
Полная версия:
Свидетель со стороны кухни

Елена Ладина
Свидетель со стороны кухни
Глава 1. До восьми
Дина увидела снятые Оксанины часы на подоконнике и сначала протянула к ним руку. Ремешок мог упасть за батарею. Там годами лежали два пластиковых скребка, которые никто не мог достать без длинной линейки, а часам было нельзя туда падать. Она успела подумать это прежде, чем опять услышала голос диспетчера в телефоне Инны.
— Да, дышит. Да, в сознании. Женщина, двадцать семь лет.
Оксана сидела на полу у дальней стены. Между нею и тестораскаткой стоял Эдуард, заслоняя ей машину, будто вид машины мог сделать хуже. На левой руке у Оксаны было чистое полотенце. Правой она держалась за рукав пекаря Сергея Павловича и всё спрашивала, сколько времени. Сергей отвечал: скоро приедут. Не время называл, а отвечал на другой вопрос.
Дина не подошла сразу. Она была в куртке, с пакетом образцов новой муки; приехала из лаборатории поставщика, куда собиралась ещё со вчерашнего дня. В пакете лежали пять маленьких мешочков, ручки врезались в пальцы. Она поставила их на стол, не посмотрев, сухой ли он, сняла куртку и села рядом с Оксаной на корточки.
— Я здесь.
Оксана повернулась к ней. Под белой сеткой волосы прилипли ко лбу, и Дина подумала о температуре, хотя в цехе было прохладно: заднюю дверь распахнули для скорой.
— У меня ключи, — сказала Оксана. — Инне отдайте. Мама к обеду придёт, а я закрыла.
— Найдём ключи. Ты не думай сейчас.
Но Оксана думала. Она назвала этаж, потом номер квартиры, потом сказала, что синяя головка от нижнего замка. Инна записывала на обороте товарной накладной и одновременно держала телефон у уха. Дина хотела забрать у неё лист, чтобы записать разборчивее. На накладной уже была мокрая клякса. Она удержала руку.
Из магазина за перегородкой доносилось звяканье щипцов. Продавщица Нина продолжала отпускать вчерашние сухари и утренние батоны. Дина слышала её спокойное: «Вам нарезать?» — и никак не могла совместить это с Оксаной на полу. Одна пекарня, пятнадцать шагов между прилавком и машиной, а там можно было ещё спрашивать о нарезке.
— Закрой продажу, — сказала она Инне, когда та убрала телефон. — И всех от машины. Ничего не трогать.
— Я уже отключил, — сказал Эдуард.
Он посмотрел на неё так, будто она усомнилась в нём перед людьми. Дина хотела объяснить, что говорила не ему. Не успела: в дверь вошли двое в тёмной форме, и сразу всем нашлось место. Сергея попросили отойти, Инну — ответить на вопросы, Эдуарда — показать, где это произошло. Дину спросили, кем она приходится пострадавшей.
— Технолог. Мы работаем вместе.
Это было правдой. И ещё она владела половиной предприятия, где Оксана сидела сейчас на полу. Про долю никто не спрашивал.
Когда Оксану поднимали, Дина заметила у неё на колене длинную нитку теста. Не кровь, не что-то страшное, всего лишь тесто. Оно высохло и стало серым. Дина отлепила его, прежде чем успела понять, зачем делает это. Оксана вздрогнула всем телом.
— Прости, — сказала Дина.
Оксана не ответила. Она смотрела в открытую дверь, на мартовскую грязь возле порога, и старалась не задеть левой рукой край носилок.
С ней поехала Инна. Эдуард отдал ей свою банковскую карту и велел звонить, если понадобится что-нибудь купить. Сказал это громко, чтобы она услышала у машины. Инна кивнула и полезла в карман за Оксаниными ключами. Часы остались на подоконнике.
Дина положила их в пустой прозрачный пакет для хлеба. Ремешок был из светлого силикона, на нём возле застёжки въелась мука. Пакет она отнесла в кабинет, поставила на полку над принтером и только там вспомнила, что на ней нет фартука. Куртка лежала на мешке с мукой. Она вернулась за ней, свернула и повесила в шкафчик. Движения складывались одно за другим, понятные, привычные; стоило перестать двигаться, как нужно было решить, что случилось.
Эдуард вошёл вслед за ней и закрыл дверь. У него на правом запястье белела полоса: он вымыл руки, а под часами вода не достала до муки.
— Ты во сколько приехала?
— Десять минут назад.
— Точно?
— Эдик, я не засекала.
Он поднял телефон, посмотрел на экран.
— Восемь двадцать три. Значит, около восьми десяти. Тебя при запуске не было.
— Меня не было.
Из коридора донёсся голос Нины: женщина требовала вернуть деньги за оплаченный заказ. Крестины, двадцать человек, пироги обещали к одиннадцати. Дина уже встала, но муж показал ладонью: сядь.
— Нина вернёт. Сейчас не об этом.
Он сел напротив, на стул посетителя. Дома так не садился никогда: всегда устраивался боком, чтобы видеть телевизор или не выпускать из виду телефон. Здесь он смотрел только на Дину, и это было почти похоже на внимание первых лет, когда она рассказывала ему, почему хлеб у них должен получаться другим.
— Я позвонил специалисту по охране труда. Сейчас выясняю, куда сообщать. Они должны из больницы дать заключение.
— Хорошо.
— Ты пока не разговаривай ни с кем о том, чего сама не видела.
— Я и не собиралась.
— В чате особенно. Сейчас начнут писать всякое. Скажи, что Оксане оказывают помощь, производство остановлено. Остальное после.
Дина посмотрела сквозь стекло двери. На столе в цехе ждали раскатки заготовки для круассанов. Она сама ставила эту рецептуру: хотела, чтобы масло не вытекало, а слои расходились ровно, с тихим хрустом. Сергей прикрыл заготовки плёнкой. После случившегося он ещё сумел подумать о тесте, и Дина испытала благодарность, тут же показавшуюся ей неприличной.
— С машиной что было?
— Выясним.
— Ты вчера сказал, мастер посмотрит.
Эдуард провёл ладонью по лицу.
— Дин, давай по очереди. Человек в больнице. Нам надо людям зарплату платить, заказчикам возвращать, комиссию эту собрать. Ты сейчас начнёшь, кто кому что сказал, и мы утонем.
Возвращать деньги действительно было нужно. И зарплату платить тоже; Дина сама видела, как Нина зимой занимала у Инны до получки. К тому же она не знала, что произошло. Могла представить несколько вариантов — руку потянуло, человек поскользнулся, кто-то нажал не ту кнопку, — и каждый заканчивался Оксаной у стены. Нельзя было выбирать тот, который первым пришёл в голову.
— Я возьму сменный журнал, — сказала она. — Мне надо понять, что успели сделать и что списывать.
— Возьми. Только ничего пока не дописывай.
Она повернула к нему голову.
— Я никогда ничего задним числом не дописываю.
— Я тебя и не обвиняю.
В цехе пахло недопечённым сливочным тестом. Первую партию уже вынули, и кто-то отключил печь. На остановленном производстве звуки были другими: капал плохо закрытый кран, скребла по полу ножка стула, Сергей тяжело дышал, перенося противни в холодное место. Дина подошла к нему и спросила, не хочет ли он домой.
— Сначала уберём, — ответил он.
— У машины не трогайте. Остальное я сама.
— Что вы сами. Тут на полдня.
Он был на десять лет старше Дины и говорил с ней без обычного «Дина Викторовна». Она давно знала, что это означало: ему страшно, и он хочет, чтобы рядом был кто-то, кто знает больше него. Сегодня такого человека в помещении не было.
До полки с журналом она не дошла: Нина позвала из магазина. Теперь звякали не щипцы, а связка ключей о стеклянную дверь. Продавщица пыталась повернуть верхний замок, и покупательница с той стороны держала ручку, не давая закрыть.
— Мы больше не продаём, — сказала Нина. — Я вам объясняю.
— Мне не продавать. Мне своё забрать. У меня оплачено.
На женщине было расстёгнутое пальто, под ним светлая блузка; в руке она держала переноску с маленьким букетом. Дина узнала ту, что заказывала пироги на крестины. Вчера они вместе выбирали начинку. Женщина не хотела капусту, боялась, что детям не понравится, и Дина предложила картофель с укропом. Теперь захотелось сказать: ваши ещё даже не начинали, не из той партии. Будто это имело значение.
— Откройте, Нина. Только ей.
Женщина вошла и сразу посмотрела за прилавок. Витрина была почти полной, на полке стояли несколько коробок без крышек. Со стороны всё выглядело как обычное утро, в котором продавцы почему-то отказываются работать.
— Я могу взять другими. Мне двадцать человек кормить.
— Заказ мы не выполним, — сказала Дина. — Вернём оплату.
— Вы думаете, я не понимаю? Я скорую видела. Но у меня машины уже едут. Я не могу им всем позвонить и сказать: не приезжайте крестить ребёнка.
Нина присела искать чек. Её плечо задело открытую кассовую ленту, та раскрутилась до пола. Дина наклонилась, подняла конец. За стеклом остановился мужчина, прочёл ещё не снятые часы работы, постучал. Нина покачала головой. Он постоял и ушёл.
— У вас есть где-нибудь рядом знакомые? — спросила покупательница. — Не пироги. Хоть что-нибудь.
Дина назвала два места, затем вспомнила, что одно по вторникам открывается позже. Начала объяснять дорогу, но женщина уже набирала название в телефоне.
— Не надо маршрут. Мне надо, чтобы было.
Дина могла позвонить знакомой заведующей. Та иногда выручала с упаковкой, и ей было бы трудно отказать. Нужно только сказать, сколько человек, попросить поторопиться, предложить доставить самой. На несколько секунд появился целый понятный день: собрать чужую еду, отвезти, извиниться, убедиться, что всё получилось. Он вытеснял утро в цехе. Дина убрала руку от телефона.
— Я не знаю, сколько у них готового. Сначала позвоните. Я сейчас не смогу заняться заменой.
Женщина посмотрела на неё сердито, потом вдруг села на край банкетки у окна.
— Я понимаю. Правда понимаю. Просто мне теперь что делать?
На этот вопрос Дина не ответила. Нина нашла оплату, начала оформлять возврат. Покупательница диктовала номер заказа, путалась, открывала не то сообщение. Потом дозвонилась до другого места и стала спрашивать о выпечке. Голос сразу сделался деловым, словно она вышла из их магазина, ещё оставаясь на банкетке.
Дина помогла Нине поднять ленту. У продавщицы дрожали пальцы; оторвать ровно не получилось, край вышел косым.
— Домой хотите? — спросила Дина.
— А кто здесь будет?
— Я не про то, кто. Вам плохо?
Нина прижала ладонь к груди, подержала и опустила.
— Мне надо людей обзвонить. Они к одиннадцати придут.
— Давайте список.
Дина сделала два звонка. В первом ей сразу сказали, что уже слышали, во втором потребовали позвать директора. Она записала возле фамилии «перезвонить Э. А.» и поняла, что дальше начнёт обещать сроки, которых не знает. Вернула список Нине, попросила пока только сообщать об отмене. Про возвраты они уточнят отдельно.
Покупательница договорилась на доставку, убрала телефон. Уже в дверях спросила, жива ли сотрудница. Дина ответила. Та кивнула, придерживая букет локтем, и сказала: «Пусть поправляется». Когда дверь закрылась, Нина повернула ключ без помех.
Дина осталась на минуту возле прилавка. Вчера она лично обещала этой женщине красивый стол к одиннадцати. В цехе ждала мука, не убранная из пакета; Сергей всё ещё переносил противни. Она подняла с банкетки забытый покупательницей чек, положила Нине рядом с телефоном и вернулась к весам.
Журнал лежал на полке возле весов. Оксана любила подкладывать под него чистый лист картона, чтобы обложка не жирнилась. На последнем развороте стояла дата — третье марта — и короткая запись с раннего утра: «Раскатка: остановка, повторный сбой защиты. Э. А. сообщено, 06:45». Ниже, другим нажимом: «07:20. Работа продолжена по распоряжению Э. А.»
Дина прочла обе строки, потом ещё раз. Оксана всегда писала инициалы полностью, даже когда раздражалась; круглые буквы оставались аккуратными. Время было подчёркнуто. Дина положила палец на край страницы, не касаясь записи.
Вчера она уже видела этот журнал. Замечание стояло на предыдущей странице, между температурой холодильника и возвратом бракованной упаковки. «Защита срабатывает через раз. Требуется ремонт». Рядом была её собственная подпись — короткая, растянутая, со взлетевшей вверх последней чертой. Подпись значила, что с записями она ознакомилась. Дина помнила, как подписывала: на ходу, пока говорила по телефону с поставщиком. Потом сказала мужу. Он ответил, что утром приедет мастер. Она запомнила именно ответ, а не то, что работа продолжалась.
Сергей подвинул к ней стул.
— Сядьте.
— Я нормально.
Он не убрал стул. Дина опустилась на него, держа журнал на коленях. Через минуту из кабинета вышел Эдуард с двумя распечатанными листами. Один положил на стол, второй держал в руке.
— Нужно собрать первичные объяснения. Просто кто что видел. Без догадок.
Он сказал это всем, но смотрел на Дину. Она перевела взгляд на лист. Сверху было напечатано Оксанино имя. Дальше шли строки от первого лица: «После устранения остановки самостоятельно приняла решение продолжить работу…»
— Это она тебе сказала? — спросила Дина.
Эдуард посмотрел на бумагу, словно проверяя, ту ли принёс.
— Это образец. Она напишет, как было. Ей сейчас неудобно, правая рука свободна, но всё равно. Можно будет продиктовать.
— Здесь написано «самостоятельно».
— Дина, я вижу, что здесь написано.
Сергей взял ведро и ушёл в мойку. Дверь за ним не закрылась, но Эдуард дождался, пока зашумит вода.
— Я не заставляю её ничего подписывать. Нужно нормально описать ситуацию, чтобы человек получил выплаты. Ты сейчас из одного слова устроишь такое, что ей же будет хуже.
Дина посмотрела на Оксанину запись у себя на коленях. На две строки приходилось всего несколько слов, но они были сделаны до того, как приехала скорая, до объяснений, выплат и страха за зарплаты. В них ещё можно было сообщить о неисправности и ждать, что кто-то решит её.
— У неё в журнале другое.
Муж протянул руку за журналом. Она отдала не сразу — задержка вышла короткой, едва заметной, но он её увидел. Взял за верхний угол, раскрыл на том же месте и долго молчал. Потом положил рядом с распечаткой.
— Запись тоже надо проверять, — сказал он. — Она могла не так понять.
Дина хотела спросить, что именно тут можно было понять не так. Вместо этого встала и пошла в кабинет за Оксаниными часами. Их нужно было передать матери вместе с ключами. Про часы она знала совершенно точно: где увидела, куда сама их положила. И пока шла по коридору, придерживая пакет за скользкий край, ей было за что держаться.
Глава 2. Пакет с часами
В больницу Дина поехала после обеда, когда Инна написала, что Оксану забрали в операционную. До этого она трижды набирала её номер и трижды стирала. Звонить Оксане было нельзя, Инне — незачем, Эдуард каждые десять минут спрашивал по громкой связи о новостях. Дина слышала ответы, находясь рядом, и всё равно хотела позвонить сама: услышанное без неё не складывалось в известие.
Оксанины часы она положила в боковой карман сумки. Купила воду, влажные салфетки, мягкую зубную щётку; уже у кассы вспомнила, что никто ничего этого не просил. Поднялась в нужное отделение с пакетом, который шумел громче, чем следовало. В коридоре было тесно. На подоконнике сидел мужчина в пуховике, женщина рядом с ним ела банан маленькими кусочками, пряча кожуру в ладони. Дина вдруг почувствовала голод. С утра она выпила только кофе, а теперь стыдилась собственного желания есть, будто могла кому-то помочь, оставаясь голодной.
Оксанина мать стояла возле двери с табличкой. Дина видела её раньше: невысокая женщина, седая прядь над левым виском, светлое пальто, купленное явно с расчётом на несколько сезонов. У кассы пекарни она всегда долго выбирала хлеб, хотя Оксана могла принести ей домой всё, что нужно. Говорила: «Ей и так таскать». Сегодня на матери были разные перчатки.
— Елена Петровна? Я Дина.
— Я знаю.
Они не обнялись. Дина поставила пакет на подоконник, рядом с чужой перчаткой, и сразу сняла: там могло быть грязно.
— Я привезла кое-что. И часы.
— Часы потом.
Мать не спросила, что случилось. Это оказалось хуже вопроса. Она смотрела на дверь, а Дина стояла рядом с покупками и не знала, разрешено ли ей остаться. Из-за стойки вышла медсестра, позвала другую фамилию. Мужчина с подоконника вскочил, банан упал в раскрытый пакет. Елена Петровна проводила их взглядом и спросила:
— Она у вас давно на этой машине?
— Третий год.
— Дома хлеб руками делает. Говорит, тут немного, на одну форму. Я ей комбайн предлагала, она отказалась.
Дина кивнула. Она могла рассказать, какая Оксана хорошая работница, как быстро поняла слоёное тесто и научилась замечать сбой раньше, чем он становился браком. Вчера это было бы похвалой. Сейчас прозвучало бы так, словно хорошая работница не могла пострадать, а если пострадала — значит, с похвалой поторопились.
— Я не была при самом происшествии, — сказала Дина.
— А кто был?
— Сергей, наш пекарь. Муж. Инна подошла сразу.
— Муж ваш уже приезжал.
Дина не знала. Эдуард уехал ещё до обеда, сказал, что нужно встретиться со специалистом и забрать документы у бухгалтера. Видимо, успел и сюда. Она сама задержалась в пекарне, потом заезжала в аптеку и магазин.
— Что он сказал?
Елена Петровна наконец повернулась. У неё покраснели веки, но слёз Дина не увидела.
— Что они её не бросят. Что всё будет за их счёт. Только не надо пока никому звонить, всё уже сообщено куда надо. Я спросила: вам-то кто будет звонить? Мне надо узнать про дочь, а не про вас.
Дина опустила пакет на пол. Ручки вытянулись и побелели возле узла.
— Я хочу помочь.
— Тогда подождите со мной. Я не слышу, если меня не по имени. Мне кажется, все чужие фамилии говорят.
Они сели на освободившиеся стулья. Дина хотела достать телефон, посмотреть, сколько времени, но вспомнила утренний Оксанин вопрос и оставила сумку закрытой. Через стекло было видно соседнее крыло больницы, на крыше лежал грязный снег. Сосульки возле водостока успели растаять наполовину, одна тонкая держалась под углом. Дина смотрела на неё, пока не поняла, что ждёт падения, и отвернулась.
— Она мне вчера звонила, — сказала Елена Петровна. — Сказала, отработает утром и заедет. Мы собирались к тёте. У неё день рождения. Не большой, просто посидеть.
— Да.
— Я пирог испекла. А она сказала, мам, не пеки, я принесу. Я всё равно испекла.
Дина услышала в этом разговоре обычную Оксану: немного нетерпеливую с матерью, уверенную, что всё успеет. Представила пирог на кухонном столе — не потому, что знала эту кухню, а потому, что дома у неё тоже часто оставалось что-то приготовленное к чужому возвращению. И это впервые за день перестало быть мыслью о производстве, выплатах, исправности машины. Оксана собиралась вечером пить чай у тёти. Теперь мать сидела в разных перчатках и ждала, когда ей скажут, как будет жить дочь.
У Елены Петровны зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, выключила звук и положила аппарат на колени. Он тут же засветился снова. Женщина закрыла его ладонью, но Дина успела увидеть имя: «Таня».
— Тётя? — спросила она.
— Сестра. Я сказала, не приедем, а она теперь спрашивает, что стряслось.
— Могу ответить, если хотите.
Елена Петровна повернулась к ней так резко, что Дина сразу пожалела о предложении. Потом женщина отвела взгляд.
— Не надо. Я сама. Ей семьдесят два. Она потом всю ночь не уснёт.
Она поднялась, сделала несколько шагов к окну и всё же ответила. Говорила тихо, почти одними «да» и «нет». Дина старалась смотреть на дверь. Она не понимала, нужно ли встать рядом, чтобы не пропустить врача, или остаться на стуле и сохранить матери место. Раньше такие сомнения она решала действием: двигала стул, брала сумку, кому-то звонила. Здесь легко было сделать лишнее.
— Ты пирог поставь в холодильник, — сказала Елена Петровна в телефон. — Валя зайдёт, отрежешь ей. Соседка твоя, ты ей позвони. Тань, не надо сейчас плакать. Я не знаю ещё.
Последнюю фразу она повторила дважды. Когда вернулась, телефон уже лежал глубоко в сумке. Мать села, прижала ладони к коленям.
— Говорит, сама приедет. Я ей сказала, что нельзя.
— Сюда?
— Да. Она из дома до магазина-то с остановкой ходит. А тут приедет.
У Дины оставалась запечатанная бутылка. Она отвернула крышку, протянула Елене Петровне, но та не взяла: сказала, не хочет пить, потом через минуту попросила. Сделала большой глоток, закашлялась. Дина придержала бутылку, пока женщина вытирала рот платком.
— Вы поели сегодня? — спросила она.
— Не надо мне ничего покупать.
— Я не покупать. Просто спросила.
— Поела. Утром. Ещё не знала.
Они замолчали. Дина смотрела на закрытую дверь; буквы на табличке можно было прочесть только со стула у прохода, и она всё время наклонялась, хотя уже запомнила каждую. Мимо прошёл мужчина в рабочей одежде с цветами в целлофане. Остановился перед указателем, вернулся к лестнице. В этом же здании кто-то мог принести цветы по обычному счастливому поводу. Дина попыталась представить, как сама входит сюда с букетом, и не смогла.
Елена Петровна достала из кармана маленький бумажный свёрток. Развернула. Внутри лежали две конфеты, одна с прилипшей к фантику ниткой. Предложила Дине.
— Спасибо, не нужно.
— Возьмите. Это я в пальто всегда кладу. В автобусе долго, бывает.
Дина взяла конфету. Шоколад был помятый, начинка приторная. Она прожевала, стараясь не шелестеть фантиком, и тут же почувствовала, насколько пуста внутри. Елена Петровна свою держала между пальцами, не разворачивая.
— У неё на воскресенье билеты, — сказала она. — На спектакль. С подругой собирались. Всё жаловалась, что мест хороших уже нет, потом нашла.
Дина хотела сказать, что билеты наверняка можно вернуть. Даже начала: «Нужно посмотреть…» — и остановилась. Мать не просила разобраться с билетами. Дина положила смятый фантик в собственную сумку.
— Я не знала, что она в театр ходит.
— Да она редко. Всё некогда. Смены меняются, она подруге говорит: ты иди, я потом. А тут заранее взяли.
За последние полгода Дина несколько раз просила Оксану поменяться. Та отвечала не сразу, уходила с телефоном, возвращалась и говорила, что сможет. Дина всегда благодарила. Сейчас хотелось вспомнить, не упоминала ли та спектакль, день рождения, поездку. В памяти оставались только смены, которые удалось закрыть. Она не стала говорить Елене Петровне, какая Оксана отзывчивая. Чужое свободное время слишком удобно называлось отзывчивостью, когда доставалось им.
Мать всё-таки развернула свою конфету, откусила половину. Вторую завернула обратно и положила на сумку. Дина спросила, не подержать ли вещи, если ей нужно выйти. Елена Петровна сразу поднялась.
— Я быстро. Если что, вы позовите. Тут дальше по коридору.
Дина осталась у двери одна. Место рядом сохраняло тепло чужого пальто. Она поставила сумку Елены Петровны к себе на колени, конфету убрала в наружный карман так, чтобы обёртка не выпала. Теперь у неё было короткое, точно порученное дело. Когда из отделения вышла медсестра, Дина встала, но та прошла мимо. Пришлось сесть снова и ждать.
Дина просидела с нею почти два часа. Эдуард звонил дважды. Она сбросила первый звонок, на второй ответила в коридоре у лестницы.
— Ты где? — спросил он.
— В больнице.
— Я тебе говорил, там сейчас нечего делать.
— Я с её мамой.
— Хорошо. Скажи ей, завтра переведу на первое время. Сегодня бухгалтер должна понять, как оформить.
— Сам скажи.
Молчание в трубке длилось всего несколько секунд, но Дина успела испугаться своей резкости. Он тоже с утра не ел, тоже видел Оксану. Дина знала, как он переживает чужую боль: начинает обещать, покупать, искать человека, который решит. Когда Филипп в восемь лет сломал руку на турнике, Эдуард за одну ночь договорился с тремя врачами и привёз сыну планшет. Потом спал у него в комнате на полу, потому что Филиппу было больно повернуться. Она помнила это. Не хотела вдруг забыть всё хорошее только потому, что увидела слово на распечатке.
— Эдик, я сейчас не могу обсуждать деньги.
— А надо. Ей жить на что-то. Мать не работает. Ты посидишь, уйдёшь, а вопрос останется.
— Я знаю.
— Тогда не делай вид, что я занимаюсь чем-то посторонним.
Он отключился первым. Дина постояла у лестницы, проводя пальцем по шву сумки. Протёртая кожа царапала ноготь. Сумку подарил Эдуард на сорокалетие; она до сих пор пользовалась ею, потому что внутри помещалась папка формата А4. При покупке он спросил продавца именно об этом. Она тогда смеялась и говорила, что можно было бы подарить красивую, не обязательно удобную. Но носила эту.
Когда Дина вернулась, Елена Петровна стояла у двери с врачом. Он говорил спокойно, негромко, и Дина не стала приближаться. Услышала только: «Сейчас главное…», потом женщина спросила, сохранится ли движение. Врач ответил длиннее, чем на первый вопрос. Из его слов нельзя было извлечь обещание. Елена Петровна несколько раз кивнула и повторила, когда можно будет увидеть дочь.

