Фрески Времени

"Однажды нас накрыла РСЗО БМ-21 – реактивная система залпового огня. Это как «Катюша», только больше и страшнее. И вот под обстрелом я оказался в компании двух человек: один – некрещёный бурят, а другой – старообрядец. Земля вокруг ходит ходуном, летят палки, клочья земли. Мы в ужасе жмёмся друг к другу. Понимаем: всё, это конец. Неизвестно, когда наступит смерть, но чувствуем, что она близко. Я начинаю исповедовать свои грехи, и вдруг они подхватывают и тоже каются. Было очень страшно, поэтому исповедоваться было легко. В такой момент главное, чтобы было кому…

Я боюсь смерти, но с годами всё меньше. Чувства притупляются, и просто устаёшь бояться. Когда попадаешь под обстрел первый раз, кажется, что все пули летят в тебя. А потом понимаешь, что человек – живучее существо, и чтобы тебя убили, должно много чего совпасть. Ну а если и убьют за правое дело – слава Богу! (…)".

Но есть на огромной земле не только поля страшных сражений, а святые для всякой живой души места.

Это место, где явился на свет человек; и это место, где он обрёл вечный покой.

Власиха, Подмосковье… Во Власихе, в тамошнем храме, о. Михаил служил; и там же он упокоился, рядом с храмом в честь удивительных, весьма почитаемых на Руси святых – великомученицы Варвары и преподобного Илии Муромца.

Время! И такая маленькая жизнь! И такая она, жизнь, немыслимо громадная, необъятная! Как, чем измерить работу духа? Николай Головкин делает удивительное, в литературе очень редкое, сакральное действие, сравнимое со священнодействием, с торжественным храмовым обрядом. Он в книге об о. Михаиле даёт нам понять: слишком рядом с нами Бог, а мы порой легкомысленно и преступно забываем об этом, и все мы существуем отнюдь не в быту, не в пространстве сугубого и изрядно надоевшего, суетливого быта, а в бесконечном БЫТИИ, и эта Библейская бытийность нашего существования – вернейшее доказательство нашего беспрерывного присутствия внутри непрекращающейся Божественной Литургии Священного Писания. Николай Васильевич Гоголь когда-то, в книге "Выбранные места из переписки с друзьями", написал изумительный, сакральный текст – "Размышления о Божественной Литургии". Я не знаю, ни в богословии, ни в художестве, ни в исследованиях разной исторической поры, ничего выше этой воссозданной Н. В. Гоголем с любовью и благоговением, литургики. Книгу Н. А. Головкина можно поставить рядом с гоголевской исповедальной Православной сакральностью. Она настолько светоносна, что испытываешь великую благодарность и к автору, и к воспетому им нашему современнику-священнику, свершившему на земле, в тяжёлое и праведное время для родной страны, неоспоримый духовный подвиг.

"В Косове, кстати, мы вместе с журналистами из программы «Взгляд» снимали фильм о разрушенных святынях. Ездили по храмам и забирали, что осталось от албанцев: книги, облачения, антиминсы – для них это не представляло ценности. А мы привозили местному архиерею в монастырь. Всё это делали вместе с военными, конечно. Однажды мы заехали в один старинный взорванный храм, собрали, что было, и начали выходить. Вдруг кто-то увидел, что возвращаться к технике мы должны по минному полю – вначале его просто не заметили. Командир поворачивается и говорит: «Ну что, батюшка, иди первым». Я его прекрасно понимаю – они «встряли» из-за меня, мне и выводить их. Тем более, если подорвусь я, ему не придётся объясняться перед начальством. Все правильно сделал, молодец, армейская смекалка сработала. Логика простая: если священник пройдёт, Бог на их стороне, не пройдёт – поп «неправильный», и Бог ему не помог. Значит, и не нужен им такой. «Сломался – несите другого».

Это была такая проверка на прочность молодого. Надеюсь, я её прошёл. (…)".

Мы вместе с погибающими героями, солдатами и командирами, летим там, высоко над землёй, в ещё не возведённом народом храме, на страшной и прекрасной военной фреске. Мы сполна вкушаем страдания тех, кто отдаёт жизни свои за наше с вами спокойствие, за наш с вами мир – и наш Мiръ. Мы стоим под выстрелами, в снопах и военного, и предвечного Огня рядом со священником, о. Михаилом, и он уже не просто о. Михаил – он наш всеобщий батюшка, подлинный отец, ибо отцовство в Духе – высшее, лучшее и счастливейшее, и самое насущное, и самое длящееся, самое вечное.

"Я военный священник, и так всю жизнь, с первого дня. Всё личное уже давно растворилось в задаче. А задача в том, чтобы человек оставался человеком даже перед лицом всяких очень важных и опасных задач, которые перед ним ставятся.

Когда тебя рукополагают в священники, с тебя снимают кольцо, и ты обручаешься с Церковью. (…)".

Священник на войне. С одной стороны, нонсенс, с другой – абсолютно необходимый человек на фронте.

Проповедовать мир. Нести Мiру – мир.

А как же быть с войной?

Как разрешить, растолковать этот непонятный исторический, социальный парадокс – иерей и война?

А ведь необходим священник на войне. И не только из-за множества смертей. Да, погибших надо оплакать и отпеть. Литии и панихиды звучат там беспрерывно. Но рядом и живые. Они сегодня сражаются. И в их сердцах горячо стучит, пылает, живёт надежда. Они – надеются!

На жизнь. На мир. На любовь.

Да, завтра в бой, и неизвестно, чем он кончится для тебя. О. Михаил идёт на войну в Боснию. Идёт на войну в Чечню. Идёт на войну в Абхазию. Идёт на войну в Киргизию. Идёт на войну в Сирию. Идёт на войну на Донбасс. Земля продолжает пылать. Расхожее выражение "горячая точка" становится лютой метафорой: "огненная рана на теле Земли". И священник здесь – врачеватель, целитель ран: и телесных, и душевных. Он на войне – ипостась Пантелеймона-целителя, и он протягивает страждущему, раненому духовную склянку с жизненосным снадобьем, и он бинтует кровавую рану духовным бинтом – наложением рук в благословении, шёпотом молитвы, из сердца исходящей.

"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга!" Христос, в русском переводе Евангелия, говорит эти слова по-старославянски с ударением таким: "да лЮбите". Не в будущем полюбИте, так воспримет это произношение ухо современного человека, не повеление такое – "любИте!.." – а вы уже лЮбите, здесь и сейчас.

"Если ты не отдаёшь себя служению без остатка, то это не христианство, а какая-то другая религия. Об этом прямо говорит в Евангелии Господь: «Несть Мене достоин». Вот и всё, иначе не работает.

Не теряешь ли себя в этом растворении? Ну и что? Я не самоценность, я всего лишь вот то самое, из чего Господь (часто помимо меня) лепит. (…)".

А что же люди? Лица, лица, лица… Снова, как на многофигурной фреске, проплывают перед нами лица друзей о. Михаила, родные ему души, люди, воспринявшие, впитавшие его свет, родившие свет собственнной души и благодарно пославшие лучи этого света навстречу ему, духовному их отцу. Эти лучи пронизывают времена. Для них нет смерти, а есть только воскресение из мертвых на Страшном Суде. Лица на фреске оживают. Звучат голоса. Звучит, огромной полифонической музыкой, таинственным и горячим переплетением голосов, сам наш НАРОД – и этот народ и есть семья, он и есть мечтаемая, желанная русская соборность, позабытая и вот возрождающаяся, растоптанная-казнённая – и вот счастливо воскрешённая – внутри, как ни странно, ярой и пламенной трагедии большой войны.

"Глас народа – глас Божий", – вспомним древнюю максиму. Добавим: глас народа есть ХОР, есть ГОЛОСА, и это не только известный литературный приём, сродни полифонии в музыке и многофигурной композиции в живописи, а световая, солнечная символика подлинной русской соборности. Соборность на войне есть чувство родного народа, народности. Спасение людей – знаковое деяние. Реальное, телесное, физическое спасение человека человеком перетекает в спасительную работу духа, в перевязку ран не только марлей, но и молитвой, не только бинтом, но и великой любовью.

В этом и заключалось бытие о. Михаила на войне – на всех войнах, где ему довелось побывать.

Довелось – неточное слово. Точнее будет сказать так: внутри всех войн, куда он отправился, следуя по стопам нашего Господа Христа, как истинный Апостольский служитель, вземлять грехи Мiра.

И снова и снова послушаем – в книге – ГОЛОС самого о. Михаила: он говорит то, что надо понять, принять и запомнить всякому русскому человеку.

"Поколение победителей – то поколение фронтовиков, которое я как советский человек застал, рядом с которыми какое-то время рос. Мои деды, соседи – целое поколение людей – очень мало рассказывали о войне, но жили так, чтобы эта война не повторилась.

И пока они были живы, войны не было. И сейчас наша ответственность – из поколения «некст», «пепси», «индиго» опять стать людьми, способными защищать своё Отечество. И у нас это с Божией помощью получается, хоть и не без труда. (…)".

Все мы, в разные моменты нашей жизни, обращаемся к Богу. Даже неверующие. Человек в потрясении, в горе, внутри ужаса восклицает: "Господи!.." – и в великой радости тихо шепчет: "Боже мой… как прекрасно…" Николай Головкин превосходно показывает в книге своей, как смиренен о. Михаил перед Богом, Кому верно и праведно служит; как всецело предает себя в руки Его; как надеется на Его неизреченную любовь – и несёт эту Божию любовь далее, в Мiръ. О. Михаила можно сравнить с живым факелом; его возжёг Сам Господь, и Господь же направил его, и Господь востребовал от него служения на войне благословенному, бессмертному делу мира.

А ведь семейный человек был "десантный батюшка", и Николай Алексеевич замечательно показывает нам эту замечательную семью, основанную на тепле сердца и доверии души, на бесконечной, беспрерывной заботе друг о друге, на безмерной – да! такой обычной, всечеловеческой! и такой упованной и светло-небесной в семействе священника… – любви к детям. Дети, святое продолжение рода! Как хорошо, чудесно, что их родилось шестеро! Шесть дней творения… а на седьмой день Господь отдыхал… "И почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал…"

Любовь в семье – это тоже соборность. Семья – тоже храмовый хор, и нежные голоса детей взлетают прямо к самому куполу небесному, расписанному самою матерью-Природой двумя святыми колоритами традиционных Православных богомазов: бирюзовой синью и горним золотом. Синь и злато! Васильки во ржи! Златое Солнце в густо-синем, лазуритовом небе! Богородичный синий плащ, синий, летящий по ветру хитон, и Она в нём нежно, тихо ступает по золотым полям и лугам Руси, глядит на золотые сердца ромашек…

Вот так ромашки-дети клонят головёнки к родным батюшке и матушке. Семья – великое чудо. Семья – это живой храм. Храм жизни. Ей не нужны война и смерть. Ей нужны – Солнце, звёзды в зените, синие одежды Божией Матери на золотом фоне древнего образа.

"Отец шестерых детей, он часто размышлял о семье, о важности примера отца для детей, особенно маль чиков. Несколько лет назад в одном из интервью отец Михаил сказал, что память о погибшем отце позволяет детям вырасти достойными людьми.

Провидец? Он просто знал, на что шёл, перелетая из одной горячей точки в другую. Отец Михаил ненавидел войну, знал о её бесконечной алчности и не мог жить спокойно и счастливо, когда рядом рыскает смерть.

Истинный воин Христов, он посвятил себя тому, чтобы своей верой и мужеством поддерживать отдающих жизнь за други своя, и отдал свою. (…)".

Фронт. Война. Подвиг. Боль. Огонь. Ужас смерти. Величие бессмертия.

Всё это звенья одной цепи.

О. Михаил понимал, что он нужен воинам. И потому неотступно был рядом с ними. Он шёл по минному полю, он непрерывно молился за солдат и офицеров.

Он не боялся пуль. Многие называли его бесстрашным. Но кто знает, что он переживал, когда шагал под огнём, шепча святые молитвы? Среди воинов были и неверующие. А после духовных бесед с о. Михаилом, после того, как исповедовались они ему, они понимали: без веры нет полноты жизни. Без молитвы нет шага в гущу сраженья, чтобы принять смерть "за други своя".

Мы все ищем в жизни опоры. Ищем любви. Ищем великий и единственный жизни смысл. Иначе зачем жить? Без Бога вся жизнь напрасна. Она заволакивается тьмой; из неё исчезает Свет, ибо Свет – это Бог. "Слава Тебе, показавшему нам Свет!" – восклицает священник во время Божественной Литургии. Вот он, этот неизреченный Свет – во всей жизни и смерти о. Михаила (Васильева). И на войне, где боль и кровь, где густо и страшно ложатся снаряды, где отвратительный, дикий свист пуль у тебя над ухом, важно услышать огненное слово праведника.

"(…) это пример для всех нас. Бесстрашного служения Церкви и земле Русской. И по-настоящему отеческого отношения к своим духовным чадам, русским воинам, которых отец Михаил много лет духовно окормлял не только в тылу, но и на передовой. (…)".

Николай Алексеевич Головкин не просто книгу о "десантном батюшке" написал.

Он написал фрагмент огромной фрески, на коей изображен весь русский народ.

И там – среди прочих ликов – лик отца Михаила.

Он – светится. Теперь уже – навсегда.

Солнце незакатное

Лидия Довыденко. Мой светлый, горячий Донбасс. Красноярск, 2022

…Мне эта книга легла на сердце больше, чем тысячи текстов, протекших горькой рекою перед глазами за эти последние восемь лет.

Эту книгу надо читать тем, кто молчал все эти восемь лет; кто кричал о том, что дончане сами себе враги; кто упорно – и страшно – и упрямо отворачивался от ВОЙНЫ, идущей на востоке Украины всё это долгое, неизбывное, бесконечное восьмилетие.

Восемь лет прочерчены в наших сердцах кровью. Выбиты в наших душах не просто печатями слёз – пулями навылет, смертельными осколками, воронками небытия.

Схлестнулись мнения; позиции; взгляды; но более всего схлестнулись сейчас правда и ложь. Правду не хотят видеть. Да, это трагедия. Трагедия фейкового, обманного, сломанного времени, которая пришла к землянам и не хочет уходить: торжествует.

Но люди Донбасса слишком хорошо знают: правду не расстрелять, не сжечь, не повесить. "Всех не перевешаете!" – крикнула с эшафота фашистам Зоя Космодемьянская. Отечественная война стала для нас не только страницей истории, её дымящимся кровавым ломтём: стала уроком, слишком жестоким и ослепительно-ярким. Когда ставишь рядом с героями Отечественной нынешних подлецов и сегодняшних героев – всё становится на свои места. Время даёт нам возможность возрыдать, ужаснуться, понять. И снова полюбить.

Без любви нет жизни.

Без любви нет Донбасса.

Песню помните? Родную, любимую…

Спят курганы тёмные,

Солнцем опалённые…

Лидия Довыденко исполняет в своей книге сразу три миссии.

Журналист идет по горячим следам: по разрушеньям, пепелищам, боли, ужасу, становясь свидетелем смерти и мужества и запечатлевая их с рабочей, незыблемой точностью.

Писатель разворачивает веер раздумий, жизненных картин, философских обобщений.

А женщина – что женщина? Она всегда мать. Мать-Земля.

Земля Донбасса, обильно политая кровью – вот мать поколениям, что придут после нас, и мать, что кормит, ласкает и горько утешает нас здесь и сейчас.

И Лидия Довыденко поет на два голоса с родимой Матерью-Землей.

Это их общий плач.

"Мы не были готовы к тому, что это нам устроили свои, братья, начавшие нас убивать. Я не могу без содрогания вспомнить первую ракету, сброшенную украинским самолётом в центре города, вой сирен, свист снарядов и мин. Со временем по звуку мы научились различать, кто стреляет, наши или вражеская сторона. Война – это проверка на прочность, на человечность. Когда линия фронта откатилась, я пришла в ветлечебницу со своим котом и познакомилась с женщиной, державшей на руках бульдога. Собака приползла к ним, попав под обстрел. У нее перебиты задние лапы, нет одного глаза, и весь живот был стёрт до крови. Муж этой женщины сделал собаке возок, на котором лежат задние лапы, а передними она передвигается. Собака жалобно смотрит людям в глаза – только бы не бросили. Не бросили".

(Рассказ Натальи Антоновны Расторгуевой, директора республиканской научной библиотеки им. М. Горького).

Вслушайтесь, люди, я вас прошу. "Не бросили!"

Это ключевая фраза всех поступков России на сегодня.

Здесь и сейчас мы, да, платим колоссальную, немыслимую плату за то, чтобы прекратился ужас войны на Донбассе, но и более того: платим войной, чтобы не допустить ужаса новой войны, широкомасштабной, адской, с чёткой ориентацией на невозвратность.

Чтобы ответить родному народу: нет! Не бросили.

И – не бросим.

Лидия Довыденко знакомит нас с поэтами Донбасса. Звучат стихи; звучат они в книге, на страницах, напечатанные, а будто наяву; мы слышим голоса поэтов, они задыхаются, плачут, кричат и шепчут, они потрясают, как всякие – во все времена – жития мучеников.

Люди не по своей воле становятся мучениками.

Страдание – слишком тяжкая плата за то, чтобы быть и остаться свободным.

А уезжать не хочется – до слёз.

Умом-то понимаешь: всё всерьез.

Умом-то понимаешь: всё надолго.

И, может быть, там лучше будет, только

Как, если корни вырвешь из земли,

Живым остаться?

(Стихи Светланы Сеничкиной)

Обратить страдание в поэзию – значит спасти свою душу.

И – в очень большой мере – положить ее за други своя, по Писанию; поймём, что писание стихов на воюющей земле – это тоже сражение.

Что боль и любовь – родные сёстры.

И что в любом излучении выстраданного слова, в любом звуке горестной музыки, как младенец во чреве матери, живёт, таится, зреет – будущее.

Наше с вами будущее.

Очень символический в книге очерк – "Птица Феникс".

Все мы прекрасно знакомы с этим древним символом-знаком; кто позабыл, напомню.

Красно-золотая, огненная орлица, она, предчувствуя свою смерть, сжигает себя в гнезде.

А потом возрождается из пепла.

"Пассажиры сидели тихо, не разговаривали друг с другом, только одна женщина тихо крестилась, стараясь делать это незаметно. А потом автобус нырнул по просёлочной узкой

дороге в туннель лесопосадки, и вдруг впереди с правой стороны от автобуса я увидела яркую большую птицу с золотым и оранжевым оперением, сидящую на низкой ветке дерева.

Услышав приближение автобуса, чудесная птица мгновенно исчезла в густой зелени ветвей. «Кто это? Что за красавица?» – взволнованно спросила я у ехавшего рядом через проход замкнутого мужчины с дочерью лет пятнадцати, очень красивой девочкой, но почему-то грустной. Мужчина не очень охотно, но ответил, что это фазан, что их теперь развелось очень много, потому что никто не охотится, не ходит по посадкам, боясь мины или встречи с недобрыми людьми.

Мне вспомнилось, что согласно мифологии, фазан – это же наша легендарная птица Феникс, сгорающая в огне и вновь воскресающая, что для христиан феникс – это символ бессмертия духа, божественной любви и благословения, Бога-Сына, воскресшего на третий день после распятия. Так вот что предвещает возникшая в пути птица: возрождение Донбасса, возрождение из огня, из страданий и мук".

Вот, слова произнесены.

Все разрушенное, если свято, возрождается.

Все святое, даже и в муках погубленное, воскресает.

Птица Феникс – символ Воскресения. Знак грядущего торжества Христа.

Лидия Довыденко говорит нам о святынях Православия на Донбассе.

Она говорит нам о пустынных улицах Донецка, о несчастной матери: она была готова "растерзать пленных украинских солдат, когда их вели по городу и мыли за ними улицу. Её держали за руки, но она вырывалась с плачем, пока не упала в обморок"; говорит о Святограде Луганском, где все восемь многострадальных лет продолжается неустанная работа духа, работа культуры, работа писателей, поэтов, художников, скульпторов; говорит о бессмертной Молодой Гвардии, о Саур-могиле, совершенно сакральном месте Донбасса, где души героев прошлого и героев нынешних встретились в небесах; о Купринских чтениях в Донецке и об очерке А. И. Куприна "Донбасс", вдруг ставшем невероятно актуальным.

Вот странно: война, по замыслу тех, кто её развязал, должна разъединять, а она, наоборот, соединяет. А может, вовсе не странно это? Лидия Довыденко рассказывает об уникальной каменной Чернухинской мадонне, о парке архаических каменных скульптур в Луганске, и мы воочию видим этот могучий, мощный мост, перекинутый из древности в наше больное, трагическое, израненное время.

"Я много слышала, читала о них – о загадочных «половецких каменных бабах», и вот в этом ноябре я смогла их увидеть. Потрясена!

Эти каменные фигуры похожи на пришельцев в скафандрах, – и это женщины, ждущие ребёнка".

Вдумайтесь: женщины, ждущие ребенка, беременные, тяжелые!

Беременные жизнью. Беременные счастьем. Беременные Временем.

Время сохранило для нас их, древних и святых; вместе с Лидией Довыденко мы стоим перед ними, свидетелями того, чего мы не увидим никогда, и вдруг понимаем: времени нет.

Всё так же льётся кровь. Льются слёзы. Всё так же кричат от боли люди.

Всё так же непредставимо умирают дети.

Всё так же молятся за широкий Мiръ и за родных людей старики: Господи, спаси и сохрани.

Всё так же застывают, затаив дыхание, влюблённые в объятии, во счастье.

И – всё так же рождают матери новых детей на свет Божий.

Земля Донецка и Луганска беременна миром.

Мiръ – Вселенная, Родина – обнимется с миром – примирением, замирением, воцарением покоя и гармонии.

Сейчас, внутри войны, это чудится невозможным; кажутся фантастикой бессмертные призывы Людвига ван Бетховена в финале Девятой симфонии: "Обнимитесь, миллионы! В поцелуе слейся, свет!" Несбыточно? Но у человечества другого пути нет.

Луганск и Донецк навеки, перед всей Землёй, что сшибается и гибнет в ссорах и распрях, в клевете и войнах, перед всей историей, что – и ход времен, и остановленное мгновенье, показывают сейчас феномен и пример – пребыть собой и остаться собой.

Это и есть Родина, вера, Бог.

А Бог есть любовь. Так замыкается круг.

"Острый запах белоснежных лилий накрыл меня при входе в храм. Редкие посетители. Службы не было, звучал в записи нежный церковный хор. Я остановилась у иконы святителя Николая Чудотворца и просила о мире на земле, о прекращении войны на Донбассе (…) молилась о том, чтобы человечество помнило о несломленном духом народе Донбасса как вершине нравственного подвига".

"(…) Ау, планета Земля, ты услышала?"

***

Солнце встаёт над русской землёй.

Солнце встаёт над всеми землями всех народов.

Встаёт оно и над землёю Донбасса.

Не старайтесь сделать солнце чёрным.

Оно встанет и завтра, и всегда: яркое, ясное и золотое.

Апофатика русской Вселенной

Марианна Дударева: апофатика русской культуры как новое осмысление культурной парадигмы

Сама жизнь апофатична. Непознаваема. Культура как составляющая жизни, а точнее сказать, ее нравственный и образный концентрат, сгущение основного признака человеческой жизни – психизма, работы Духа, – апофатична тем более. Обращаясь к пространству мирового христианского богословия (и Православного, и католического, и протестантского), мы можем довериться той простой мысли, что катафатическое богословие, восходящее от положений разума к существованию (сущности) Бога, к состоянию человека, предельно близко оказывающегося подле Божества и Божественного, – это богословие, этот вектор катафатики не противоречит богословию апофатическому. Феномен богословия, основанного на отрицании, говорит нам о непознаваемости Бога, а значит, и Мiра. Тютчевское "мысль изреченная есть ложь" – это не о лжи как о бытовом обмане, и даже не о так называемой "святой лжи": это о невозможности, неспособности постигнуть Бога мыслью и претворить, перелить эту мысль в слово, в Логос. Хотя и тут парадокс – следуя Евангелию от Иоанна, мы вынуждены признать, что "Слово было Бог", и знак равенства тут торжественно ставится между Логосом и Теосом.

Разум – вполне определенное состояние Живого, тварного, сотворенного по образу и подобию Божию, и это состояние фиксирует, запечатлевает само себя посредством Логоса.

А апофатика? Чем тогда человек может принять, познать и понять Бога, если внутри апофатики он так или иначе отказывается от работы разума и обращается к материям трансцендентным – к неизреченности, безграничности, непостижимости?

Он имел одно виденье,

Непостижное уму,

И глубоко впечатленье

В сердце врезалось ему…