
Полная версия:
Поцелуй черной смерти
— Мама? — прошептала Лиора.
— Я здесь, девочка.
Голос был точным. Даже дыхание между словами — тем самым, которое мать прятала за улыбкой, когда болела.
— Каким было наше последнее утро?
Тишина.
— Открой, — потребовал голос. — Мне холодно.
Лиора отступила от двери. Утром исчезновения Мара не попрощалась. Они поссорились из-за разбитой чашки, а потом мать ушла за хлебом. Именно поэтому вопрос оказался ловушкой для той, кто её задавал: настоящая мать могла ответить, но никогда не потребовала бы открыть дверь раньше ответа.
Сайрен появился в коридоре на рассвете и увидел, что Лиора сидит на полу, прислонившись к двери. Он ничего не сказал. Просто сел рядом — так непривычно и неловко, словно прислушивался к чужому правилу поведения.
Когда он сел рядом, складки чёрного пальто легли на каменный пол, и Лиора заметила тонкую серебристую вышивку вдоль манжет. Ни одна нитка не была оборвана. Его одежда казалась неподвластной износу так же, как он сам. Он устроился неловко, оставив между ними ширину ладони. Для человека, привыкшего объявлять окончательные решения, это расстояние было странно осторожным.
— Если я усну, голос вернётся? — спросила Лиора.
— Возможно.
— Умеешь ты успокаивать.
— Я предупреждаю.
Она прислонилась затылком к двери. Сайрен не предлагал невозможного; не говорил, что мать жива или что весь страх непременно пройдёт. Сидел, следя за коридором, а в какой-то момент снял своё пальто и укрыл ей колени. Лиора хотела пошутить, что это противоречит его строгой манере, но поймала себя на том, что держит край ткани пальцами и не желает отпускать.
Под утро она задремала. Последним запомнившимся ощущением был едва уловимый запах его одежды — чистый воздух после дождя, без духов и табака, — и уверенность, что пока он рядом, дверь останется закрытой. Это была ещё не доверие. Скорее право хотя бы ненадолго перестать охранять себя самой.
— Я не умею утешать, — признался он спустя долгое время.
— Тогда просто посиди.
Он остался.
К вечеру Лиора снова задремала и проснулась от звука часов. В комнате не было ни одного собственного механизма, а гул часовой галереи за стеной менялся так, словно кто-то перебирал тысячи маленьких стеклянных шариков. Окно теперь показывало пустую улицу детства. У подъезда их старого дома стояла та самая деревянная скамья, которую Мара однажды пыталась покрасить зелёной краской, да так и не закончила. От узнавания Лиоре стало больно.
Сайрен по-прежнему сидел у двери. Он не спал, но и не следил за ней с настороженностью. Казалось, просто выдерживал присутствие другого человека — занятие, к которому за тысячелетия не приобрёл навыка.
— Ты можешь уйти, — сказала Лиора. — Я не собираюсь разбивать окно и возвращаться по памяти.
— Я не удерживаю тебя.
— Тогда почему сидишь здесь?
Он подумал.
— Ты попросила.
Она вспомнила собственное «просто посиди». Слова были сказаны в минуту, когда больше нечего было просить. Лиора села на кровати, обхватив колени. У самой двери горела лампа, разделяя его лицо на светлую и тёмную половины. В другой жизни такая сцена показалась бы ей пугающей. Сейчас в нём было что-то невероятно трогательное: бессмертный Жнец исполнял единственную просьбу, которую мог выполнить без магии.
— А ты когда-нибудь просил кого-нибудь остаться? — спросила она.
— Нет.
— Даже когда было трудно?
— Мне не приходилось признавать, что трудно.
Лиора посмотрела в окно. На улице мальчик поднимал с мостовой упавшую шапку. Это был не тот мальчик, которого она знала, и всё же рука потянулась к стеклу. Ей вдруг захотелось рассказать Сайрену о первой книге, которую она прочла без помощи матери, о том, как в двенадцать лет прятала слёзы среди старых рукописей. Но не хватило смелости.
— Когда-нибудь ты тоже можешь попросить, — сказала она вместо этого.
Сайрен задержался у спинки стула, словно её слова потребовали от него действия, которому не было названия. Просьбы живых он слышал постоянно. «Постой», «скажи, что будет не больно», «передай дочери». Он исполнял то, что входило в его долг, а остальное уносил за Последнюю границу вместе с молчанием. Никто ещё не предлагал ему самому попросить о чём-нибудь.
— Ты когда-нибудь боялся оставаться один? — спросила Лиора.
Он уже приготовил ответ: нет. Но взгляд упал на вторую чашку у кровати. Её оставили здесь до их прихода. Возможно, кто-то знал, что у каждого гостя Предела существует хотя бы одно желание, о котором он не говорит.
— Я не знал, что одиночество может быть чувством, — признался он. — Думал, это просто отсутствие других.
Лиора вспомнила вечера в архиве, когда запирала дверь изнутри и разговаривала с книгами, лишь бы услышать собственный голос. Ей захотелось рассказать ему об этом, но признание показалось слишком личным. Вместо этого она протянула вторую чашку. Вода в кувшине была прохладной, на глине остался след от её пальца.
— Тогда попробуй посидеть не потому, что обязан меня сторожить.
Сайрен принял чашку, хотя пить не собирался. Он сел так осторожно, будто в этом выборе заключалось нарушение правил. Лиора поймала себя на том, что ждёт звука его голоса, и удивилась: всего вчера его присутствие мешало ей дышать спокойно. Теперь рядом с ним тишина впервые не казалась пустой.
Когда она поправляла одеяло, рукав задрался и открыл старый белёсый след ожога на запястье. Сайрен заметил его, но не спросил, как он появился. Лиора почувствовала благодарность за это невысказанное любопытство. Ей нравилось, что он учится не брать чужую историю без приглашения. Ещё больше пугало, что ей захотелось однажды пригласить его самой.
Сайрен придвинул стул немного ближе, чтобы ей не приходилось повышать голос. Лиора легла обратно. Часы продолжали идти; за неверным окном горел чужой свет. Она уснула с непривычным чувством, что даже среди бесконечного множества смертей у неё есть место, где можно не говорить ни слова.
ГЛАВА 6. ТЕЛО, КОТОРОЕ НЕ ДОЛЖНО БОЛЕТЬ
Первую нить они нашли в городской больнице для бедняков. Лиора настояла на возвращении в Вальден, и Сайрен провёл её через узкую дверь в часовне, которую она прежде принимала за кладовую.
Больница размещалась в бывшей фабрике; в коридорах не хватало света, зато всегда хватало голосов. Между кроватями ходили сёстры в серых передниках, у некоторых на пальцах оставались ожоги от постоянной дезинфекции кипятком. За окном тянулись трубы, и над ними небо было цвета разбавленного молока. Лиора бывала здесь после обвала моста, но до сих пор помнила, как чужая женщина сидела у её кровати и читала вслух пустую газету, лишь бы не дать испугаться.
Сайрен не умел быть незаметным. В его присутствии люди приглушали разговоры, хотя никто, кроме Лиоры, не понимал почему. Мужчина в третьей палате поднял голову, произнёс имя умершей жены и улыбнулся. Мальчик с забинтованными ногами перестал плакать. Лиора заметила, как Сайрен задерживает взгляд на каждом из них, и впервые подумала о том, сколько прощаний должно быть заключено в его памяти. Если бы ей пришлось хранить даже сотую часть, она давно перестала бы спать.
Вдоль больничного коридора тянулись окна с мутными стёклами. Свет проникал сквозь них полосами, отражаясь в ведрах с водой. У стойки дежурила сестра Мирта, сухопарая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами. Лиора знала её ещё по архивным запросам: Мирта каждый месяц присылала списки безымянных умерших и никогда не позволяла сокращать фамилии ради экономии бумаги.
— Ваша больная в конце коридора, — сказала она. — Но сначала наденьте чистые повязки. У нас здесь и без посторонних достаточно заразы.
Мирта окинула Сайрена внимательным взглядом. Он был выше всех в коридоре; тёмные волосы прямыми прядями лежали у воротника, пальто оставалось без единой капли грязи после перехода через улицы, размокшие от дождя. Под глазами залегли едва заметные тени. Лиора поймала себя на том, что замечает его усталость раньше, чем он сам.
— А вы, молодой человек, поесть не хотите? — спросила сестра.
— Нет необходимости.
— Как же, — фыркнула Мирта. — Врачи у нас тоже так говорят, а потом падают в обморок у лестницы. Садитесь хотя бы на минуту.
Сайрен, к удивлению Лиоры, послушался. На старой скамье рядом с ним оказалась девочка лет шести с огромным бинтом на руке. Она смотрела на его чёрное пальто без обычного детского страха.
— Ты священник? — спросила она.
— Нет.
— Тогда почему у тебя одежда, как у похоронщиков?
Лиора закашлялась, пряча улыбку. Сайрен повернулся к ребёнку с такой серьёзностью, будто вопрос требовал решения Совета.
— Мне привычен этот цвет.
— Маме тоже. Она говорит, что чёрное скрывает грязь. Только у тебя грязи нет.
Девочка показала ему маленькую деревянную птицу без одного крыла. Сайрен осмотрел поломку, приложил крыло так точно, что оно удержалось на место без клея. Он не использовал магии — просто нашёл паз, который ребёнок не заметил. Девочка обрадованно ахнула, а Мирта посмотрела на гостя уже иначе.
Лиора увидела короткое движение его пальцев, осторожность, с которой он вернул игрушку. Нельзя было назвать это добротой в человеческом смысле; скорее сосредоточенностью на маленькой задаче, которую ему доверили. Но ребёнок улыбнулся, и Сайрен задержал взгляд на этой улыбке дольше необходимого. Позднее Лиора вспомнит именно это мгновение, когда станет рассказывать ему, что сострадание не всегда рождается из великой боли. Иногда достаточно вернуть птице крыло.
На койке у окна лежала Эльса Дорн — торговка, чью смерть дважды записали в архив. На этот раз она была жива, но истощена до прозрачности. Дочь Эльсы, Нина, держала возле подушки мокрую тряпку.
— Мама умерла в прошлый понедельник, — сказала девушка. — А потом открыла глаза. Врачи сказали, что ошиблись. Только она больше не узнаёт меня.
Эльса смотрела в потолок. В уголке её рта темнело пятно. Лиора раскрыла карточку, и женщина неожиданно вцепилась ей в руку.
— Он взял моё завтра, — прохрипела она. — Сказал, я не замечу.
— Кто?
Эльса вытянула палец в сторону Сайрена. Жнец застыл.
— Не он, — сказала она. — Тот, кто носит чужое лицо.
Её дыхание оборвалось. Сайрен, привычно готовый проводить душу, поднял руку — и вдруг пошатнулся. На миг он едва удержался на ногах. Лиора успела подхватить его за локоть.
Его кожа оказалась тёплой.
— Ты ранен?
— Это невозможно.
Она видела на его пальцах тонкие красные следы от собственных ногтей. Там, где кожа Жнеца должна была оставаться неизменной, выступила кровь.
Душа Эльсы поднялась, похожая на слабый огонёк. Сайрен всё же открыл перед ней проход. Нина не увидела света, но почувствовала облегчение, когда он ушёл: воздух в комнате перестал давить на грудь.
Во дворе Сайрен медленно опёрся о каменный столб.
Он попытался спрятать ладонь в рукав, но пальцы дрожали. Лиора поймала его за запястье. Между их кожей прошла короткая, слишком живая волна тепла; она неожиданно осознала, что держит не символ, не легенду и даже не союзника, а руку мужчины. На внутренней стороне запястья проступила тонкая синяя жилка. Казалось, весь мир сдвинулся на несколько миллиметров, чтобы вместить эту подробность.
— Покажи, — сказала она, разжимая его пальцы.
— Это не повреждение, требующее помощи.
— Ты только что едва упал.
Он упрямо опустил глаза. Лиора достала платок — белый, с выцветшими инициалами матери — и аккуратно прижала к царапине. Сайрен смотрел на её сосредоточенное лицо слишком долго. Она почувствовала это и вдруг не смогла вспомнить, что собиралась сказать. Сама на себя рассердилась: у человека проблема, а она замечает, как в серых глазах отражается свет окна.
— Ты всегда так делаешь? — спросил он.
— Как?
— Касаешься того, что причиняет боль, будто можешь взять часть себе.
Она слабо улыбнулась.
— Нет. Обычно я ругаюсь, пока перевязываю.
Он чуть наклонил голову, изучая улыбку. И Лиора поняла, что ей хочется увидеть выражение, которое появится на его лице, когда он однажды перестанет изучать её и просто улыбнётся в ответ.
— Что с тобой? — спросила Лиора.
— Моё истинное имя живёт в тебе. Когда ты сопротивляешься краже времени, часть того, что удерживает меня вне человеческой жизни, возвращается в тело.
— То есть ты становишься живым?
Он посмотрел на свою кровь с недоверием, почти с отвращением.
— Я становлюсь смертным.
— Это не одно и то же, — ответила Лиора.
Впервые он не нашёл возражения.
ГЛАВА 7. ИМЯ НА ПОЛЯХ
Нина Дорн отдала Лиоре металлическую пуговицу, найденную в ладони матери. На тыльной стороне был выгравирован разомкнутый круг, а внутри него — число тридцать. Эльсе оставалось примерно тридцать лет, когда её первый раз объявили умершей.
Нина провожала их до лестницы. Она была похожа на мать не чертами, а привычкой держать подбородок высоко, даже когда плакала. Перед уходом попросила Лиору сохранить последнюю карточку Эльсы. Не ради расследования — чтобы там было написано, что женщина по утрам кормила голубей у восточной часовни.
Нина остановилась на площадке между этажами, где пахло щёлоком и влажными простынями. Через открытое окно было видно внутренний двор больницы: вдоль стены росли три хилых дерева, а на парапете сидели голуби. Девушка смотрела на них с такой сосредоточенностью, будто от птиц зависело что-то очень важное.
— Она всегда приносила им зерно, — сказала Нина. — Даже когда на хлеб едва хватало. Я сердилась. Она отвечала, что голубям неоткуда взять хлеба, если все люди решат, будто это не их забота.
Лиора опустила глаза на пуговицу. Разомкнутый круг в металле казался слишком аккуратным, словно преступник хотел, чтобы его заметили, но не догадались, кому он принадлежит. Она представила торговку Эльсу с тяжёлой сумкой, упрямую дочь рядом и стаю птиц, нетерпеливо топтавшихся по карнизу. В её карточке была лишь профессия и две несовместимые даты смерти. Привычное желание исправить бумагу вдруг стало почти физической болью.
— Какой у неё был смех? — спросила Лиора.
Нина подняла брови.
— Странный вопрос.
— В архиве о людях остаётся слишком мало правильных вопросов.
— Громкий. И такой... — Нина попыталась изобразить короткое фырканье, но вместо смеха у неё вырвался рывок дыхания. — Она смеялась раньше, чем понимала шутку. А потом спрашивала, чему все смеются.
Лиора записала это на краю своей тетради. Нина следила за движением карандаша, как за работой лекаря, который ещё не обещает исцеления, но хотя бы не отвернулся. Сайрен стоял на несколько ступеней ниже. В его глазах было обычное спокойствие, только ладони оказались стиснуты чуть крепче. Лиора не знала, смотрит ли он на живую дочь или слышит то, что осталось от матери.
Когда Нина наконец двинулась к выходу, Лиора заметила, что одна прядь выбилась у неё из-под платка. Это было трогательно и мучительно: перед ней стояла девушка, которой сегодня предстояло покупать хлеб, платить за комнату, стирать рубашки и одновременно учиться жить с отсутствием матери. Никто не выдал ей инструкции. Лиора хотела обнять её, но поняла, что не имеет на это права без приглашения. Вместо этого протянула чистый лист бумаги.
— Напишите ещё что-нибудь о ней, — попросила она. — Не официальное. То, что захотите сохранить.
Нина прижала лист к груди. Впервые за весь разговор уголки её губ дрогнули не от сдерживаемых слёз, а от удивления.
— Они больше не прилетят, — сказала Нина, вытирая щёки рукавом.
— Прилетят, — ответила Лиора. — Просто их встретит кто-то другой.
Эта фраза прозвучала утешением, пока она не осознала, что так и есть. Мир с безжалостной аккуратностью продолжает свои привычки без людей, которых мы любим. Лиора вписала голубей на оборот карточки, которую собиралась передать Норрену, и аккуратно разгладила угол. Сайрен наблюдал за ней молча. Он мог бы назвать точный момент ухода Эльсы, но не знал ни одной её привычки. Возможно, впервые ему стало не хватать собственного знания.
— Значит, кто-то ведёт учёт, — сказала Лиора.
Сайрен повернул пуговицу к свету.
— Не учёт. Торговлю. Такие метки называют расписками отсрочки.
Он провёл девушку через нижние рынки Вальдена. В лавке часовщика мастер продавал механизмы без стрелок; в соседней харчевне старики называли себя молодыми и морщились от любого упоминания календаря. Вечером они увидели женщину лет семидесяти, которая торопливо открывала дверь богатого дома. На запястье у неё блестел браслет с тем же знаком.
— У неё тридцать чужих лет, — сказал Сайрен. — Но срок заимствования скоро завершится.
Лиора поднялась по ступенькам и постучала, прежде чем он успел её остановить.
Женщина открыла сама. Её звали госпожа Арвис, и она не стала отрицать сделку. Когда-то лекарь сообщил, что она умрёт через месяц. Через три недели Арвис встретила мужчину в сером, пообещавшего отсрочку. За жизнь пришлось заплатить богатством, которого у неё прежде не было.
В гостиной Арвис стояло слишком много часов. Высокие настенные, маленькие бронзовые, дорожные в кожаных футлярах — все показывали разное время. На буфете в серебряной рамке висел портрет мужа; он умер молодым, и богатая женщина, кажется, не позволяла лицу с портрета стареть даже в памяти. В глубине комнаты пахло лекарствами и дорогим воском. Лиора вдруг поняла: отсрочка не купила Арвис покоя. Она лишь превратила каждую минуту в постоянную проверку того, сколько осталось.
Пока женщина объясняла условия сделки, Сайрен стоял у закрытого окна. Он видел над её головой даты, которых не видела Лиора, и сдерживал слова, способные превратить страх в приговор. Когда они уходили, Арвис схватила его за рукав.
— Скажите только одно: я доживу до весны?
Сайрен взглянул на Лиору, словно спрашивая безмолвного совета. Она еле заметно покачала головой. Не потому, что правда была не нужна, а потому, что ни у одного человека не следует отнимать возможность прожить эту зиму без чужого голоса в голове.
— Я не продам вам ответ, — сказал Жнец. — И не стану отнимать у вас время, которое ещё есть.
Арвис опустила руку. Лиора знала, что та не поблагодарит, но впервые увидела, как Сайрен оставляет человеку пространство вместо окончательного знания.
— А вы спросили, чьей жизнью заплатили? — спросила Лиора.
— Меня заверили, что никто не пострадает.
— Вы поверили?
Арвис долго теребила браслет.
— Мне было страшно, — наконец сказала она. — Разве этого недостаточно?
Уходя, Лиора ощущала не торжество, а неприятное сходство. Её мать тоже совершила невозможное из страха. Разница была лишь в том, что Арвис знала о цене меньше.
На улице Сайрен спросил:
— Ты её ненавидишь?
— Я не знаю. Думаю, ненавидеть проще, чем признать, что на её месте могла бы поступить так же.
— Я видел тысячи людей перед концом. Большинство просили ещё один день, а не вечность.
— И ты никогда не хотел им помочь?
— Хотеть не входило в мою природу.
Она посмотрела на его лицо. В серых глазах уже появилась тень усталости. Возможно, он сам не замечал, как часто теперь задерживал взгляд на живых.
— А сейчас?
Он ответил не сразу.
— Сейчас я начинаю понимать разницу между правилом и причиной, ради которой его создали.
ГЛАВА 8. ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА
Вскоре после полуночи Лиора увидела сон о мальчике с деревянным конём. Он сидел посреди комнаты, где стены были исписаны датами, и без конца повторял чужое имя. Когда она протянула к нему руку, пол оказался не полом, а тёмной водой. Даты поплыли вверх, как утонувшие листья.
Она проснулась от собственного крика. Сайрен стоял у окна, сжимая запястье, на котором темнели трещины.
Просыпаясь, она ещё слышала шорох деревянных колёс по каменному полу. В сновидении мальчик не выглядел чудовищем. Он был в коротком жилете, на локте зияла дыра, волосы падали на глаза. Когда он говорил, что-то в его голосе напоминало тиканье: не ритм часов, а попытку отмерить время, которого нет. Лиора так отчётливо помнила щербатую игрушку в его руках, что ей захотелось нарисовать её, прежде чем образ исчезнет.
Она достала тетрадь. Рука дрожала. На бумаге получился конь с одной непропорционально толстой ногой. Сайрен молча взял лист и долго смотрел на него. В его лице что-то напряглось.
— Ты знаешь его? — спросила Лиора.
— Я знаю слишком много детей, чьи годы забрали. Этого не узнаю по одному рисунку.
Лиора заметила, как он произнёс «детей», будто слово вдруг стало тяжелее. Она не стала настаивать. Иногда человек говорит больше тем, что оставляет недосказанным.
Когда Лиора закончила рисунок, ей стало стыдно за него. В архиве она умела изящно выводить чужие имена, а здесь не смогла изобразить даже колесо игрушки. На другом листе она попыталась нарисовать мальчика: узкое лицо, длинная чёлка, одна рука с загнутым манжетом. Чем больше исправляла, тем меньше он походил на того, кто сидел во сне у воды.
— Остановись, — сказал Сайрен.
— Я хочу, чтобы он был узнаваемым.
— Ты уже запомнила важное.
Лиора подняла взгляд. Сайрен не прикоснулся к ней, но придвинул светильник, чтобы ей было удобнее работать. В прежние дни такой жест прошёл бы мимо неё. Теперь она заметила: Жнец мог приказать свету стать ярче, однако выбрал человеческий способ — рукой передвинул лампу по столу. Его рукав задевал край её тетради; ткань пахла дождём, хотя в Пределе не было обычной погоды.
— Если бы ты знал его имя, ты бы сказал мне? — спросила она.
— Да.
— Даже если имя неприятное?
— Имя не бывает неприятным. Неприятным бывает то, что с ним сделали.
За окном комната показывала теперь не улицу, а пустой двор с качелями. Лиора не помнила такого места из детства. Возможно, окно отвечало на мысли, возможно, Предел искал в её памяти сходство и ошибался. Она не стала проверять. Ей хотелось, чтобы двор был настоящим и где-то в мире существовал ребёнок, которому сейчас не страшно, потому что его ждут к ужину.
Сайрен сел у двери, не снимая пальто. Глаза его оставались открытыми, хотя Лиора понимала, что он почти не спит. Сквозь тишину донёсся шум часовой галереи. Она долго слушала его и вдруг сказала:
— В детстве я считала удары часов, когда мать уходила из дома. Она обещала вернуться к двенадцатому. Если не приходила, я сердилось и начинала считать заново.
— Она возвращалась?
— До одного дня — всегда.
Сайрен опустил глаза. Ей не нужно было, чтобы он немедленно заговорил о надежде или о правильном выборе. Лиора просто сидела рядом с человеком, который знал слишком много о концах, и впервые не чувствовала необходимости прятать от него своё детское ожидание. Она сложила рисунок пополам и положила в сумку. Теперь это было не доказательство, а обещание не пройти мимо.
— Я слышал тебя из другого крыла, — сказал он.
— Что с рукой?
— Сегодня я впервые почувствовал холод. И боль.
Ему хотелось скрыть страх, но он не знал, как выглядит его человеческая маска. Лиора вспомнила мать у кровати и вдруг поняла, как жестоко когда-то слово «бессмертный» избавляло её от сочувствия к этому существу.
Она достала из дорожной сумки чистую повязку. Сайрен не сопротивлялся, хотя смотрел на действия так внимательно, будто Лиора исполняла неизвестное заклинание.
Лиора усадила его на край кровати, поднесла лампу и осторожно развязала его манжету. Под кожей расползались тонкие серебристо-чёрные трещинки, не похожие ни на ожог, ни на синяк. Она намочила ткань тёплой водой. Когда капля коснулась его запястья, Сайрен резко вдохнул и отдёрнул руку.
— Больно?
Он прижал язык к нёбу, словно выбирал незнакомое слово.
— Неожиданно.
— Привыкай говорить точнее. Больно — это не позор.
Он снова протянул руку. Лиора обернула повязку медленно, проверяя, чтобы ткань не тянула кожу. Она почувствовала, что он смотрит на её волосы, рассыпавшиеся по щеке, и нервно поправила прядь тыльной стороной кисти. Ей хотелось, чтобы он отвёл взгляд, и одновременно — чтобы не отводил. Сайрен едва коснулся свободной рукой её локтя, помогая удержать светильник, и оба замолчали.
— Спасибо, — сказал он наконец.
Для Жнеца это слово прозвучало непривычно, чуть глухо. Лиора сделала вид, что занята узлом, но улыбка всё равно выдала её.
— Рана не глубокая, — сказала она. — Скоро затянется.
— Мне никогда не приходилось ждать выздоровления.
— Тогда совет: терпение полезнее мрачного взгляда.
На его губах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Лиора опустила глаза, испугавшись, насколько сильное удовлетворение доставила ей эта крошечная победа.
Они решили проникнуть в хранилище расписок. Оно находилось ниже станции Предела, в зале без дверей. Доступ имели только старшие Жнецы. Сайрен знал путь, но не мог пройти защиту, не оставив следа. Лиора предложила использовать собственную странность: Книга не видела её последнего часа, следовательно, не могла распознать её как законного посетителя или нарушителя.

