
Полная версия:
Последняя невеста мертвого короля

Елена Ланц
Последняя невеста мертвого короля
ЕЛЕНА ЛАНЦ
ПОСЛЕДНЯЯ
НЕВЕСТА
МЁРТВОГО КОРОЛЯ
МРАЧНОЕ РОМАНТИЧЕСКОЕ ФЭНТЕЗИ
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог · Части первая и вторая · 39 глав · Эпилог
Главы доступны также через панель навигации Word.
ПРОЛОГ
Последний вечер, когда всё было дома
В тот вечер Тобиас никак не хотел засыпать.
— Умирают ли люди во второй раз? — спросил он, когда Эйлин уже погасила лампу.
Она задержала руку на дверной ручке. В полумраке брат казался младше своих двенадцати лет: острые ключицы торчали над одеялом, светлые ресницы отбрасывали тени на впалые щёки. После болезни он сильно похудел и теперь упрямо носил отцовский старый жилет, чтобы скрыть, как велик ему собственный.
— Не знаю, Тоби. И где ты берёшь такие вопросы?
— У мельника. Он сказал, что Мёртвый король умер однажды, но всё равно живёт.
— Мельнику полезнее думать о муке. В прошлый раз он продал нам мешок, полный мышиного помёта.
Тобиас засмеялся, а следом за смехом пришёл кашель. Он согнулся, вцепился в ткань ночной рубашки, и Эйлин сразу вернулась к кровати. Она посадила брата, подала воду и держала кружку у его губ, пока приступ не прошёл. Потом долго сидела рядом, чувствуя, как мокнет под ладонью его спина.
— Прости, — сказал он.
Это слово всегда злило её больше, чем кашель.
— За что? За то, что ты дышишь? Не вздумай просить прощения за такие вещи.
— Ты из-за меня не ходишь никуда.
— Неправда. Сегодня я ходила к мяснику. Он показал мне настоящую коровью голову. Очень увлекательный выход в свет.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
Через две недели Эйлин исполнится двадцать четыре. Она не любила думать о возрасте: каждый прошедший год напоминал не о праздниках, а о том, сколько обещаний пришлось отложить ради больного брата.
Эйлин взглянула на брата. У него были светло-карие глаза матери, а у самой Эйлин — серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. Мать говорила, что её дочери достались от предков все осенние краски сразу: густые каштановые волосы, отливающие медью на солнце, и глаза цвета реки перед грозой. Сейчас эти глаза смотрели на мальчика из бледного, похудевшего за зиму лица. Под левым глазом темнела маленькая родинка. Эйлин слишком часто слышала, что лицо у неё выразительное, а язык — неосторожный. Ни одно из этих качеств не помогало платить за лекарства.
— Понимаю, — ответила она. — Но если я захочу выйти в свет, то сделаю это без разрешения твоего кашля. А пока мне гораздо интереснее посмотреть, как ты научишься жить хотя бы один день без приключений.
Тобиас хотел возразить, но зевнул.
— Спой, как мама.
У Эйлин болезненно сжалось горло. Шесть лет прошло, а этот простой приказ по-прежнему застигал врасплох. Она помнила не все слова колыбельной. Иногда пропускала целые куплеты и заменяла их чем попало. Тобиас ни разу не упрекнул её.
Она запела тихо, почти шёпотом. За окном дождь перебирал голые ветви яблони. Тобиас прикрыл глаза. На середине второго куплета он уже спал, удерживая в руке край её рукава.
Эйлин не высвобождалась, пока пальцы сами не разжались.
На кухне отец сидел над листом бумаги. На столе остывал чай; рядом лежала связка писем с красными печатями.
— От кредиторов? — спросила она.
Ансельм вздрогнул и прикрыл ладонью верхний лист.
— Деловые бумаги.
— Мы оба знаем, что у нас нет дел, если не считать долга за муку и привычки чинить дырявую крышу.
Отец снял очки. За последнее время он поседел почти полностью. В молодости его волосы были того же тёмно-каштанового цвета, что у Эйлин; теперь от прежнего цвета остались лишь отдельные пряди у висков.
— Я нашёл возможность расплатиться, — произнёс он.
— Каким способом?
— Один старый договор. Потребуется немного времени, но земля останется нашей.
Эйлин села напротив. Ей не понравилось, что он не смотрит на неё.
— Ты ведь не продал дом?
— Нет.
— Не занял ещё денег у Вельта?
— Нет.
— Тогда дай прочитать.
Он убрал бумагу в ящик.
— Не сегодня. Ты устала.
Эйлин почувствовала, как в груди поднимается знакомое раздражение: взрослый мужчина снова пытается уберечь её от правды, последствия которой всё равно лягут на её плечи.
— Папа. Я не ребёнок.
— Именно поэтому я прошу тебя довериться мне.
Она хотела ответить резко. Уже набрала в грудь воздух, но заметила, как дрожит его рука на ключе от ящика. В последнее время он боялся всего: счетов, ночного кашля Тобиаса, шагов за дверью, её собственных вопросов. Эйлин устала злиться на человека, который и сам себя ненавидел за беспомощность.
— Хорошо, — сказала она. — Но если это очередная глупость, я рассержусь сильнее обычного.
— Ты всегда сердишься сильнее обычного.
Он улыбнулся. Она тоже, хотя и через силу.
Перед сном Эйлин зашла в комнату матери. Там больше никто не жил. На туалетном столике остались треснувшая фарфоровая чашечка и деревянная коробка для ниток. Эйлин открыла шкаф и достала шерстяной платок — выцветший синий, с вышитыми по краю маленькими белыми птицами. Когда-то мать укутывала им девочку после зимних прогулок. В особенно сильные морозы ткань пахла дымом, мылом и яблочной корицей.
Она села на край кровати и вдруг вспомнила один вечер так ясно, будто дверь в прошлое открылась без предупреждения. Мать сидела у камина, Тобиас дремал на её коленях, отец читал вслух какую-то нелепую историю про море. Эйлин держала кружку молока, обжигая пальцы. В тот вечер никто не болел и ни за что не боялся. Тогда ей казалось, что так будет всегда.
Эйлин закрыла глаза, стараясь удержать звук материнского смеха. Он уже стал неуловимым: иногда слышался низким, иногда высоким. Она испугалась, что однажды забудет его совсем.
— Я стараюсь, мама, — прошептала она в пустую комнату. — Правда стараюсь.
Внизу скрипнула половица. Эйлин открыла глаза. Наверное, отец всё ещё сидел над бумагами. Она повязала платок на шею и вышла, не заметив, что в доме одновременно остановились все часы.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НЕВЕСТА ДЛЯ МЕРТВЕЦА
Глава 1
Чёрная карета
Карета приехала за Эйлин в четверг.
Впоследствии она часто думала, что это было очень невежливо со стороны смерти — являться в самый обыкновенный четверг, когда в доме ещё не вымыт пол, на кухне подгорает каша, а младший брат опять потерял единственный приличный башмак.
Если уж тебя собираются забрать замуж к покойнику, могли бы хотя бы предупредить заранее.
Впрочем, предупреждение было.
Тринадцать ударов колокола посреди ночи.
В городе, где колокольня давным-давно лишилась своего колокола.
Эйлин проснулась от первого удара. На седьмом села в постели, а на тринадцатом поняла, что сегодня произойдёт что-то ужасное.
Она лежала в темноте, пока остальные в доме продолжали спать, и вспоминала, как мать в детстве закрывала ставни при звуке ночных колоколов. «Не считай их, Линни, — говорила она.
— У ночи свои долги, а нам не следует спрашивать, кто пришёл их собирать». Тогда это казалось чудесной страшилкой. Эйлин пряталась под одеяло, а мать садилась к изголовью и притворялась, что совсем не боится.
Теперь матери не было уже шесть лет. От старого дома остались сквозняки, неоплаченные счета и привычка разговаривать шёпотом, когда Тобиас засыпал. Эйлин не могла позволить себе прятаться. Она пошла на кухню растопить печь: на рассвете надо было накормить брата перед лекарством, а отцу — оставить что-нибудь горячее, прежде чем он отправится искать работу. Пока вода закипала, она достала материн платок, поправила выбившуюся нитку на краю и почему-то не смогла убрать его обратно в сундук.
Когда на улице раздался хруст колёс, она сперва подумала о поставщике дров. Но звук приближался медленно, как похоронная процессия; лошади не фыркали, кучер не покрикивал, и даже соседская собака, обычно лаявшая на каждую повозку, забилась под крыльцо.
Теперь, стоя перед кухонным окном, она наблюдала, как чёрная карета медленно поднимается по грязной улице.
Её тянули четыре лошади.
Все белые.
Все с чёрными повязками на глазах.
— Тобиас, — сказала она, не оборачиваясь, — иди к отцу.
— Зачем?
— Потому что я прошу.
— Ты всегда так говоришь, когда собираешься сделать что-нибудь интересное.
— Тогда считай, что я собираюсь сделать нечто ужасно скучное.
Мальчик подошёл и заглянул поверх её локтя.
Ему было двенадцать. Он был худым, большеглазым и обладал поразительной способностью находить неприятности даже там, где их специально не оставляли.
Увидев карету, он замолчал.
Впервые за утро.
— Это за тобой? — спросил он.
Эйлин посмотрела на него.
— С чего ты взял?
— Потому что вчера ты сказала, что скорее выйдешь замуж за мертвеца, чем за господина Вельта.
— Я много чего говорю.
— А вдруг они услышали?
Эйлин хотела рассмеяться.
Не получилось.
Карета остановилась напротив их дома.
Кучер не спешил спускаться. Он сидел совершенно неподвижно, закутанный в длинный серый плащ. Лицо скрывал капюшон, а из-под рукавов виднелись чёрные перчатки.
Дверца открылась сама.
Из кареты вышел мужчина.
Высокий, худой, в старомодном сюртуке, который наверняка стоил дороже их дома вместе с крышей. У незнакомца были очень светлые, почти белые ресницы, редкие седые волосы и холодные бледно-серые глаза.
Он поднялся на крыльцо, остановился перед дверью и трижды постучал.
После третьего стука погас огонь в кухонной печи.
— Очень мило, — пробормотала Эйлин. — Теперь ещё и завтрак испорчен.
Отец появился в коридоре, придерживаясь за стену.
Ансельм Варн ещё несколько лет назад был человеком с прямой спиной, громким голосом и уверенностью, что любая беда рано или поздно закончится.
Теперь его плечи опустились, руки дрожали, а на лице появилась та усталость, которую не исправить сном.
Увидев человека за дверью, он побледнел.
— Нет, — прошептал он. — Нет, только не она.
Эйлин медленно повернулась к нему.
— Папа?
Он ничего не ответил.
Мужчина за дверью постучал снова.
— Госпожа Эйлин Варн, — раздался сухой голос. — По воле Его Величества Кассиана Морвена, короля Северных земель, хранителя Последнего престола и повелителя Закатной границы, вам надлежит принять королевское приглашение.
— Приглашение? — переспросила Эйлин. — Как замечательно. Передайте Его Величеству, что я сегодня занята.
За дверью воцарилась тишина.
— Это не то приглашение, от которого можно отказаться, госпожа.
— Тогда вашему королю стоит приобрести словарь.
Тобиас прыснул.
Отец закрыл глаза.
— Эйлин, открой дверь, — произнёс он.
Она посмотрела на него.
И внезапно всё поняла.
Не полностью, конечно. Но достаточно, чтобы внутри стало холодно.
— Ты знал.
Отец не поднял глаз.
— Я надеялся...
— Что?
— Что старые договоры утратили силу.
— Какие договоры?
Он молчал.
Снаружи снова раздался голос:
— Ваша семья получила три отсрочки выплаты долга. В соответствии с королевским указом обязательства дома Варнов могут быть исполнены путём передачи наследницы ко двору.
Эйлин медленно перевела взгляд на отца.
— Ты заложил меня?
Отец будто не услышал вопроса. Он смотрел на пятно муки на её рукаве, словно в этой мелочи ещё можно было отыскать привычное утро. У него дрожала нижняя губа; он пытался говорить и лишь беззвучно размыкал рот. Эйлин вспомнила вечер, когда он вернулся домой с чужой печатью на манжете. Тогда он поцеловал Тобиаса, объявил, что теперь у них появятся деньги на лекаря, и попросил больше ни о чём не беспокоиться. Она обрадовалась. Бросилась ему на шею. Даже испекла хлеб, хотя муки оставалось на два дня.
— Скажи, что это неправда, — попросила она уже почти беззвучно. — Скажи, что ты не знал.
Он потянулся к ней, но Эйлин отступила. Между ними оставалось всего два шага, а показалось — огромная пропасть. Из комнаты донёсся кашель Тобиаса. Этот сухой, надрывный звук мгновенно лишил её возможности сердиться так, как хотелось. Она боялась за брата и ненавидела отца за то, что он заставил её выбирать между этой любовью и собственной жизнью.
Отец опустился на край скамьи. «Я думал, что сумею вернуть деньги до срока», — прошептал он. Эйлин вспомнила все свои попытки вести хозяйство: перешитые платья, проданные серьги матери, яблоки, которые они сушили вместо того, чтобы есть свежими. И поняла: обман начался не сегодня. Просто только сегодня у него появилось лицо.
— Нет! — Он шагнул к ней. — Клянусь, всё было не так. Я не знал, что они потребуют именно тебя. Я думал, речь о земле...
— Ты подписал документ, не прочитав?
Его молчание оказалось красноречивее любого ответа.
Снаружи послышался тихий шелест бумаги.
— Госпожа Варн, вашему отцу предоставлена возможность погасить все обязательства перед короной. Взамен вы должны вступить в брак с Его Величеством.
Эйлин рассмеялась.
Смех вышел коротким и некрасивым.
— С королём, который умер четыреста лет назад?
— Его Величество не считает данное обстоятельство препятствием.
— Как предусмотрительно с его стороны.
Она распахнула дверь.
На крыльце стоял пожилой человек с совершенно белыми ресницами. Лицо его напоминало лист пергамента, слишком долго пролежавший на солнце.
В руках он держал чёрную шкатулку.
— Госпожа Варн. Меня зовут Вардис. Я служу канцлером Его Величества.
— Примите мои соболезнования.
— По какому поводу?
— Четыреста лет на государственной службе. Полагаю, вы совершили что-то действительно ужасное в прошлой жизни.
Канцлер не улыбнулся.
Он открыл шкатулку.
Внутри лежала золотая корона.
Тонкая, изящная, с тёмными камнями, похожими на застывшие капли крови.
Рядом находились кольцо и небольшой свиток, перевязанный чёрной лентой.
— Ваше приданое, госпожа.
— Я предпочла бы деньги.
— Это возможно. Вашему отцу будут возвращены документы на землю, а его долги уничтожены.
— И что дальше?
— Вы станете королевой.
Эйлин посмотрела на корону.
Её охватило странное чувство.
Она уже видела эту вещь.
Не в жизни — во сне.
Там всегда был длинный каменный коридор. Женщина в белом бежала по нему босиком, прижимая к груди корону. Позади неё кто-то кричал.
А потом раздавался удар колокола.
И женщина падала.
Эйлин машинально коснулась основания шеи.
Канцлер проследил за движением.
На мгновение его лицо изменилось.
Совсем чуть-чуть.
Но она заметила.
— Что будет, если я откажусь? — спросила Эйлин.
— Ваш отец лишится поместья. Долг будет взыскан по закону.
— Мы и так почти ничего не имеем.
— Ваш брат нуждается в дорогостоящем лечении, если я правильно осведомлён.
Эйлин застыла.
Тобиас уже два года страдал приступами лихорадки. Иногда он неделями не вставал с постели. Последний лекарь потребовал столько денег, что отец в отчаянии занял ещё.
— Не смейте, — тихо сказала она.
— Я лишь объясняю обстоятельства.
— Вы угрожаете ребёнку.
— Я предлагаю его сестре возможность спасти семью.
Она посмотрела на маленького брата.
Он стоял за отцом, крепко вцепившись в его рукав.
Упрямый. Испуганный. Живой.
И вдруг Эйлин вспомнила, как прошлой зимой он лежал с жаром и просил её не уходить. Как она сидела рядом до рассвета, меняя мокрые тряпки на его лбу. Как отец, отвернувшись к окну, плакал совершенно беззвучно.
— Когда мне нужно ехать?
— Сейчас.
— Разумеется. Не дай бог дать невесте время собраться.
Она подошла к брату и опустилась перед ним на колени.
— Послушай меня, Тоби.
— Ты не вернёшься? — спросил он.
Она хотела солгать.
У неё не получилось.
— Я постараюсь.
Он обнял её за шею.
— Тогда я пойду с тобой.
— Нет, мышонок.
— Но...
— Ты останешься с папой. Будешь принимать лекарства. И, пожалуйста, хотя бы иногда слушайся взрослых.
— Ты сама их никогда не слушаешь.
— Вот именно. Один преступник в семье — это уже слишком.
Он не засмеялся.
И тогда она поцеловала его в макушку, поднялась и направилась к своей комнате.
Из вещей она взяла два платья, гребень, шерстяной платок матери и маленький нож с костяной рукоятью.
Нож она спрятала в сапог.
Гребень — в дорожный мешок.
А платок повязала на шею.
Когда Эйлин вышла, канцлер уже ждал у кареты.
Отец пытался что-то сказать.
Она остановила его жестом.
— Не сейчас.
— Эйлин...
— Если вернусь, папа, тогда поговорим.
Она поднялась внутрь.
Первой мыслью было броситься прочь. Не к дому — в переулок, через сады, на старую мельничную дорогу. Она даже измерила взглядом расстояние до низкой каменной ограды. Но на крыльце стоял Тобиас. Он старался не плакать перед незнакомцами и с таким усилием поджимал губы, что подбородок дрожал. Эйлин расправила плечи. Брату нужен был последний образ сильной сестры, а не беглянки, испуганной собственной тенью.
На пороге кареты она обернулась к канцлеру. — Если с ним что-нибудь случится, я вернусь, — сказала она. — И тогда ваш король узнает, как плохо выбирает невест.
Вардис выслушал её с вежливой невозмутимостью.
— Я передам Его Величеству вашу решимость.
Ей хотелось ударить его этой аккуратной вежливостью по лицу. Вместо этого она поднялась на подножку и ощутила под туфлёй тёплый бархат, совершенно неуместный рядом с грязными ступенями родного крыльца.
На мягком бархатном сиденье лежало свадебное платье.
Белое.
С длинными кружевными рукавами.
И точно такое, какое она видела во сне.
Эйлин ещё смотрела на него, когда дверца захлопнулась.
Карета тронулась.
Она обернулась к заднему окну.
Отец стоял на крыльце, прижимая Тобиаса к груди.
Мальчик бежал за каретой, пока не поскользнулся в грязи.
Эйлин вскочила, ударила ладонью в стекло.
— Остановите!
Никто не ответил.
Карета продолжала двигаться.
И только тогда девушка заметила, что белые лошади не оставляют следов на мокрой земле.
*
К вечеру деревни исчезли.
За окнами тянулся мёртвый лес.
Деревья стояли так тесно, словно их стволы срослись в единую чёрную стену. Иногда между ними мелькали огоньки, похожие на глаза.
Эйлин пыталась считать повороты дороги, но вскоре поняла, что они уже несколько раз проезжали мимо одного и того же дерева.
Его ствол был расколот молнией.
Внутри дупла сидела мёртвая ворона.
На четвёртом круге ворона повернула голову.
Эйлин перестала смотреть в окно.
Напротив неё сидел канцлер Вардис.
Он достал из кармана часы.
Часы шли назад.
— Скажите, — нарушила молчание Эйлин, — много ли было девушек до меня?
— Достаточно.
— И где они теперь?
Канцлер поднял глаза.
— В покое.
— Это странный способ сказать «на кладбище».
— Его Величество обеспечил каждой достойное погребение.
— Очень любезно. А свадебный пир хотя бы приличный?
— Вы обладаете необыкновенным чувством юмора, госпожа.
— Оно развивается у людей, которых везут замуж против их воли.
За окнами раздался вой.
Канцлер закрыл часы.
— Я должен предупредить вас о некоторых правилах.
— Не есть после полуночи? Не разговаривать с портретами?
— Не входить в северную башню. Не касаться королевской короны без разрешения Его Величества. И самое главное — если после двенадцатого удара часов кто-то постучит к вам в дверь голосом короля, не открывайте.
Эйлин некоторое время смотрела на него.
— Простите?
— Даже если он будет умолять.
— Особенно обнадёживает последнее уточнение.
— Вы должны помнить.
— Я запомню. Хотя было бы гораздо удобнее, если бы сам король просто не приходил ко мне по ночам.
Канцлер отвернулся к окну.
— Иногда это не зависит от его желания.
В этот момент из тумана выступили башни замка.
Они поднимались над скалой, будто огромные чёрные пальцы, пытавшиеся дотянуться до неба.
На самой высокой башне горело единственное окно.
В нём стояла женщина.
Белое платье.
Длинные волосы.
Лицо, прижатое к стеклу.
Эйлин подалась вперёд.
Женщина подняла руку.
И девушка увидела, что у неё нет глаз.
Карета въехала в ворота.
Женщина исчезла.
А где-то в глубине замка медленно зазвонил колокол.
На этот раз ровно двенадцать раз.
Глава 2
Король, который не дышал
В замке пахло воском, влажным камнем и увядшими цветами.
Воздух был так холоден, что Эйлин сразу вспомнила церковь, где отпевали мать. Там тоже тянуло сыростью от пола и слишком сладко пахли венки. Только здешняя тишина казалась нарочно устроенной: слуги двигались бесшумно, не звякала посуда, даже подошвы туфель не оставляли привычного стука на камне. Несколько лиц мелькнули под капюшонами, и девушка принялась искать среди них хоть одно по-настоящему любопытное, злое или радостное. Любая обычная человеческая эмоция сейчас помогла бы ей удержаться за реальность.
У основания лестницы стояли два мраморных ангела. У первого было отбито крыло. У второго — лицо. Между ними на столике красовалась чаша с прозрачной водой. Эйлин машинально потянулась умыться после дороги, но Ровена тут же накрыла чашу ладонью.
— Не надо, госпожа. В ней смотрят на тех, кого ещё не привезли. Эйлин убрала руку. Ей впервые захотелось, чтобы кто-то здесь просто сказал: «Эта вода грязная».
Никто не встречал Эйлин музыкой.
Никто не рассыпал лепестки перед её ногами.
Несколько слуг в одинаковых тёмных одеждах выстроились по сторонам лестницы и склонили головы, когда она вошла.
Их лица казались одинаково бесцветными.
Но Эйлин заметила, что одна девушка украдкой посмотрела на неё с выражением такого ужаса, словно только что увидела человека, добровольно вошедшего в горящий дом.
— Её Величество проводят в покои, — сказал Вардис.
Из группы слуг вышла пожилая женщина.
Её седые волосы были собраны под чёрным чепцом, а на поясе висела связка ключей. Лицо с резкими складками у рта казалось вырезанным из старого дерева; серые глаза оставались цепкими и внимательными.
— Я госпожа Ровена, — представилась она. — Старшая смотрительница замка.
— А я Эйлин. Пока ещё без титула.
Ровена не улыбнулась.
— Следуйте за мной.
Они поднялись по широкой лестнице.
Вдоль стен висели портреты.
Мужчины в доспехах, женщины в роскошных платьях, дети с серьёзными лицами.
И у каждого портрета была одна странность.
Глаза.
Пока Эйлин проходила мимо, ей казалось, что нарисованные люди смотрят на неё.
Она проверила это у третьего полотна.
Остановилась.
Посмотрела в глаза изображённой даме.
Дама смотрела прямо перед собой.
Эйлин сделала шаг вправо.
Зрачки на картине медленно сдвинулись вслед за ней.
— Чудесно, — сказала она. — Похоже, тут никто не страдает недостатком любопытства.
Ровена продолжала идти.
— Не разговаривайте с портретами, госпожа.
— А они отвечают?
— Иногда.
Это был уже второй человек, которому чувство юмора явно не требовалось для выполнения служебных обязанностей.
В конце коридора находилась дверь из тёмного дерева.
Ровена открыла её.
За дверью располагались роскошные покои.
Гостиная с камином, спальня с огромной кроватью под балдахином, гардеробная и собственная купальня.
На столе стояла ваза с белыми розами.
Эйлин подошла к ней.
Лепестки выглядели свежими.
Но когда она коснулась одного пальцем, цветок рассыпался в серый пепел.
Она отдёрнула руку.
— Это бывает, — сказала Ровена.
— Что именно?
— Цветы здесь не живут долго.
— А люди?
Смотрительница посмотрела на неё.
— Ужин будет подан через час.
Ответ был достаточно выразительным.
*
К церемонии Эйлин готовили две служанки.
Одна из них оказалась той самой испуганной девушкой из холла.
Её звали Лида. Худенькая, с тёмно-русыми волосами, заплетёнными в аккуратную косу, и тёплыми карими глазами, она казалась младше своих девятнадцати лет. Когда нервничала, прятала большие пальцы в кулаки.

