а в пижонских кроссовках хлюпали озера.

– Гав, – приветственным басом сказала собака и с глухим рыком стала приближаться к мокрым людям.

Из дома вовремя вышел мужчина.

Сухой. С рюмкой в руках.

– Заходите, мы только сели, – сказал он.

– В другой раз, а сейчас просьба -дерните нас, мы в лесу застряли, – сказал мокрый мужчина.

***

Тем временем…

В отдельно взятой машине сидели две хрупкие барышни.

Связь у них не ловилась, они боязливо смотрели в окна, греясь от включенной печки.

– А еще у нас бензина мало, – говорила одна из них, которая была я.

– А аккумулятор-то у вас нормальный? – спрашивала вторая.

И они задумчиво смотрели в окно.

Ждали.

***

Минут через много в заднем окне показалась синяя «Нива», в переднюю дверь ворвался Любимый, открылся багажник, достался веревочный трос, прицепился к «Ниве», и…

«Нива» рычала, ее колеса крутились как бешеные, пока… не порвался трос.

А синий седан в грязи даже не шелохнулся.

Нива сделала лихой разворот и… укатила.

В синей тойоте остались сидеть четверо мокрых и грязных пассажиров.

– Интересно, он вернется? – горестно спрашивал самый тревожный пассажир, то есть я.

– Подождем полчаса, если что – опять пойдем, – отвечал мне менее тревожный пассажир, то есть Любимый.

***

А через полчаса…

в заднем окне показался синий трактор.

– О, да вас тут целая компания, – радостно приветствовал нас веселый тракторист в резиновых сапогах. – Добро пожаловать на Ивановскую землю! Сидите, сидите, сейчас поедем.

Взял нас на свой крюк и мы поехали.

За трактором по Ивановской земле. Где живут такие отзывчивые люди. И стоят такие красивые избы. В которые можно войти. Но в другой раз.

Скандально-подхалимажное.

В отпуске мне раздался тревожный звонок.

От Раисы Алексеевны, местного Жириновского нашего дачного злачного, официально именовавшегося СНТ "Искра".

– Лена, почему Вас нет на даче? – сходу ворвалась в мой разум Раиса Алексеевна, откинув всякие нежности типа «Здравствуйте, какая великолепная погода».

– Здравствуйте, Раиса Алексеевна – начала намеками отвечать я.

– Это позор! Это безобразие! Ты что, уехала? – без всяких брудершафтов перескочила на «ты» Раиса Алексеевна и продолжила, – Одни воры кругом!

«Господи, у нас ни разу воровства не было», – понеслось в моей голове, – «А вдруг на этот раз нас обокрали? Всё, всё, что нажито непосильным трудом… Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… Куртка замшевая! Три»

– Что случилось, Раиса Алексеевна? – уже дрожащим голосом спрашивала я телефонную трубку.

– Опять в Правление этого Димку выдвинули, а он вор! И еще Анжелку, а она воровка и жулька! Продала мне пульт от ворот за тысячу рублей, а он сто рублей стоит, я узнавала, и смеялась мне прям в лицо своими губищами. И отец у нее вор, столько денег за дорогу взял, а дорога вся в ямах. И еще Димка лестницу хочет купить , а я ему говорю, денег не дам, а он говорит, сдавайте, Раиса Алексеевна, членские взносы. Ты представляешь, какой нахал, и тоже смеется прям мне в лицо своими усищами. А еще…

– Я в роуминге (на самом деле – нет) , Раиса Алексеевна, – попробовала прервать я поток сознания, поняв, что в Багдаде все спокойно, а в нашем СНТ по-прежнему идут дожди.

– В каком таком еще роуминге, когда они тут собрание проводят? – кричала в трубку разбушевавшаяся Раиса Алексеевна, – напиши мне доверенность, я за тебя проголосую, чтобы тебя в Председатели выбрали.

– Я очень далеко, ооочень, – отставляя трубку от лица, кричала я, – алло, алло, Вас не слышно, алло!

– А ты человек грамотный, умный, честный, порядочный, работала управляющим банком , – продолжал звучать из трубки взволнованный голос Раисы Алексеевны, – поэтому я им сказала, чтобы тебя в Председатели…

– Алло, алло, не слышу – надрывалась я в откинутый на расстояние вытянутой руки телефон.

Завершила вызов.Повспоминала свой нелегкий трудовой путь – котом управляла, мужем тоже, дочерью пыталась, банком – нет, не управляла.

– Вот я банком, говорят, руководила, – начала подъезжать к Любимому, – так что можешь передать мне свои деньги..

– Вам все льстят, Елена Прокофье…тьфу, Витальевна, – почему-то ответил Любимый.

А я посмотрела на переписку в чате нашего дачного злачного и поняла – To Be Continued.

Предвыборное.

Атака продолжалась.

«Раиса Алексеевна, ахтунг!» – подсветил буквами свою трель телефон.

«Павел Семенович, дача» – сказал мне он же, трезвоня через пять минут после «ахтунг».

«Коля, дача» – определил следующий звонок спустя еще десять минут.

«Сережка, сосед, дача» – не прекращал верещать телефон.

И так по кругу.

– Ленка, кто там тебе названивает все утро? – не выдержал Любимый, – И почему ты не берешь трубку?

– Мошенники, конечно. Сейчас они у меня отправятся в полет, – быстренько объяснила я Любимому.

И включила в телефоне авиа-режим, чтобы не читать напоминания в СНТ-шном чате.

И водрузила на нос темные очки, чтоб не читать объявления на СНТ-шных воротах.

И воткнула в уши наушники, чтоб не слышать разговоры за СНТ-шным забором.Обозначила границы, как советуют психологи.

А на дворе было лето.

Пышное, позднее, зрелое, одну босую ногу оно уже занесло над осенней лужей, но еще не ощущало дискомфорта и сладко жмурилось на солнышке. Озорной рукой лето срывало спелые яблоки и раскидывало по скошенной мной траве.

Я сидела на лавочке и вдыхала счастье,

пока

над забором

не увидела

размахивающего руками в режиме вентилятора соседа,

орущего так, словно срочно созывались всадники апокалипсиса.

Сосед с летом диссонировали примерно как качественный самогон с десертом Анна Павлова, я ахнула, отмерла, прервала свое благостное созерцание в буддистском стиле и резко выдернула наушник из уха.

– Лена, Вам Павел Семенович не может дозвониться, – взволнованно вопил с забора сосед. – А у нас сегодня…, – и с придыханием, – собрание! Очень важное собрание. Будем Председателя выбирать. Вам надо прийти!

«Капзда тебе», – сказал мне глазами кот."Может, пронесет?"– тоже глазами спросила я у него.

А соседу вежливо произнесла губами:

– Конечно, я приду. Ждите.

Кстати, кот у меня мудрое животное. Зрелая хвостатая личность. Провидец.

Выборы.

С утра мимо дачного забора пошли ходоки.

Некоторые из них задерживались у калитки, звонили в звонок, который не работал, и, не дождавшись реакции, громко кричали "Лена, выходи".

– Ну пойдем уже, Ленка, – веселился Любимый, открывал ворота и подталкивал меня к ним.

– Я не могу сейчас, Андрей! – упиралась я. – У меня там… варенье варится! Надо следить и помешивать, следить и помешивать! Доставай банки!