
Полная версия:
Поцелуй черной смерти
Лиоре захотелось отвести взгляд — и потому она не отвела. Красота незнакомца была холодной, словно высеченной из камня, который ещё не успел согреться на солнце. Но больше всего пугало другое: его глаза не скользили по её лицу, выбирая, как оценивают незнакомку. Он смотрел так, будто видел внутри неё строчку, которую никто не должен был прочесть. Она стиснула рукоять ножа и обнаружила, что пальцы онемели.
— Кто вы?
— Тот, кому поручено тебя забрать.
— У меня назначена встреча только с начальником.
— Ты шутишь, когда боишься.
Её испуг превратился в раздражение.
— А вы входите без разрешения, когда не умеете разговаривать?
Он смотрел на лезвие, не проявляя интереса.
— Моё имя Сайрен. Я седьмой Жнец.
Она слышала сказки о Жнецах с детства. Семь существ без возраста, семь последователей последнего колокола. Священники изображали их чудовищами; погребальщики — молчаливыми проводниками. Но ни в одной версии они не выглядели как мужчина, который мог бы стоять в очереди за хлебом, если бы не абсолютная неподвижность его лица.
— Тогда приходите после завтрака.
— Лиора Вейн. Ты должна была умереть при рождении.
Она перестала улыбаться.
— Это невозможно.
— За двадцать пять лет ты избежала семи назначенных исходов. Пожар. Обвал. Лихорадка. Три покушения, о которых тебе известно. И одно, о котором нет.
Сайрен протянул руку. На его ладони вспыхнула тонкая светлая линия. Она потянулась к Лиоре и распалась, не коснувшись кожи.
Он впервые нахмурился.
— Я чувствую своё имя в твоём сердце.
Из дверей послышался удар. Сторож Эгель, тот самый сонный Эгель, упал на пол, схватившись за горло. Лиора бросилась к нему. Из его рта выступила тёмная пена.
В одно мгновение Лиора перестала замечать боль в ушибленном колене. Эгель лежал неловко, подогнув руку. Ещё утром он ворчал на городских мальчишек, которые крали груши из его сада, и обещал принести ей компот. Теперь его рот беззвучно искал воздух. Лиора приподняла его голову, повторяла имя, считала паузы между вздохами. Ей доводилось видеть смерть, но раньше всегда оставалось хотя бы несколько минут между чужой бедой и её собственным участием.
— Посмотри на меня, Эгель. Вот так. Не закрывай глаза.
Он попытался улыбнуться. На мгновение она узнала в этом лице старого человека, который боялся не смерти, а того, что не успеет выполнить обещание. Пальцы соскользнули с её рукава; дыхание стало таким слабым, что Лиора не была уверена, слышит ли его. Из тишины выступил резкий щелчок механизма часов — почти оскорбительный. Она подняла голову к Сайрену с дикой надеждой, что у того найдётся исключение из правил. Но он стоял неподвижно.
— Помогите!
Сайрен опустился на колено, приложил пальцы к запястью старика и остановился.
— Его час изменили.
— Сделайте что-нибудь!
— Я сопровождаю. Не возвращаю.
Эгель умер у неё на руках. На пальцах покойного чернилами был выведен разомкнутый круг. Лиора подняла голову к Жнецу.
— Кто это сделал?
— Не человек.
Он посмотрел на письменный стол, где лежал раскрытый реестр.
— И если хочешь дожить до вечера, пойдёшь со мной.
ГЛАВА 3. ДВЕРЬ ЗА ПОСЛЕДНИМ ВДОХОМ
Сайрен не просил доверия. Он лишь сообщил, что любой, кто ищет Лиору, уже знает её адрес и имя начальника. Когда она попыталась возразить, в дальнем окне мелькнула фигура в сером капюшоне. Стекло почернело, словно его подержали над огнём. На полу расцвёл знакомый знак: разомкнутый круг.
За несколько минут Лиора собрала в сумку самое необходимое: записную книжку, карандаш, платок, старую фотографию матери, которую всегда носила с собой, и карточку Эгеля. Последнюю Сайрен заметил, но не стал спрашивать. Пока она застёгивала сумку, он стоял возле окна и следил за улицей, где собиралась толпа. В его неподвижности было не презрение к опасности, а внимание хищной птицы; только теперь Лиора поняла, что его взгляд не пропускает даже отражения в лужах.
Она попыталась уместить в дорожную сумку ещё и толстый архивный том, но кожа жалобно натянулась, и Сайрен впервые проявил нечто похожее на недоумение.
— Ты берёшь чужие записи в бегство?
— Это мой рабочий материал. Я должна вернуть его Норрену.
— Он может не пережить сегодняшний день.
— Том или Норрен?
Сайрен посмотрел на неё. Лиоре не понравилось, что ответ не последовал сразу. Она вынула книгу и положила на стол рядом с ножом. Тот был неприметным, с потертою деревянной рукоятью; мать когда-то учила её чистить им яблоки. Забавно, что сейчас он казался единственным предметом, способным убедить её в собственной самостоятельности.
В коридоре за дверью послышался скрип половиц. Оба замолчали. Сайрен не повернул головы, но в нём что-то переменилось: плечи остались неподвижными, зато взгляд стал совершенно пустым, устремлённым словно сквозь стену. Лиора обнаружила, что даже не дышит.
Шаги удалились. Это оказался сторож, волочивший по полу ведро. Девушка резко выдохнула и почувствовала, как дрожит рука, которой держит застёжку сумки. Ей было стыдно за этот страх перед человеком, привыкшим смотреть в лицо смерти. И одновременно хотелось, чтобы он заметил и сказал хотя бы одно ненужное, утешительное слово.
Сайрен наклонился к её старой фотографии. На снимке Мара стояла возле яблони, заслоняя глаза от солнца. Лиора знала каждый изгиб её улыбки, но с годами перестала помнить голос.
— Она выглядела счастливой, — произнёс Сайрен.
— Значит, у тебя есть глаза. Полезное качество.
— Я не хотел тебя обидеть.
Грубый ответ уже был готов, но что-то остановило Лиору. Он сказал это без привычной точности закона, почти осторожно. Ей стало неловко, словно она толкнула человека, который не знал, что нужно приготовиться к удару.
— Я не обиделась. Просто не люблю, когда чужие говорят о моей матери так, будто знали её.
— Я видел её однажды.
У Лиоры потемнело перед глазами. Она схватила фотографию.
— Когда?
Сайрен выдержал её взгляд.
— В ночь твоего рождения. О большем расскажу, когда мы выйдем отсюда.
Она почувствовала новый, совсем иной страх: не перед смертью, а перед правдой, которая всё это время жила рядом и не имела имени. Лиора сунула снимок в сумку и застегнула замок одним резким движением. Уходить по-прежнему было страшно, но оставаться с этим вопросом в закрытой комнате казалось ещё хуже.
— Ты умеешь бояться? — спросила она, не поднимая головы.
— Я умею определять угрозу.
— Это другое.
Он ничего не ответил. Лиора затянула ремень сумки так сильно, что побелели костяшки. Ей хотелось найти в нём хоть один человеческий недостаток — не для того, чтобы облегчить себе бегство, а чтобы перестать чувствовать, будто она отправляется неизвестно куда в сопровождении собственного надгробия.
— Это метка взыскания, — сказал Сайрен. — Кто-то собирает чужие годы.
— Что значит «собирает»?
— Человеку назначено пятьдесят лет. Он умирает в двадцать. Оставшиеся тридцать должны вернуться в течение мира. Но их можно удержать.
— И что с ними делают?
— Покупают невозможное.
Он приложил ладонь к стене. Каменная кладка не раздвинулась, не рассыпалась — просто перестала быть стеной. За ней лежал узкий переулок, которого Лиора никогда не видела. Серые дома стояли без окон; над мостовой плыл туман, а высоко в небе висели семь неподвижных колоколов.
— Куда это ведёт?
— В Междумирье. Оно не принадлежит ни живым, ни умершим.
Лиора остановилась на пороге.
— Я не уйду, пока не похороню Эгеля.
Сайрен оглянулся на тело старика. На лице его ничего не изменилось, и это злило сильнее, чем любые жестокие слова.
— Он уже не чувствует оставленного тела.
— А я чувствую.
Молчание длилось достаточно долго, чтобы Лиора решила, что он просто уйдёт. Но Сайрен неожиданно поднял старика на руки и отнёс в комнату с деревянной скамьёй. Сложил его руки на груди, накрыл своим же серым плащом, найденным у вешалки.
— Ты тратишь драгоценное время, — сказал он.
— Оно моё.
— Ты пока не знаешь, насколько это спорное утверждение.
Они вошли в проход. Лиора ощутила, как у неё на мгновение исчез вес. Когда она снова смогла вдохнуть, городской шум остался по ту сторону стены. На улице Междумирья медленно шёл мужчина с пустой клеткой в руках; за ним двигалась девочка, державшаяся на расстоянии трёх шагов. Ни один не отбрасывал тени.
В самом переходе Лиора на миг увидела чужую жизнь, будто кто-то раскрыл перед ней иллюстрированную книгу. Молодая женщина сушила бельё во дворе; мальчик у её ног упрямо пытался завязать шнурки; мужчина за стеной смеялся так громко, что дрожала миска на столе. Видение исчезло прежде, чем Лиора успела понять, кто эти люди. Она остановилась, держась за холодный камень.
— Здесь всё так? — спросила она. — Чьи-то минуты показывают каждому, кто проходит?
— Нет. Тебя слышат те, кого ты записала, — ответил Сайрен. — Их воспоминания отзываются на твоё имя.
Лиора растерялась. Она никогда не думала, что карточки безымянных людей способны стать для них дорогой. В её работе не было героизма: много грязной бумаги, усталости, жалоб начальства. Но сейчас неизвестная женщина с бельём успела доверить ей одну минуту своего существования. Лиора вынула из сумки карандаш и записала всё, что увидела, пока подробности не поблекли.
— Ты боишься забыть? — спросил Сайрен.
— Очень.
— Я никогда не забываю.
В его голосе не было гордости. Лиора подняла голову и увидела, что это признание не дар, а тяжесть, которую ему приходится носить в одиночку.
Междумирье не встретило её ни стоном мертвецов, ни мраком, о котором рассказывали проповедники. Там пахло мокрым камнем, железом и чем-то неожиданно домашним — остывающим молоком. Над улицей висели невидимые нити, дрожавшие от каждого шага прохожих. Некоторые из них светились. Другие терялись в тумане, словно их держали пальцы, которых уже не существовало.
Лиора остановилась у витрины пустой булочной. На стекле кто-то вывел: «Открыто вчера». За ним стоял буфет с тремя чашками; одна была перевёрнута. Девушка с косой цвета пшеницы смотрела на чашки и осторожно улыбалась, будто ожидала, что сейчас войдут её близкие. Лиора хотела спросить, сколько она здесь, но Сайрен положил ладонь на её плечо.
— Не все знают, что ждут, — сказал он. — Не давай обещаний тем, чьего пути ты не можешь видеть.
— А если они просто хотят, чтобы их выслушали?
Он посмотрел на девушку за стеклом, и на мгновение бесстрастное лицо стало усталым.
— Тогда выслушай. Но не решай за них, куда им следует идти.
Лиора запомнила эти слова. Позже они окажутся важнее большинства законов, которые она услышит в Пределе.
— Они умерли? — спросила Лиора.
— Некоторые ожидают проводника. Другие — воспоминания живых. Те, кого некому вспомнить, задерживаются дольше всех.
Это объяснение было слишком будничным. Лиора вдруг подумала о стеллажах архива: тысячи карточек, благодаря которым кто-то на земле всё ещё помнил об умерших.
— Значит, моя работа была не совсем бесполезной.
Сайрен взглянул на неё по-новому.
— Нет, — сказал он. — Не была.
Впервые она услышала в его голосе не закон, а человеческий ответ.
ГЛАВА 4. СЕМЬ КОЛОКОЛОВ
Зал Предела не был дворцом. Он напоминал старую железнодорожную станцию, которой никогда не касались поезда. Вокруг центральных часов тянулись галереи с дверями. За одними слышался плач, за другими — смех, за третьими стояла тишина, от которой стыло в костях.
К станции вели семь широких лестниц, и по каждой поднимались души с разными проводниками. На одной из лестниц сидел солдат без руки и терпеливо ждал женщину, которой помогал застегнуть плащ. На другой старик разговаривал с невидимой собакой. Никто не бежал, хотя часы над ними вращались с невыносимой быстротой. Звон колоколов не раздавался; Лиора лишь чувствовала его где-то у рёбер, как далёкую дрожь большого инструмента.
Сам зал был строгим: тёмный гранит, стол без углов, семеро пустых кресел, расставленных так, чтобы ни одно не стояло выше других. Между стенами медленно проходили светлые полосы, напоминавшие строчки на ещё не написанных страницах. Лиора выросла среди архивных полок и сразу узнала в этом месте бюрократию, возведённую в ранг вечности. Её испуг от этого не уменьшился; просто стал понятнее. Она увидела, что даже бессмертные создают порядок из мебели, очередей и записей, потому что иначе не умеют обращаться с неизвестным.
Над гранитным полом висел едва заметный туман. Он не скрывал лестниц, но делал расстояния обманчивыми: старик на дальнем пролёте казался маленькой фигуркой на картине, пока не произнёс имя жены. Тогда голос прозвучал возле самого уха Лиоры, и она обернулась. В Пределе, подумала она, никто не мог спрятаться за тем, что беда происходит далеко.
Одна из душ, юноша с залатанным локтем, несла под мышкой буханку хлеба. Он держал её крепко, словно собирался отнести домой. Когда Лиора спросила, зачем ему хлеб, юноша смущённо объяснил, что мать попросила купить его перед тем, как его сбила карета. Он всё ещё пытался закончить поручение. Сайрен остановился рядом и несколько мгновений смотрел на несостоявшийся ужин.
— Вы можете отдать его здесь, — сказал он и показал на низкую каменную нишу у стены.
Лиора ожидала, что хлеб превратится в пепел. Ничего подобного не случилось. Юноша осторожно положил буханку на холодный камень, провёл по корке ладонью и только после этого пошёл дальше. На следующей ступени его плечи расправились. Казалось, ему стало легче не от потери вещи, а от разрешения оставить её.
— Что будет с хлебом? — спросила Лиора.
— Он останется до тех пор, пока память о поручении важна ему. Потом исчезнет.
— А мать?
Сайрен посмотрел на неё тем непроницаемым взглядом, который уже раздражал Лиору.
— Мать останется живой, если её срок не завершился.
— Я не об этом. Она будет ждать.
Он склонил голову. Впервые она увидела, что вопрос, не содержащий просьбы изменить закон, тоже способен поставить его в тупик. Его лицо было красивым резкой, почти суровой красотой: впалые скулы, прямой нос, твёрдая линия губ. Серые глаза не отводились от ниши, как будто там было написано правило, которого он пока не умел прочесть.
— Мы не можем доставлять сообщения каждому, — сказал он.
— Я знаю. Но хорошо бы хотя бы один раз объяснить, что человек не ушёл нарочно.
Они двинулись к столу Совета. Лиора чувствовала под подошвами холод гранита и слышала отдалённое перекатывание семи разных колокольных нот. Там, где она привыкла видеть страшную безличную черту, оказалась почти обыкновенная человеческая суета. Кто-то поправлял воротник, кто-то плакал, кто-то вспоминал, что не выключил чайник. И ужас этой суеты состоял в том, что ни одному из них больше не предстояло вернуться и закончить начатое.
Когда шесть Жнецов обернулись к ней, девушка автоматически поправила воротник. Дурацкий, человеческий жест. Она тут же опустила руку, решив, что не станет просить у них разрешения занимать место, которое уже заняла собственными ногами.
Шесть фигур ожидали у огромного стола. Женщина с седыми косами — первая Жница Иара; юноша с золотистыми глазами — второй, Теон; близнецы, брат и сестра Керн и Сел; старик с седыми руками, назвавшийся Эротом; и последний — худой мужчина с серебряным перстнем. Он улыбался слишком легко для этого места.
— Малхир, — представился он. — Рад, что Сайрен привёл нашу ошибку домой.
Лиора терпеть не могла слово «ошибка».
— Я обычно прихожу туда, где меня ждут, по собственной воле.
— Поверьте, здесь вас ждали давно, — ответил Малхир.
Иара положила на стол пустой лист. Вокруг него дрогнул воздух, и возникла тонкая чернильная линия с датой рождения Лиоры. Дальше бумага оставалась чистой.
— У неё нет последнего часа, — сказала первая Жница. — Но её существование не может быть бессрочным. Не без последствия.
Сайрен сообщил о смерти Эгеля. При упоминании знака разомкнутого круга Малхир наклонил голову, почти с любопытством.
— У смертных всегда находятся свои тайные общества, — заметил он.
— Метка сделана языком границы, — возразил Сайрен.
— Ты не первый раз путаешь человеческую магию с древней.
Иара велела исследовать дело. До этого Лиора должна была оставаться под надзором Сайрена. Её сердце носило его имя, и лишь он мог почувствовать, если кто-то приблизится к нему.
— Похоже на тюрьму, — сказала Лиора.
— Похоже на шанс остаться живой, — ответил Сайрен.
Когда они вышли, Малхир догнал её на лестнице.
— Не позволяйте ему внушить вам, что смерть всегда справедлива, — сказал он тихо. — Некоторые законы были написаны давно и не теми, кто в них нуждался.
— Вы предлагаете изменить законы?
— Я предлагаю сначала спросить, кому они выгодны.
Его улыбка не достигла глаз. На перстне был вырезан почти незаметный разомкнутый круг. Лиора увидела знак, но промолчала. Не из осторожности — из внезапного понимания, что здесь каждый знает больше, чем говорит.
На выходе Лиора обратила внимание, как по-разному её провожают. Иара опустила седую голову, словно примеряла на неё ответственность, которой никто не желал. Теон чуть отвёл взгляд — не из равнодушия, а из стыда. Малхир улыбался и наблюдал за её руками. Ему было важно, спрятала ли она дрожь, а не то, что чувствовала. Сайрен же смотрел на открытые двери. Он проверял дорогу для них обоих.
— Ты ему не доверяешь, — заметила Лиора, когда они остались вдвоём.
— Я не доверяю излишней лёгкости, с которой он говорит о чужих потерях.
— Ты сам говорил о них легко.
Сайрен остановился. Эта простая несправедливость задела его больше, чем она ожидала.
— Я говорил точно.
— Иногда это звучит одинаково.
Он не стал спорить. Ощущение странной победы быстро прошло: Лиора поняла, что ей не хочется ранить его, хотя ещё вчера она была бы рада причинить Жнецу хоть какое-нибудь неудобство.
После выхода из Совета Лиора задержалась у ниши, куда юноша положил хлеб. Буханка всё ещё лежала там. Она казалась удивительно настоящей на фоне гранита, словно кто-то оставил покупку посреди величественного храма. Рядом появился маленький деревянный гребень, чуть дальше — шитая детская варежка. Умершие приносили с собой последние поручения, случайные вещи, неоконченные надежды. И Предел на какое-то время хранил всё это, не спрашивая разрешения у закона.
Лиора присела, рассматривая варежку. Одна пуговица была пришита красной ниткой, другая держалась на синей. Её мать часто так делала, когда дома заканчивались одинаковые нитки. Девушка почувствовала резкий укол памяти и поднялась прежде, чем Сайрен успел заметить слёзы.
— Ты думаешь, это бесполезные вещи? — спросила она.
— Они не меняют назначения душ.
— Я не спросила, меняют ли. Скажи, тебе никогда не хотелось знать, почему человек держится за пустяки?
Сайрен посмотрел на хлеб. Его глаза, казавшиеся серыми в зале Совета, в нижней галерее приобрели оттенок мокрого камня. Он нахмурился — не сердито, а так, словно перед ним впервые появилось уравнение без готового решения.
— Я видел людей, которые не хотели расставаться с вещами. Я называл это привязанностью.
— А как бы ты назвал то, что я храню фотографию матери?
Он перевёл взгляд на её дорожную сумку.
— Памятью.
— Вот именно. Иногда вещи нужны не для того, чтобы их использовать. Чтобы было за что ухватиться, когда всё остальное исчезло.
По лестнице поднималась старушка, держа пустую клетку для птицы. Она остановилась возле ниши, поставила клетку на камень и наконец распрямилась. Лиора увидела, как непривычно легко стала её походка, словно старушка несла не предмет, а обещание, от которого теперь имела право освободиться.
Сайрен проводил её взглядом и долго не произносил ни слова. Когда они подошли к двери в часовую галерею, он неожиданно придержал её, чтобы Лиора прошла первой. Прежде он делал это безупречно, как человек, знающий порядок церемоний. На этот раз оглянулся, словно проверяя, не задела ли её тяжёлая створка. Лиора улыбнулась. Это тоже была мелочь. Но она заметила её.
ГЛАВА 5. КОМНАТА С НЕПРАВИЛЬНЫМ ОКНОМ
Сайрен поселил её в комнате над часовой галереей. Окно выходило на улицу детства Лиоры, хотя она знала, что здание находится за границей мира. Внизу торговка несла корзину яблок; за ней шёл мальчик с перевязанным пальцем. Никто не видел девушку, наблюдавшую за ними с другой стороны существования.
Комната была небольшой, но не бедной. Между узкой кроватью и письменным столом оставался проход в два шага. На столе стояла лампа с матовым стеклом, у стены — тёмный шкаф, пахнущий сухой полынью. В нише под окном помещался низкий подоконник; на нём лежала подушка цвета выцветшего индиго. Кто-то предусмотрительно поставил у кровати кувшин с водой, а рядом — две чашки, хотя Лиора прибыла одна.
Она провела пальцем по крышке кувшина. На глине остался след старого обжига, похожий на маленькую звезду. Матери нравились такие вещи: не идеальные, не заслуживающие витрины, но сделанные чьими-то руками. Лиора вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как Мара однажды подала ей кривую чашку и сказала, что это самая красивая посуда в доме, потому что мастер не побоялся её закончить.
Из часовой галереи снизу доносился ровный механический шум. Не тиканье одного механизма — скорее сотни шагов, идущих в разном темпе и всё же не сталкивающихся. Лиора попробовала закрыть дверь плотнее, но звук остался. Она поняла, что здесь никогда не бывает полной тишины: даже отсутствие голоса у Предела наполнено чужим временем.
Над кроватью висело зеркало в узкой раме. В нём отразилась девушка с потрёпанными тёмными волосами, янтарными глазами и тонким шрамом у левой брови. Волосы после бегства торчали во все стороны. На вороте платья засохла грязь. Лиора привычным жестом спрятала выбившуюся прядь, потом остановилась. Здесь не было никого, перед кем следовало бы выглядеть собранной. Кроме мужчины, которому, казалось, было совершенно всё равно, как выглядят люди.
Сайрен стоял у двери. Он не входил без её приглашения и не уходил. Из-за этого невежливое молчание превратилось в нечто почти уважительное. Лиора показала на вторую чашку.
— Это для меня и моей тени?
— Здесь часто оставляют место тому, кого ещё ждут.
Ответ заставил её оглядеться по-новому. Она не стала спрашивать, кого именно ждали в этой комнате. Подошла к окну, положила ладонь на холодное стекло и попыталась узнать улицу, которой не могло быть за стенами Предела. Внизу ребёнок запнулся на мостовой, и женщина подняла его за локти. Лиора почувствовала, как болезненно стянуло грудь. Столько привычных жестов уже осталось за ней, а она даже не успела попрощаться.
— Это воспоминание? — спросила Лиора.
— Один из возможных взглядов на прошлое.
— И ты можешь выбирать, что видеть?
— Нет. Окно показывает то, чего тебе не хватает.
Ей не хватало матери. Мара исчезла, когда дочери исполнилось одиннадцать. Лиора помнила, как мать запрещала ей рассказывать о чудесных спасениях и заставляла записывать имена умерших, даже если те были совершенно незнакомы. В детстве казалось, что это странный обряд. Теперь он обрёл смысл.
Пока окно показывало улицу, Лиора пыталась вспомнить лицо Мары без помощи старой фотографии. Сначала возникал только силуэт: женщина, подогнувшая ноги на кухонном стуле, волосы собраны небрежно, плечи наклонены к дочери, чтобы услышать тайну. Потом вспоминались руки — сильные, в мелких ожогах от печи, с вечной полоской чернил на среднем пальце. Мара не терпела беспорядка на столе, но её собственные записи лежали повсюду. Она могла разбудить дочь среди ночи ради метеорного дождя и тут же всерьёз поссориться из-за незакрытого окна.
После исчезновения Лиора сначала берегла каждую вещь матери. Потом из злости избавилась от половины, а оставшиеся спрятала так далеко, что порой не могла найти. Ей понадобились годы, чтобы понять: память о близком человеке не становится предательством от того, что ты иногда смеёшься, не думая о нём. Только понять и поверить — разные вещи.
На подоконнике лежала маленькая чашка с чаем. Лиора не видела, чтобы Сайрен принёс её.
— Ты пьёшь чай? — спросила она.
— Нет.
— Тогда откуда знаешь, что мне нужен?
— Ты дрожишь. В архиве люди предлагают друг другу горячее, когда не знают, как помочь.
Она коснулась чашки. Чай был слишком крепким, но по-настоящему горячим.
Ночью Лиора проснулась от скрипа. За дверью кто-то произнёс её имя голосом матери. Она бросилась к ручке, но остановилась: на пороге лежала тонкая полоска бумаги, оставленная Сайреном. «В Междумирье голоса знают то, чего ты желаешь. Не открывай без вопроса, на который ответ известен только живому».

