Проклятое наследие

— Пойдём, — велел старший, оттаскивая младшего от воды. — Я обещал вернуться домой к вечеру.

Братья оседлали лошадей и медленно побрели к родному особняку. Лотар больше не оглядывался, ведь в любой стороне — неизвестность. Ему оставалось лишь лелеять надежду о том, что на одной из сторон света покажется дорога домой.

Отъезд намечался в восемь утра, но, согласно обычаям, к назначенному времени никто не был готов. Поесть, выпить чаю, проверить, всё ли на месте, и положить что-то на удачу — дела, которые не могли пройти без участия матери. Поднимаемая пыль от вещей не давала ей успокоиться. Выражение «всё не так, и это не так» приводило только к бесполезному перетаскиванию вещей из одного места в другое. Женщина сновала по дому, будто мошка-непоседа в увлекательном путешествии по белому свету. Которая неизбежно попадается в сети

— Мама! — Лотар схватил её за нежные руки и подвинул к себе. Женщина легко поддалась, словно давно ждала момента выдохнуть. Он усадил её на кровать, позволил положить голову на свои плечи. — Пожалуйста, успокойся, у нас есть слуги для тяжёлой работы

— Понимаешь, — женщина всхлипнула, вытерла нос рукавом дорого платья, — я буду чувствовать себя спокойнее, если сама возьмусь за твои вещи, тщательно поглажу и сложу. Мне становится легче, когда я запоминаю, что ты берёшь в длинную дорогу, в новую жизнь

А потом она начала тонуть в потоке слёз. Иногда Лотар презирал родную мать за излишнюю эмоциональность, но потом до него доходило, что без этой черты мама не была бы собой. Прекрасной, любящей женщиной, тратящей столько сил и терпения, обеспечивая детей заботой. И Лотар тоже был бы другим. Возможно, послушным сыном, превыше всего ценя долг и честь семьи. «Сын, который войдёт в историю как великий наследник, а не как позор для собственных родителей».

— Прости, мама, — прошептал он, гладя её по макушке. — Давай я помогу тебе? Только скажи, что сделать.

— Ох, не надо! Я всегда такая нерасторопная, — женщина тут же встала, расправила платье и откинула тёмные пряди, приводя себя в порядок. — Прогуляйся лучше, взгляни на сад — я там розы посадила, посмотри, расцвели они? Я давно не выходила...

— Как скажешь, мам. Заодно позову слуг.

Оказывается, чуткие на запросы хозяев слуги ждали у двери и с радостью приступили к работе. Ступая к выходу из особняка, Лотар не ловил их взгляды, иногда кажущимися такими родными — будто слуги сговорились по воле отца и обделяли вниманием никудышного наследника. Он в угрюмом молчании пересекал домашний сад с рядом из мраморных фонтанов, шёл мимо заново расцветших деревьев, что привлекали жизнерадостно поющих птиц. Кроме того, мама обожала спелые яблоки, и отец заботливо посадил несколько яблонь вдоль главной аллеи. Чуть дальше Лотар сломал веточку черешни — мама говорила, что эти красные бусинки напоминают ей о бабушке родом из Русского государства, и о том, как они гуляли в их старом поместье рядом с Москвой, когда старуха была жива.

Клумбы из разноцветных тюльпанов образовывали круг в центре дворового сада, но кроме их нежных бутонов в отдельных углах растут розовые гвоздики, бархатцы цвета пчелиного «меха». Лотар прошёл мимо отдельной клумбочки с красными розами, хотел сорвать себе одну на память — но, схватившись за колючий стебель растения, передумал, и продолжил путь.

В старом храме царили холод и темнота. Единственным источником света служили восковые свечи у крохотной иконы в центре помещения. Сюда приходили как местные простолюдины, так и члены знатной семьи Эйдельман. Вера приютила здесь людей всех возрастов и сословий, но Лотар пришёл сюда в свои семнадцать лет впервые.

— Матушка часто приходит в храм молиться, — заговорил он в пустоту, не зная, к кому ещё обратиться. — За богатый урожай? За мир в стране? Или за то, чтобы я, её старший сын, перестал гулять по борделям и наконец-то взялся за дела наследственные?

Ему хотелось выговориться, а стены глухие и немые — но, возможно, Бог есть и он внимает, раз каждый день о благополучии своём молятся сотни прихожан?

— Нет, — буркнул Лотар самому себе, сжатием пальца погасив одну из свечей. — Если бы Бог существовал, Он бы заставил отца передумать. Это жестоко, наказывать меня за то, что я живу собственной жизнью, делаю то, что мне нравится. Или Ты создал нас, чтобы мы страдали, ступая по Твоей земле?

Неожиданно послышался скрип двери — ненадолго в храм заглянул поток солнечного света. Лотар обернулся, но не увидел того, кто впустил рассветные лучи в помещение. Впрочем, гадать не было нужды.

— Дэн! Прекрати прятаться. Я знаю, что ты здесь.

Мальчик осторожно выглядывал из-за кирпичной колонны, одетый в белую помятую рубашку и синие кюлоты на размер больше. Чёрные волосы спросонья растрёпаны. Дэн любил лишний час понежиться в мягкой постели, пока мать не заметит — но сегодня встал ни свет ни заря, чтобы увидеть старшего брата.

— Это правда? — скрипучим голосом спросил младший. — Что ты сегодня уезжаешь в Россию?

— Отец отправил меня учиться в недавно отстроенную Академию в Москве, — ответил Лотар, отводя глаза. — Так он желает наказать меня. У Академии длинное название можешь не пытаться запомнить.

— Но ты обещал научить меня стрелять из лука! — вскрикнул Дэн. — Потом метать кинжалы, орудовать мечом! Мы должны были пойти охотиться вместе, кататься верхом, а потом, потом

Дэн заплакал — совсем не стесняясь этого, хотя недавно заявлял, что нет на свете вещей, что заставят его проливать слёзы. «Мне вообще-то десять исполнилось, я уже взрослый!». Оказалось, даже взрослые плачут. Он ещё мальчишка, подумал Лотар, заметив нелепые ямочки у него на щеках, выпуклый нос. Дэн ниже ростом почти на две головы. Юноша бы посмеялся в ответ, если бы самому не было так грустно. Старший брат подошёл к младшему и заключил того в самые тёплые и искренние объятия.

— Как ты мог! — возмущался Дэн, глотая слёзы и шмыгая носом. — Лотар, ты понимаешь меня, как никто больше дома не понимает. Матушка иногда не понимает, а отец — говорить стыдно! Ты мой единственный брат и лучший друг. И ты даже не пришёл попрощаться

— Дэн, я...

Здесь и сейчас Лотар почувствовал себя ребёнком. В детстве мир вокруг был проще — никаких обязательств и разговоров о чести, будь хорошим покладистым мальчиком, схватывай всё на лету и подавай пример младшему брату. Лотар старался, правда. Но чем старше он становился, тем сильнее менялись его ценности и взгляды на мир.

— Послушай меня, — заговорил Лотар серьёзно.— Я не пришёл попрощаться не потому, что боялся тебя расстраивать. Дело в легенде, можно сказать, традиции рода Эйдельман. Люди не говорят слова прощания, потому что верят, знают! — что встретятся снова. И не когда-нибудь, а вот-вот, совсем скоро! Вдруг за месяц отец соскучится по мне и передумает? Я же его первый сын, наследник и гордость рода.

— Но месяц слишком долго, — хмыкнул Дэн. — Я не выдержу!

— Поверь, для меня месяц без любимого братика — намного мучительнее, чем для тебя. Но знаешь, не потеряв однажды, не научишься ценить. Воспринимай это время разлуки как новый урок от старшего братца.

Наконец, Дэн вытер слёзы, попробовал натянуть на лицо улыбку.

— Я уверен, мама соскучится по тебе быстрее папы, — сказал он и прижался к телу брата ещё сильнее. — Мы вместе приедем в Москву, и я обниму тебя пуще прежнего!

— Полегче, господин, или поездку придётся отложить из-за переломанных конечностей, — весело сказал Лотар, чувствуя нехватку воздуха, но теперь Дэн буквально запер его в объятиях. — Шучу, шучу! Мне правда тяжело дышать. Пойдём лучше, поставим свечку за здоровье нашей семьи.

— Но ты же ненавидел, когда мама звала молиться

— Мамы здесь нет. И не говори ей, что это я тебе предложил, договорились?

Они вместе подошли к алтарю с иконой, и на месте потушенной свечи Дэн с радостью поставил новую. Лотар наблюдал за танцем огонька, пока младший брат читал молитву, что знал наизусть. Он тоже заучил эти слова — но никогда не смел произнести их вслух. Словно будет неправильно, если бы именно Лотар начал взывать к высшим силам Но всё же Лотар, считая себя сильнейшим духом среди жильцов родного поместья — разумеется, после своего отца — не сдержал подступающие слёзы, когда Дэн добавил в конце:

— Пожалуйста, пусть мой старший братец скорее вернётся домой целым и невредимым.

***

Семья Эйдельман впервые за долгое время собралась вместе, чтобы проводить старшего сына в дальнюю дорогу.

Летнее солнце с утра нагревало землю, застилало ярким светом взор. Лотар попросил переместиться в тень деревьев, пока лошади раздували ноздри в недовольном ожидании.

— Зимы в России суровые, — рассказывала мама, веером смахивая капельки пота, — но вальсирующие хлопья снега, как оседают они на морозных дорожках, рисуют шедевры искусства на окнах! Сугробы, в которых можно утонуть, счастливые дети, лепящие смешных снеговиков, попусту тратя урожай морковки для их носиков Ты полюбишь эту страну, обещаю.

— Другого выбора у меня нет, — мрачно ответил Лотар. — Мам проследи за братиком. Не знаю, что станет с Дэном без меня.

— Конечно, он никогда не останется один! А ты, милый, пиши письма как можно чаще. Рассказывай, что видел, чем занимаешься, мы с Дэном будем вместе читать. Мы все переживаем и верим в благое будущее. И Конрад тоже. Знай же, отец делает этого не из злых побуждений. Он хочет, чтобы ты вернулся лучшим человеком.

— Точно, — Лотар невесело усмехнулся. — Ведь когда я делал то, что велел отец, я всё равно не заслуживал называться достойным наследником.

Она промолчала. Лотар тоже не хотел препираться, смотря в блестящие глаза матери, бессильной женщины, которую он на самом деле очень любил. Любовь, что он не хотел показывать даже сейчас, в последние минуты перед многолетней разлукой. Повисшее беспокойство удивительным образом развеял подбежавший Дэн в детском фраке — он быстро переоделся во что-то покрасивее, когда мать заметила его на пороге особняка.

— Я успел? — спросил тоненький детский голосок. Лотар кивнул и дёрнул его за копну чёрных волос, за что младший брат злобно посмотрел на него и обиженно отдалился в сторону.

— Пока все здесь, давайте расскажу что-нибудь, — предложила мать семейства. — О детстве в России. Кстати, про вашу бабушку! Однажды, когда я будучи малышкой сбежала из дома

Она говорила долго и затянуто — детские проделки, семейные успехи, первая встреча с будущим мужем И многое другое, что успело раствориться в реке времени, но навсегда оставило в сердце след и заставит сегодня улыбнуться самых грустных. Татьяна Эйдельман, в девичестве Нечаева, её дружные сыновья, Лотар и Дэн Эйдельман, смеялись рассказам из счастливого прошлого, которое не вернуть. Незаметно к ним присоединился Конрад Эйдельман, поддержавший рассказ — лишь бы оттянуть неизбежное прощание.

— Извините, нам пора, — только кучер вспомнил, что, чем дольше прощаться, тем больнее будет.

— Не обессудьте, — откашлялся отец семейства, — но воспоминания, увы, отвлекают. Отправляемся немедля.

Вещи были аккуратно погружены в карету, семья Эйдельман в один миг смиренно утихла. После чего каждый разошёлся по своим местам — мама в последний раз обняла старшего сына и, громко разревевшись, спряталась под тенью дерева; младший, чьи красные глаза успели высохнуть, долго держал старшего братца в объятиях, прежде чем побежать успокаивать мать. Они желали друг другу быть смелыми и сильными, искренними и честными, писать письма и, конечно, встретиться снова

Последним прощаться подошёл глава семейства Эйдельман. Сердце Лотара наполнились презрением, он стряхнул ладонь, которую отец положил сыну на плечо.

— Когда-нибудь ты поймёшь меня, — произнёс отец горько, тоскливо. Словно именно в этот момент проснулись неведомые этому человеку чувства, такие как слабость, страх — и, наверное, сожаление от того, что они дошли до крайних мер? Всего на несколько секунд, столь незначительных, чтобы поверить

— Я ненавижу тебя, — выпалил Лотар будто озверевший. Ярость пронзила разум, голос, тело юноши. Да, жители Кёнигсберга запомнили Лотара как человека, превыше семейного долга ставя личные удовольствия. Но никто в городе не сомневался — немалое место в душе дерзкого юноши занимают человеческая доброта, стойкость и отзывчивость.

Теперь на их месте зияла глубокая дыра, пустота, которую медленно заполняет злость и обида. На миг Лотара испугался возникшего гнева, это пронзающее кожу жало. Он подумать не мог, что способен до такой степени возненавидеть родного человека, вырастившего его, с кого когда-то брал пример

Или эти чувства были в нём всегда, но ждали момента проявиться?

1756. Заброшенный особняк в Восточной Пруссии

Снова звала вьюга, но теперь к ней присоединился ещё один вой. Видимо, родное поместье было настолько заброшено, что в округе завелись голодные волки.

Зейн вдруг потерял аппетит и отодвинул от себя второй бокал с кровью. Дэн, заметив это, испил из него, а потом кинул стекло в камин — посмотреть, с какой нежностью огонь обойдётся с ним.

— Что, вспоминается с трудом? — ехидно произнёс он, покосившись на старшего брата. Зейн благоразумно промолчал, затем поднялся с места. Хотя по прибытию он увидел, во что превратился семейный сад, ему захотелось увидеть снова. И дело не в слабой надежде рассеять мираж — а в смелом взгляде правде в глаза.

Зейн не решился уточнить, когда именно особняк был брошен его хозяевами, облезлый, спрятанный в лесу будто в облаке пыли. Не пытался узнать про промежуток времени, когда многочисленные клумбы с цветами превратились в иссохшие клочки земли. Скромные кустики черешни и вовсе исчезли из некогда прекраснейшего участка двора. Теперь сад обрёл облик мрачного склепа, где похоронены его воспоминания о прошлой жизни.

— Уезжая, я не думал, что искреннее признание в ненависти к отцу станут последними словами, которые он от меня услышит, — сказал Зейн. — А мама она была прекрасной женщиной и матерью, не заслужившая нас с тобой.

— Ты отвлекаешься, — недовольно подметил младший брат. Картина тающего стекла завлекла его — он не стал отворачиваться, чтобы увидеть сухие эмоции на лице брата. Ностальгия ли то, искренняя печаль или раскаяние по ошибкам прошлого. Только пламя камина и неизвестного описания жидкость мерцает в глазах. — Папа говорил, ты обустроился у графа Кузнецова, двоюродного брата матери.

— Верно. Жилище у него было прискорбное, благо, мать всё-таки дала мне денег на первое время. На самом деле зарабатывать я не собирался, — признался Зейн и усмехнулся своей юной находчивости. — Я кое-что понимал в светской жизни, наслушался в кабаках да тавернах... Но ты наверняка жаждешь узнать другое.

— И что же это, по-твоему?

Но Зейн умолк едва ли не на самом интересном, сложив руки на подлокотники и снова вжавшись в спинку кресла. Он закрыл глаза, чтобы облегчить восстановление картины тех событий, представляя омут лжи, куда погрузился, чтобы вычерпывать воспоминания.

— Знаю, я многое не рассказывал тебе, Дэн ведь таков был приказ. Но пришло время поведать о том, как именно моя жизнь изменилась навсегда и бесповоротно. Думаю, начать стоит с дня, когда я повстречал Адриана. Таинственного дворянина, иностранца, который держал под рукой половину Москвы, если не целый город

1721, Москва. Осень-зима

Город встретил их дождём и леденящим душу холодом.

Два месяца в пути к Москве не прошли даром для Лотара. Он укреплял русский язык сперва по заметкам матери, потом от родственника, графа Георгия Андреевича Кузнецова, которого они захватили из недавно отстроенного города Санкт-Петербурга. От него же прусский юноша узнал, что книги как таковые в Российской империи являются редкостью. Первые типографии появились лишь в последние годы, что делало русское государство в глазах наследника далёким, диким и безнадёжным.

— Я видел тебя маленьким пару раз, — рассказывал тем временем дядя Лотара. — Кажется, когда вы приезжали в Россию на похороны твоей бабушки. Потому, когда Танечка написала мне снова…

— Вообще-то я никогда не выезжал за границы Пруссии, — усмехнулся Лотар. Граф стал для него скучнейшим собеседником не только из-за языковых трудностей. Чаще всего они говорили о прошлом семьи Кузнецовых, но воспоминания дяди были настолько смутные и неправдоподобные, что совсем скоро Лотар понял — это не воспоминания, а выдумки немолодого уже человека, не удержавшего в узде свою страсть к алкоголю. К счастью, вкусовые предпочтения Лотара значительно отличались от дядиных, то есть, совместные выпивки им не светили.

Юноша не смотрел в окно кареты. Он знал, что успеет наглядеться на улицы бывшей русской столицы, но не хотел привыкать к видам этого города. Когда долгий путь подошёл к концу, Лотар воочию убедился в местной отвратительной сентябрьской погоде. Кусочки мокрого снега смешались в дожде, он узнал новое значение русского слова «град». Но надежда окончательно потеряла его на подступах к дому. Жилище графа Кузнецова настолько старое, что видело столетнее возвышение московского княжества. Сырое и обветшавшее, больше напоминавшее деревенский дом, каким-то образом оказавшийся на границах богатого города.

— Будь как дома, племянник, — улыбнулся граф Кузнецов и отошёл за вещами. Из другой кареты вышел Вильгельм. Неразговорчивый, со страшными шрамами на лице мужчина, до смерти преданный семье Эйдельман, от теневого присутствия которого Лотар злился ещё сильнее. У любимого стражника отца наверняка был приказ не позволять наследнику разного рода вольностей, потом, конечно, докладывать о происходящем в письмах только главе семьи. Отец хотел убедиться, что старший сын будет заниматься учёбой, расти, чтобы построить прочный фундамента к будущему. Однако первым, о чём подумал Лотар, ступая на чужую землю — это то, как он будет избавляться от ненужных глаз и ушей.

Комната Лотара находилась на чердаке, и град, бушующий за стенами, не давал покоя и здесь, громко стуча по крыше. Тот же вид сверху, но улицы безобразно грязные; неухоженные люди косо поглядывают на остальных. Нет очарования родных краёв, одни деревянные халупы, ни капли красоты. В руках Лотар держал перо, перед глазами — пергамент. Стоит ли писать письмо матери, когда рана не успела зажить? «Она бросила меня, оставила на растерзание отцу и его планам». А младший братик? Дэну будет интересно узнать, какие бывают виды за стенами Кёнигсберга.

Лотар глубоко вздохнул и отложил письменные принадлежности. Нет, слишком мало времени прошло с их последней встречи. Он вернётся в ближайшее время, родным не придётся долго тосковать по покинувшему родные края…

Неожиданно дверь на чердак распахнулась — в комнату ворвалась среднего возраста женщина, в красивом домашнем платье с узорчатой парчой, говорившее о статусе дворянки. Но напыщенность в глазах, с которой она посмотрела на гостя, была явно не дворянская.

— Учти, долго тратиться на лишний рот я не собираюсь, — впрочем, женщина не нуждалась в представлении, Лотар сразу узнал в ней жену графа, Евгению Анатольевну. Всю дорогу Георгий рассказывал, как устал от любимой жёнушки, что имей он возможность, отправил бы её куда-нибудь в монастырь. — Денег у нас немного, спасибо Гоше. Я прочитала письмо Тани трижды, если не четырежды, и она обещала незаметно от мужа присылать тебе золото да драгоценности на продажу. Первое время мы поможем, так уж и быть...

— Я приехал сюда учиться, — ответил Лотар. — Вряд ли у меня будет время ходить на заработки.

— Учиться! Боже мой, — рассмеялась Евгения Анатольевна. — Здесь тебя жизнь всему научит. Ладно, хватит в бумагу таращиться, пойдём вниз. Дорога утомила, вижу. Накормим вас, наших дорогих прусских родственников.

***

За внутренним помещением дома следила всего одна служанка по имени Маша, которая и готовить умела, и порядок навести могла. Несмотря на непростой характер, Евгения Анатольевна всегда помогала Маше в работе. И лишь глава семьи, граф Георгий Кузнецов, чаще всего пропадал где-то в проулках большого города, но не ради важных дворянских дел. Никто толком не знал, где он прозябает, однако ближе к вечеру деньги в его карманах пропадали как по щелчку пальцев. Лотар решил избегать родственников, обращаться к кому-то из вынужденных соседей в случае крайней нужды.

«Полные противоположности, — подумал прусский юноша. — Наверное, отец хотел, чтобы я увидел себя со стороны, посмотрев на глупых родственников. Заметил собственные пороки и поборол их… А может, он понятия не имел, кого я здесь встречу».

Мама говорила, что окончательно оборвала переписку с роднёй после смерти бабушки, ведь не осталось тех, ради кого стоило возвращаться в Москву, когда появился новый любимый дом. Лотар тогда был ещё младенцем, но сейчас, повзрослев, он быстро догадался, почему Татьяна Эйдельман решила забыть о русских корнях.

Усадьба Кузнецовых располагалась недалеко от городской провинции, именуемой здесь как Лефортова слобода. В слободе изо дня в день велось неустанное строительство. Некогда здесь была образована область «немцев», то есть, приезжих, не говорящих по-русски, сегодня же на этой земле проживают аристократы не только иностранного происхождения. Лотар проходил мимо и с белой завистью смотрел на роскошные дворцы дворян и царских покровителей. Дома, что непривычно ярко и богато выглядели на фоне деревянных хором и старых церквушек по бокам серых улиц…

Всё это и многое другое о новом месте жительства Лотар узнал и увидел в первые дни обучения в Славяно-Греко-Латинской Академии, располагающейся как раз после Лефортово.

Академия имела особый религиозный уклон, ведь кроме философии, грамматики, латыни и других классических наук студенты приходили на уроки богословия. Утренняя молитва на русском языке на православный манер — традиция, но раздражённый Лотар только делал вид, что молится. Происходило действие в двухэтажном здании из белого камня с золотыми куполами, похожих в городе было много, но здание Академии в своём виде закрепило статус особенного. Внутри он был украшен свежими фресками и росписью с изображениями разных событий из истории Русского государства — принятие христианства на Руси, раскол церкви, старообрядчество… «Не моя история, не моё место», — думал Лотар, выросший на лютеранских традициях. Ему здесь не нравилось. Ни нравилось не только из-за чересчур религиозной обстановки в учебном заведении, сложности в осваивании предметов на чужом языке…

Он просто хотел домой.

— Ну, как дела в Академии? — спросила Евгения Анатольевна во время утренних кушаний. Несмотря на восклицания о «лишнем рте», женщина окружала юношу заботой насколько могла. На столе накрыта овощная похлёбка и хлеб, и Лотар зачерпывал ложку снова и снова, не в силах заставить себя попробовать еду на вкус. — Кормят хоть?

— Также, как у вас, — вздохнул Лотар, — хлебом и солью.

Впервые за долгое время он столкнулся с тем, что не справляется, а рядом не было людей, с которыми можно поделиться переживаниями. Все остались там, на родине. И пусть учителя снисходительно относились к провалам прусского наследника, быть на вторых ролях — совсем не то, чего хотел добиться Лотар через тернии и неудачи.

— Всяко лучше, чем ничего, — Евгения сидела напротив и поедала стряпню с завидным аппетитом. — Зато русский язык у тебя стал лучше, чем в первые дни. Глядишь, через месяц, немецкий говор будет едва распознать. Если хочешь, я помогу…

— Спасибо, но я пойду, — Лотар встал из-за стола, так и не попробовав ни ложки. Положив в мешок вещи для учёбы, он поспешил в сторону Академии. Он был бы рад остаться дома, плевать, что сегодня урок философии — единственные лекции, которые Лотар посещал с удовольствием. Но наживать себе проблем неразумно, когда карманы плачут по деньгам, а живот по вкусной, свежей еде.

По пути к Академии Лотар загляделся на один из дворцов в Лефортово — красный кирпич с белыми вставками, фасад с благородными колоннами и необычные скульптуры змей во дворе не оставили его равнодушным. Даже осевший на поверхностях снег не испортил ощущения величия, навеянное этим поместьем, произведением искусства, явно не русского архитектора. Юноша поёжился, выдохнул клубок пара в сторону красного особняка. Осень выдалась морозная, каждый выход на улицу вскоре стал пробежкой до источника тепла. Вот и сейчас он снова ускорился, не задумываясь о владельце роскошного жилища. Забежав внутрь собора-училища, Лотар остановился согреть замёрзшие без перчаток пальцы… Как вдруг получил резкий толчок в спину с силой, что свалила его на пол. Столь редкий и драгоценный пергамент разлетелся по полу словно сор внутри избы, эхо от двух неожиданно столкнувшихся людей пробежалось через коридор со стеклянными окнами.