
Полная версия:
Свидетель со стороны кухни
— До завтра, — сказала она Дине. — Сегодня туда нельзя. Она после наркоза.
Дина подняла пакет.
— Это можно передать?
— Давайте воду. Остальное пока у меня будет.
Дина достала часы и вложила пакетик ей в ладонь. Елена Петровна посмотрела на циферблат и вдруг стала застёгивать ремешок, словно собиралась надеть часы себе. Пальцы плохо попадали в дырочку.
— Она их сама купила, — сказала мать. — Первую нормальную зарплату получила и купила. Я сказала, на телефоне же время есть. Зачем я сказала?
— Ей они нравятся.
— Нравятся, да.
Мать спрятала часы в карман. Дина предложила отвезти её домой. Елена Петровна покачала головой, потом согласилась до остановки, потом, уже в машине, тихо назвала адрес. Не тот, который утром диктовала Оксана: свой. Ей нужно было забрать ночную рубашку для дочери, зарядку с длинным проводом и паспорт. Она перечисляла вещи, а Дина запоминала, потому что списки пока помогали им обеим.
Они ехали медленно, вместе со всеми, кто возвращался с работы. По мокрому асфальту тянулись стоп-сигналы. Елена Петровна смотрела в окно и ни разу не спросила о машине. Когда они подъехали, Дина предложила подняться и помочь собрать вещи.
— Нет. Тут я сама.
Она закрыла дверь и отошла к подъезду. Дина не заводила двигатель, пока женщина не исчезла внутри. На сиденье осталась одна перчатка. Она догнала Елену Петровну в подъезде, протянула, и та вдруг стиснула её руку обеими ладонями.
— Только скажите, как было. Я ничего не понимаю у вас, но вы скажите.
Дина почувствовала на пальцах холод мокрой шерсти.
— Я скажу то, что знаю.
Она произнесла это без оговорки. Потом, уже возвращаясь к машине, стала мысленно добавлять: когда спросят, кому положено, после того как выяснится. Слова не прозвучали, но от этого не перестали существовать.
Дома свет горел только на кухне. Эдуард стоял у плиты и грел суп в маленькой кастрюле. Большую он не достал: всегда переливал одну порцию, чтобы не разогревать всю еду. Дина сняла обувь, вымыла руки и села. Муж поставил перед ней тарелку, хотя она не просила.
— Ешь. Ты белая.
— А ты?
— Поел.
Она взяла ложку. Суп был слишком горячим, но это оказалось хорошо: нужно было ждать, дуть, чувствовать рот. Эдуард сел напротив и отодвинул хлебницу, чтобы поставить ноутбук.
— Операция закончилась, — сказала Дина.
— Инна написала.
— Я была с её мамой. Врач не обещает, что рука будет как раньше.
Он закрыл глаза, прижал пальцы к переносице.
— Я всё понимаю. Ты думаешь, я не понимаю?
— Нет.
— Я сегодня с пола её поднимал. У меня перед глазами стоит.
Дина положила ложку. Хотела коснуться его руки, но между ними был ноутбук, а тянуться через него казалось неловко. Муж открыл крышку.
— Завтра приедет специалист. По извещениям разобрались, больница даст заключение. Нам нужны документы за последние месяцы. Журналы, приказы, обучение. Ты собери технологическую часть.
— Хорошо.
— И Дин. Пожалуйста. Пока мы не выплатили человеку деньги, не надо с ней разговоров о том, кто кого заставил. Она сейчас под лекарствами, мать в таком состоянии. Слова потом не вернёшь.
Дина посмотрела на недоеденный суп. В прозрачном бульоне плавало кольцо лука, которое она вчера не заметила, когда процеживала. Она всегда процеживала суп для мужа: он не любил варёный лук.
— А объяснение ты ей дал?
— Нет. Она на операции была.
— Потом дашь?
Эдуард поднял на неё глаза.
— Мы всё сделаем как положено. Я прошу тебя только не раскачивать сейчас.
Дина доела суп, стараясь не стучать ложкой. Муж работал за ноутбуком, время от времени отвечал на сообщения. Они сидели рядом больше часа. Прежде такой вечер она назвала бы тяжёлым, но общим: день прошёл плохо, зато дома можно было молчать вместе. Теперь ей всё время казалось, что она уже ответила на какой-то вопрос, хотя так и не произнесла ни да, ни нет.
Глава 3. Ознакомлена
На следующее утро Дина приехала к семи. У двери уже стоял Сергей Павлович. Он держал сумку со сменной обувью и ждал, хотя ключ от служебного входа был у него. На вопрос, почему не открыл, ответил: не знал, можно ли.
— Можно. Включать ничего нельзя.
Они вошли вместе. После ночи пекарня остыла, и знакомый запах стал тяжёлым: масло, мокрая ветошь, дрожжи. Дина первым делом открыла фрамугу в кабинете. Потом закрыла, потому что за окном работал погрузчик, и шум мешал думать. Она ещё не знала, о чём именно собирается думать, но уже защищала тишину.
На столе лежали возвращённые заказы. Нина записала фамилии и суммы, рядом поставила свою подпись. Три человека согласились подождать, остальные забрали деньги. Одна женщина написала на чеке от руки: «Выздоровления вашей сотруднице». Дина положила чек отдельно, чтобы не потерялся, и тут же испугалась, что Эдуард решит показывать его Оксане как свидетельство общей поддержки.
— Я вчера не успел вам сказать, — произнёс Сергей.
Он стоял в дверях, не заходя. В руках крутил шапку, на которой осталась мука: зачем-то надевал её ещё в цехе. Дина пододвинула ему стул.
— Садитесь.
— Да я на минуту. Он спрашивал, кто видел, как она запускала. Я сам не видел. Я спиной стоял. Мне надо было хлеб достать.
— Так и говорите.
— Она меня звала уже после. Я к выключателю бросился. Дальше вы знаете.
Дина знала не всё. С утра ей казалось, что они пережили одну общую минуту, и каждый может рассказать её за остальных. Но Сергей стоял у печи, Инна в упаковочной, Эдуард, по его словам, был возле ворот и принимал поставку. Каждый видел кусок. Оксана — больше всех, и Оксане уже подготовили текст.
— Не нужно добавлять то, чего не видели, — сказала Дина.
— Я и не буду. Только Эдуард Александрович говорит, я должен был заметить, что она сама. А я не заметил. Она каждый день там. Я на неё не смотрю всё время.
— Не должны вы всё время на неё смотреть.
Он вздохнул и наконец сел. Дина налила ему чай, потому что было неловко просто сидеть, и заметила, как он обхватил стакан ладонями. Сергей обычно пил из кружки с толстым ободком. Сегодня она взяла первый попавшийся стакан; он не поправил.
— У неё девочка есть? — спросил он.
— Нет.
— Я думал, есть. На телефоне фото видел.
— Племянница.
— А. Хорошо… Нет, не хорошо. Я не то сказал.
— Я поняла.
Дина действительно поняла: он искал хоть что-то, от чего случившееся станет меньше. Она сама с вечера ловила себя на этой работе. Левая рука, а не правая. Жива. Двадцать семь, восстановится. Каждый раз следом приходило воспоминание об Оксане, которая прежде закручивала волосы в тугой узел двумя быстрыми движениями. Дина не могла остановить эти сравнения и не знала, кому можно признаться, насколько стыдно ей от слова «хоть».
К девяти приехала женщина, которая вела у них охрану труда по договору. Алла Борисовна была небольшая, с короткой стрижкой и папкой на молнии. Обычно она приезжала на час, разговаривала с Эдуардом, собирала подписи, проверяла, не закончились ли сроки обучения. Дина встречала её как человека, чья работа нужна, но отнимает время у настоящего производства. Сегодня Алла Борисовна не сняла пальто, пока не спросила, кто и куда направил извещения, получено ли медицинское заключение и сохранено ли место происшествия.
— Машину не трогаем, — ответил Эдуард. — Всё стоит как было.
— После оказания помощи что-то перемещали?
— Убирали остальную продукцию. Около машины — нет.
Алла Борисовна записала ответ. Не похвалила, не сказала, что теперь всё будет хорошо. Дина почему-то ждала именно этого. Специалист приехал, значит, появился человек, который назовёт правильный порядок и снимет с них необходимость самим выбирать между несколькими плохими решениями.
— Дина Викторовна, ваши должностные обязанности и технологические документы тоже понадобятся. И журналы целиком, не выписки за вчерашний день.
— Я подготовлю.
— Копии отдельно. Оригиналы должны сохраняться. Ничего не восстанавливать по памяти в старых записях. Если что-то отсутствует, так и отмечайте.
Эдуард кивнул, а Дина почувствовала, что краснеет. Никто её не обвинял, но слово «восстанавливать» совпало с тем, о чём она думала ночью. В конце февраля она пропустила одну запись о плановой проверке рецептуры. Работа была сделана, результаты у неё в компьютере. Она собиралась перенести их в журнал в понедельник, не успела и теперь представляла, как это будет выглядеть: все увидят пустое место и решат, что она вообще ничего не делала.
Алла Борисовна ушла с мужем в цех. Дина осталась в кабинете и достала свою должностную инструкцию. Подписала её шесть лет назад, после очередного изменения штатных документов. Тогда Эдуард принёс пачку и сказал: здесь, здесь и последняя страница. Она прочла, конечно. Помнила, что прочла. Только теперь обнаружила пункт об информировании руководителя о выявленных нарушениях и необходимости прекращения опасной работы в пределах предоставленных ей полномочий. Слова были не новыми. Новым было то, что под ними стояло её имя.
Она перевернула страницу. Рядом с подписью была дата, почти стёртая от сырости: когда-то на папку пролили чай. Дина поднесла лист к окну. Ей захотелось найти в формулировке исключение, которое отделило бы технологию теста от машин, приказы мужа от её собственных решений. Она не электрик, не механик, не специалист по охране труда. Это всё было верно. Но позавчера, увидев запись, она могла не ограничиться разговором у двери.
В шкафу лежали журналы за прошлые месяцы. Дина вынимала их по одному, обтирала обложки сухой салфеткой, раскладывала по датам. В январском нашла вложенный лист с рукописной пометкой Оксаны: «При поднятом ограждении остановка не всегда с первого раза. Повторно сообщила Э. А.» Ниже Дина когда-то написала карандашом: «Обсудить с сервисом». Карандаш давно затупился, буквы получились широкими, детскими. Она помнила этот день: не вышла ночная смена, сама стояла на формовке до обеда, потом заболела и уехала домой. На следующий день Эдуард сказал, что всё посмотрели.
Была ли бумага из сервиса? Дина порылась в папке. Акт о замене ремня нашёлся. Акт о проверке защиты — нет. Это ещё ничего не доказывало. Могли смотреть без отдельного акта, могли прислать электронно, могли оставить у мужа. Она положила лист обратно и услышала, как в коридоре Эдуард сказал Алле Борисовне:
— С технологией у нас всегда порядок. Дина очень аккуратная, она за этим следит.
Похвала прежде грела её. Она знала, что муж редко замечает её работу вслух, и хваталась за такие случайные слова, особенно при посторонних. Теперь ей хотелось, чтобы он перестал. Ещё минуту назад она искала подтверждение собственной аккуратности, а он уже выдал его готовым, никого не спросив.
До обеда Дина помогала Нине обзванивать тех, кто ещё не знал об отмене заказов. В магазине включили только свет над кассой. Без шума из цеха было слышно, как возле входа работает маленький холодильник с напитками: включался, дребезжал, затихал. Нина записывала результаты прямо на листе, не в программе. Ей так было легче видеть, кому уже звонила.
Последний номер не отвечал. Нина положила телефон и стала отдирать от витрины объявление о праздничных заказах. Дина придержала стекло. Бумага отходила полосами, клей оставался по углам.
— Не снимайте пока всё, — сказала она. — Мы же не знаем, на сколько.
— Так там к восьмому числу. Сегодня четвёртое. Люди думают, можно ещё заказать.
Дина посмотрела на дату. Сама выбирала фотографию пирога для этого листка. На прошлой неделе Нина жаловалась, что картинка закрывает обзор и не видно, кто подходит к прилавку; Дина ответила, что до праздника можно потерпеть. Теперь продавщица могла снова видеть дверь.
— Да, снимайте.
Остатки клея с первого раза не оттёрлись. Нина принесла средство, отошла от открытой еды, смочила салфетку. Дина собрала бумажные полосы. В дверь постучали: снаружи стояла женщина с сумкой на колёсах, постоянная покупательница, за которой Дина помнила только заказ — половина ржаного, два сухаря без изюма.
Нина открыла на ширину ладони.
— Закрыто пока, Валентина Ильинична.
— Мне не надо. Я спросить. Говорят, у вас девочка…
Продавщица оглянулась на Дину. Та подошла и повторила ровно то, что знала: Оксана в больнице, помощь оказана, врачи занимаются ею. Женщина прижала сумку к ноге.
— У неё мать одна. Я её тут видела. Может, собрать надо? У нас в доме люди дадут.
Дина едва не сказала, что предприятие само позаботится. Именно так сказал бы Эдуард, и она сама вчера охотно сказала бы это за него.
— Я не знаю, нужна ли ей такая помощь. Без неё давайте не будем организовывать.
— А кто у неё спросит?
— Когда можно будет разговаривать. Сейчас не я за неё решаю.
Женщина недовольно вздохнула, переступила с ноги на ногу. Дина понимала, как звучит: людям не дают даже помочь. Хотелось объяснить, что она и сама вчера пришла с ненужной щёткой, что матери потребовалось только, чтобы кто-то сидел рядом. Но покупательница не знала её, и этим рассказом Дина только сделала бы себя важной.
— Я Нине номер оставлю, — сказала женщина. — Если надо будет, скажет.
Нина записала номер на отдельном листке. Женщина ушла, волоча сумку через порог. Дина помогла придержать дверь и чуть не сказала привычное «приходите ещё».
— Я ей не обещала, — произнесла Нина, кладя лист возле кассы.
— Я слышала.
— А то потом скажете, что я самодеятельность.
Дина повернулась. Нина смотрела на размокшую салфетку, не на неё.
— Я так говорила?
— Осенью. Когда я соседке вашей хлеб в долг оставила. Не важно.
Дина помнила: хлеб был недорогой, но ей не понравилось, что решение приняли без неё. Сказала Нине, что касса не её личный кошелёк. Тогда считала замечание вполне справедливым и потом, кажется, даже разрешила такие случаи согласовывать. Про тон не думала.
— Я сейчас не про это, — начала она.
Нина кивнула, словно именно такого ответа и ждала, и снова принялась за стекло. Дина могла извиниться, но слова застряли: слишком легко получилось бы исправлять осеннюю грубость в утро после травмы, когда хотелось получить от каждого хоть немного тепла. Она не стала требовать, чтобы Нина отвлеклась и выслушала. Унесла бумагу, принесла чистую воду для салфетки. Они закончили молча.
Перед уходом в кабинет Дина всё-таки сказала:
— Про самодеятельность было грубо. Я могла нормально объяснить.
Нина посмотрела на неё с усталым удивлением.
— Могли. Мы бы и так поняли.
Дина кивнула. На стекле осталась одна тусклая полоска, заметная сбоку. Нина не стала тереть её дальше: зазвонил телефон, наконец перезвонил последний заказчик.
В обед пришёл Филипп. Он учился на последнем курсе и обычно заезжал в пекарню по пятницам: забирал хлеб, помогал с сайтом, иногда отвозил заказ, если не хватало водителей. Сегодня была среда. Дина сразу подумала о пропущенных занятиях.
— У тебя пара?
— Мама, серьёзно?
Она замолчала. Сын снял рюкзак и поставил на пол, потом передумал и повесил на спинку стула. Движение было её: не класть сумку туда, где ходят в уличной обуви. Дина заметила это и чуть не заплакала.
— Папа сказал, рука, — произнёс он. — Что там? Её спасут?
— Она жива. Оперировали. Сейчас врачи смотрят, как будет восстанавливаться.
— А машина?
— Что машина?
— Как она вообще могла? Там же защита. Я летом на ней работал.
Дина посмотрела на него. Он был в той же серой толстовке, которую она стирала в воскресенье, с обтрепавшимся шнурком. Прошлым летом сын действительно помогал на производстве после обучения и оформления; Эдуард гордился, что Филипп не брезгует обычной работой. Дина тогда следила, чтобы ему доставалась не самая тяжёлая смена, и считала это материнской слабостью. Теперь представила его на месте Оксаны и почувствовала такую животную благодарность, что стыд пришёл не сразу.
— Больше ты на ней работать не будешь.
— Да я не собирался. Я спрашиваю, что случилось.
— Разбираются.
Филипп провёл рукой по волосам. Он вырос выше отца, но в моменты растерянности делался моложе своих двадцати двух: рот оставался приоткрытым, будто нужное слово задерживалось на вдохе.
— Папе помочь надо. Он с утра не отвечает толком. Я могу возвраты сделать, клиентам написать.
— Сначала поешь.
— Мама.
— Филипп, я не знаю, что тебе сейчас сказать.
Он перестал двигаться. Дина редко произносила такое. Обычно знала, что сказать, даже если сама сомневалась: кому позвонить, какую рубашку взять, сколько времени оставить на дорогу. Сын сел и подтянул к себе пакет с булочкой, оставленный Ниной.
— Ладно. Я посижу.
Они ели в кабинете, где между папками едва помещались две тарелки. Дина разрезала яблоко на четыре части. Филипп взял одну, потом вторую и спросил, нельзя ли узнать в больнице, что Оксане нужно. Она сказала, что уже узнала у матери. И тут же поняла, что это неправда: она покупала наугад, а мать просила только ждать вместе.
— Я спрошу, — поправилась Дина.
Филипп кивнул. Из цеха вернулся Эдуард, увидел сына и на секунду изменился лицом: плечи опустились, губы дрогнули. Он положил руку Филиппу на затылок, постоял так, потом спросил, может ли тот сегодня задержаться.
— Конечно, — ответил сын.
Дина смотрела на них и не хотела, чтобы следующий разговор состоялся. Можно было ещё полчаса разбирать возвраты, согревать чай, отвечать людям. Можно было оставить январский лист в журнале, закрыть шкаф и дождаться, пока его найдёт кто-то другой. Тогда ей останется только объяснить. Объяснять уже найденное было бы легче, чем самой положить на стол.
Она собрала папки в стопку. Январский журнал оказался внизу. Эдуард взял верхние две, пролистал и сказал:
— Вот. Здесь всё у тебя хорошо.
Дина не возразила. И именно эту минуту — не подпись в журнале, не утреннюю растерянность — она вечером вспоминала чаще всего: как муж стоял у стола с папками, сын доедал яблоко, а она знала, где лежит лист, до которого они пока не дошли.
Глава 4. Чужой почерк
Оксана разрешила приехать в пятницу, после перевязки. Написала сама: «Только ненадолго». Дина прочла сообщение на парковке у пекарни и не стала сообщать Эдуарду, что собирается в больницу. Она объяснила себе это тем, что у него сегодня встреча с представителями комиссии и лишний звонок ни к чему. Уже был получен документ из больницы, травму отнесли к тяжёлым. Слова произнесла Алла Борисовна, потом повторил муж. Теперь они появлялись в разговорах как установленное обстоятельство, хотя ещё вчера можно было прятаться за «неизвестно, насколько».
Дина купила для Оксаны йогурт, который та попросила, и два банана. На всякий случай написала: «Можно ещё что-нибудь?» Ответ пришёл через десять минут: «Ножик не надо, тут нельзя. Просто йогурт». Дина вынула из сумки маленький складной нож, который всегда возила для яблок, и оставила в машине. Ей стало неприятно от того, как легко Оксана угадала её привычку устраивать чужой быт.
В палате было четыре койки. Оксана лежала у окна, отвернувшись от соседки, которая разговаривала по телефону с кем-то глуховатым и повторяла, где стоят чистые полотенца. На тумбочке Оксаны лежал зарядный провод, свёрнутый слишком туго, пакет с салфетками и лист бумаги. Левую руку она держала на возвышении из подушки и сложенного одеяла; Дина старалась не смотреть туда дольше, чем нужно.
— Привет.
— Здравствуйте.
Обычно Оксана говорила ей «доброе» или просто кивала, когда работа начиналась раньше, чем удавалось проснуться. Официальное приветствие Дина услышала сразу. Поставила пакет на тумбочку, спросила про температуру и сон. Оксана ответила коротко, без раздражения, но и без прежней готовности подхватить разговор.
— Я бананы ещё взяла.
— Спасибо. Мама потом заберёт один.
Дина села на край стула. Соседка закончила звонок, включила телевизор без звука и отвернулась к стене. Оксана попробовала развернуть йогурт, придерживая упаковку коленями. Дина потянулась помочь и остановилась, когда та подняла глаза.
— Открыть?
— Откройте.
Крышка оторвалась ровно, ничего не пролилось. Дина положила её в пустой пакет и протянула баночку. Простое действие заняло несколько секунд, и на эти секунды обе знали, что делают друг для друга. Потом Оксана отложила ложку, не начав есть.
— Эдуард Александрович вчера был.
Дина кивнула, хотя опять не знала. Муж рассказал вечером о разговоре со страховщиком, о поставщике, который согласился забрать часть сырья, о Нининой зарплате. Про больницу не сказал.
— Он привёз деньги?
— Перевёл тридцать тысяч. Сказал, это просто сейчас, не в счёт того, что будет дальше.
— Хорошо.
Оксана посмотрела на неё так, что Дина захотела забрать это слово обратно.
— Он бумагу привёз. И сказал, двести потом ещё. Когда подпишу, чтобы бухгалтер могла провести.
На тумбочке лежал не тот печатный лист, который Дина видела во вторник, а его более аккуратная версия. Вверху стояли дата и Оксанино полное имя. Дина узнала первую фразу. Снизу было добавлено несколько строк о помощи предприятия и отсутствии претензий к руководству.
— Можно? — спросила она.
Оксана протянула лист правой рукой.
Дина читала медленно. Теперь «самостоятельно» стояло в середине предложения, рядом с «не убедившись». По отдельности слова казались обычными, такими, какие встречаются в любой объяснительной. Вместе они создавали человека, который увидел неисправность, проигнорировал её и принял решение один. Дина знала эту женщину четыре года. Она помнила, как Оксана возвращала в холодильник масло, которое другой мастер считал ещё пригодным для работы, и как спорила из-за новой партии перчаток. Но память о характере не была доказательством. Доказательство лежало в журнале, и она всё ещё никому не передала его сама.
— Вы это не подписали?
— Мне больно было. Я сказала, потом. Он говорит, можно диктовать, он запишет. Только мне как будто уже всё записали.
Дина положила лист обратно.
— Не нужно подписывать то, с чем вы не согласны.
— А деньги тогда?
— Деньги не должны зависеть…
Она остановилась. Не знала, как закончить, не пообещав того, что не могла выполнить. У предприятия были обязательства, страхование, правила выплат, но двести тысяч, о которых говорил Эдуард, относились к его отдельному обещанию. Дина не имела права представить это как гарантированную сумму. И ещё меньше права имела сказать: ничего, обойдётесь.
— Я выясню, что он оформляет, — сказала она. — А за своим юристом вы можете обратиться отдельно. Не к нашему.
— Я пока к врачу обращаюсь, — ответила Оксана.
Дина опустила глаза. На правой руке Оксаны была полоска йогурта, она вытерла её салфеткой и смяла салфетку в кулак. Всё получалось с задержкой: открыть, достать, удержать. Никто не мог сказать, сколько будет длиться эта новая медленная жизнь. Дина приехала на двадцать минут, а Оксане предлагалось остаться здесь со своими решениями и ещё найти правильного юриста.
— Я могу оплатить консультацию. Без условий.
Оксана не ответила сразу. Потом спросила:
— Из ваших денег или из его?
Дина подумала о двух банковских приложениях на телефоне, общей карте для покупок, накопительном счёте, который они называли «на чёрный день». День уже был чёрным, но деньги по-прежнему лежали под привычным названием, словно ждали чего-то другого.
— Из моих. Личных.
— Вы же вместе.
— Всё равно. Я не буду знать, что вы там обсуждаете.
Оксана повернулась к окну. С улицы падал серый свет, в нём кожа на её лице казалась особенно тонкой. Дина впервые увидела у неё маленький шрам под нижней губой. На работе она всегда смотрела на руки, волосы под сеткой, чистоту формы; лицо оставалось тем же, знакомым, и не требовало внимания.
— Вы в понедельник сказали, что он разберётся, — произнесла Оксана.
— Да.
— Я вам показывала. Вы сами посмотрели, как не срабатывает.
Дина почувствовала, что стул под ней слишком низкий. Хотелось встать, ответить стоя, занять привычное положение у рабочего стола, где она могла ясно объяснить, что относится к её работе и что — нет. Она осталась сидеть.
— Я видела, что было замечание. И поговорила с ним.
— Не только замечание. Я вас позвала. Вы стояли рядом.
Дина вспомнила. Она не забыла этого совсем — просто в её памяти с вечера удерживалась подпись, аккуратная черта на странице. А между подписью и разговором с мужем было ещё несколько минут у машины. Оксана позвала её, показала, сказала: «Так нельзя». Дина ответила: «Я сейчас Эдику скажу». Потом зазвонил телефон, пришли образцы муки, подошла Нина с возвратом, и всё сложилось в историю о том, что она сообщила руководителю.
— Я стояла рядом, — сказала Дина. — Вы правы.
Оксана посмотрела на неё. Не с облегчением. Скорее проверяя, будет ли следом объяснение, которое отменит первые слова.

