Фрески Времени

Елена Крюкова

Фрески Времени

Песня в пути

О книге Анатолия Аврутина "Временная вечность"

Поэт напрямую работает с Временем.

Время – загадочная категория. Еще ни один философ не объяснил нам, что оно такое. Художник не только живет во времени – он пишет его, постоянно, бесконечно. Один из трагических вопросов бытия – кто мы такие и почему мы, всяк в свой Богом назначенный черед, покинем подлунный Мiръ.

Время жизни у каждого свое. Оно у всех ассоциируется с судьбой; хотя что такое судьба, тоже тайна. Совокупность жизненных событий? Их бесповоротность, единственность? Врожденный дар, приобретенные страдания и радости? Судьба – узор Времени; оно ткет его прямо по нашей обнаженной жизни, и наше бьющееся сердце слышит Бог, и мы пытаемся услышать ход времен, ибо поэт неустанно поет свою песню в этой дороге, в пути, параллельном течению Времени.

"ВРЕМЕННАЯ ВЕЧНОСТЬ" – само название книги поэта Анатолия Аврутина – апория. И она говорит о многом. Как парадоксально смешение жизни и смерти, так же необъяснимо рождение песни. Песня – вне закона, вне приказа; это апология свободы, и поэт, создавая стихотворение, всегда звучит здесь и сейчас, для него нет старости, нет бесповоротности реки Времени; он слишком ясно, ярко и живо чувствует подлинную вечность, ведь она таится, хранится в строках стихов.

Или реет живительным воздухом над стихотворением, обнимая его, лаская…

(…) И в молчанье метелицы белой –

Злой предвестницы чёрных разлук,

Всё мне чудится звук оробелый,

Из молчанья родившийся звук.

Он растёт, согревая невольно

На исходе пропащего дня…

Может, это набат колокольный?

Может, это хватились меня?

Прощанье есть прощенье. "Из молчанья родившийся звук" свободно пронизывает собою века, десятилетия, дни, часы. И вдруг изумляешься, догадываешься: для истинного художника времени – нет! Он – вне времени! Хотя и находится в нем, внутри него; нам не вырваться из оков трехмерного мира, нашей любимой жизни, пусть муки и ужас, они прейдут, а жизнь останется, и останется ее радость; воспоминания смешиваются в сердце с сиюминутными впечатлениями, давние привязанности соперничают с сегодняшней любовью, и болят старые раны, но вечна, бессмертна любовь к Родине, и сияет в ночи над полем и лесом единственная, родная звезда.

(…) Но остался твой свет… Только в горечь одет,

Век летит… И горьки мои воспоминанья.

Столько пр о жито лет!.. Скрип калитки в ответ.

Человек – это всё ж единица страданья.

Где-то колокол бьёт… Милый голос поёт.

Выпью чарку вина… Прошепчу тебе что-то.

Будет голос с высот звать в последний полёт…

Человек – это всё ж единица полёта.

Годы, годы… Иногда они превращаются в груз. А иной раз это и вправду легкие, Ангельские крылья за плечами. Анатолий Аврутин смел, он не боится неизбежного, он горячо любит и помнит, и его стихи, в совокупности, – это многоликое ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ всему сущему: Мiру, родной земле, любимой женщине, детям, друзьям, близким и далеким, и, что самое удивительное и драгоценное, своему времени; понять, принять и полюбить, а не отвергнуть и проклясть, порою сложное и тяжелое время, в котором ты живешь, – это и мужество, и благородство, и пламя сердца, и предельная честность и искренность – перед самим собой, людьми и Богом.

Узколицая тень всё металась по стареньким сходням,

И мерцал виновато давно догоревший костёр…

А поближе к полуночи вышел отец мой в исподнем,

К безразличному небу худые ладони простёр.

И чего он хотел?.. Лишь ступнёй необутой примятый,

Побуревший листочек всё рвался лететь в никуда.

И ржавела трава… И клубился туман возле хаты…

Да в озябшем колодце звезду поглотила вода. (…)

Искренность… Вот – безусловный дар. Без доверия Мiру нет искусства. Все мы в искусстве идем на ясный свет исповеди, пылающей исповедальности. Наша, русская песня такова: в ней боль и горечь, огонь и покой, беспредельность распахнутых небес и удары обреченного сердца… Стихи – тем более песня, чем больше в них гармонии, внутренней грации, чем естественней они поются, ложась на смыслы, оставаясь навеки в памяти.

Это значит – в любви.

(…) Я со снегом шептался,

Мне казалось, что он

Только в мире остался –

Ни людей, ни времён.

Хлопья рот забивали

И горчили слегка.

Комья белой печали

Всё сжимала рука.

Я шептался со снегом,

Я доверил ему,

Что спасаюсь побегом

В эту белую тьму. (…)

А какая погруженность в природу… какое растворение в ней, очеловеченной, всё чувствующей и в то же время Ангельской, горней: снег – явление горнего Мiра, обезоруживающее нас предвечной чистотой, святою белизной… Человек входит в белое царство снега, и его пелена ласково, защитой от беды, накрывает его, и летящие с небес снежинки благословляют его, утешают, дарят покой – ему, беспокойному, трагическому, мятущемуся, хоть на минуту, на миг… Снег на Руси, в Беларуси – всё снег: он падает, летит по ветру, он – овеществленное заклинание, нежная молитва природы о чистоте и красоте.

Чистота и красота – вечные начала. Есть ли в их распоряжении наше время? То, что им подвластна сама вечность, бесспорно. А поэт живет своею жизнью, и течет его невозвратимое время, и он вечен, пока движется, горит и вспыхивает его сокровенная судьба – его поэзия.

Так родина, природа, душа и поэзия у Анатолия Аврутина соединяются. Обнимаются.

Эти светлые названья

Белорусской стороны…

Белизною, белой ранью,

Все Белыничи полны.

Пахнут смолью Смолевичи,

Сеном – древнее Сенно,

В Брагине, под гомон птичий,

Браги выпить не грешно.

Славны Житковичи житом

И ложатся на прокос

Трав, росами омыты,

Где стремится в Неман Россь. (…)

Сколько любви!.. Да разве любовь считают… Родная Беларусь в стихах Анатолия Аврутина – абсолютно священная, сакральная земля, где от древности до нынешнего дня – расстояние протянутой руки, один шаг. А то и расстояния никакого нет: прошлое и настоящее, забытое и запомненное навсегда сливаются, и этот синтез не словесный, хотя чувство здесь выражено точнейше найденными словами; это единство изначальное, так зачинается и рождается младенец, так летит, вольно парит птица в небесах.

И внутри этой волшебной точки – кровавой, кровной концентрацией поэтических образов – память войны, боль детей, слезы матерей, последний шепот солдат…

Полное право имеет поэт петь от имени погибшего солдата. Поэт – живая мембрана, дрожащая на ветру времени. Он песней преодолевает время и благословляет незабвенный подвиг.

Я на фронт уходил –

Земляникой дышали поляны.

Думал, что ворочусь

Через месяц, ну пусть

Через год.

Как же имя моё?

Столько лет я лежу

Безымянный,

В головах у меня

Лишь одна земляника растёт.

(…) Мама, если жива,

В праздник тихо отходит в сторонку.

А гвоздики несут

Тем, кто лёг под шершавый гранит.

На меня не пришла,

На меня не пришла

Похоронка,

Значит, в то что вернусь,

Мама вправе надежду хранить.

Если домик наш цел,

Он, наверно, совсем покосился.

В нём хозяина нет,

Только в этом моя ли вина?

Мне бы только узнать,

Кто из наших домой воротился,

И в каком же году

Всё ж закончилась

Эта война?..

Не дает нам всем война покоя. Уже много лет… Не уходит от нас. Беларусь – военная земля-страдалица. Сердца потомков-белорусов войною опалены, наши голоса сливаются с голосами погибших героев. И это, в стихах, дерзкое переселение душ, это отождествление себя с безымянным солдатом – и попытка оживить, вынуть из небытия хотя бы одного павшего за Родину, и попытка оставить неизвестного героя в памяти тех, кто придет на нашу землю позже, потом…

Над такими стихами плачут. Такими стихами клянутся.

Таким стихам – кланяются.

И опять – этот мерный, неуклонный, неотвратимый ход. Ход неизбывных и таких родных времен.

НАШЕГО времени. НАШИХ, кровных мук и праздников.

НАШЕГО и только нашего – неповторимого, невозвратимого – счастья…

(…) Всё уйдёт, как вечернее солнце над клёном,

Как сосулька на позднем изломе зимы,

Как сиянье на божьем челе просветлённом,

Что четыре столетья тревожит умы…

Всё уйдёт, как уходят аккорды и звуки,

Но под модный мотив, что опять завели,

Позабыв обо всём, чуть прозрачные руки

На уже чуть прозрачные плечи легли…

Анатолий Аврутин – трагический поэт. Очень сильно и высоко он чувствует трагедию жизни – и так же сильно и высоко, ее изображая, преодолевает. Его поэтика прозрачна и песенна ровно настолько, чтобы этой простотой покорить народ, и в то же время внутренне многослойна, образно насыщенна, она не боится горечи, не боится разрушенья и огня, не страшится лезвия, предательства, обмана. Мужественный человек преодолеет все. Главное – не останавливаться, идти вперед.

Завершив конечный путь земной,

Тихо растворившись в мирозданье,

Мы, родная, встретимся с тобой

По другую сторону дыханья.

И услышим снова голоса

Тех людей, что мы недолюбили.

Вновь гвоздика вспыхнет в волосах

Под свеченье яблоневой пыли.

Бренность жизни вечностью поправ,

Для которой жизнь – не расстоянье,

Осознаешь – прав ты иль не прав, –

По другую сторону дыханья. (…)

И, когда в финале книги вдруг появляются переводы-переложения из античной поэзии, их воспринимаешь в контексте обращений поэта к вечности – жизни – смерти так естественно, что мгновенно стирается острая грань между временами – нашим и безумно далеким, подобным осколкам разбитой архаической амфоры, – и эта греческая грация, это изящество, эта живая неудержная страсть, когда от накала чистого Эроса, кажется, дымятся нагие тела возлюбленных, когда мы слышим голос Сапфо, распахивают перед нами двери Забытого, и мы с изумлением обнаруживаем, что мы всё помним…

(…) Там луговина анисом дышит…

По аромату хмельного луга,

По колокольцам и медунице

Шагает стало.

Там все пиры для тебя, Киприда.

Нектар небесный – богов напиток –

Разлить по чашкам рукою нежной

Лишь ты достойна.

И тут же – рядом с греками и римлянами – Эрнест Хемингуэй, Янка Купала, Максим Богданович, Расул Гамзатов, Федерико Гарсиа Лорка, Микеланджело Буонарроти, Пьер Ронсар, Гийом Аполлинер, Шарль Бодлер, Артюр Рембо, Басё…

О, сколько же в поле их!

Уменье цвести по-своему –

Великий подвиг цветка.

***

Великий подвиг поэта – петь. Один-единственный, на всю судьбу, подвиг.

Дай, Господи, это счастье на весь размах сужденной жизни, на всю ширь творческого окоема поэту Анатолию Аврутину. Он бесконечно, щедро звучит музыкой высокой человечности. Он превращает добро в красоту. И он, вот уже пятьдесят лет на благословенном белом свете, дарит свои песни, нежные, печальные и гордые стихи свои, до краев полные чистейшей искренностью и правдой чувства, нам, его современникам; и, конечно же, потомкам, что ждут этой красоты там, далеко, за горами всевластного Времени…

А мы, мы – думаем о них и ждем их…

Так соединяются времена.

Живая вода

О романе Константина Алексеева "Чужой"

Личность писателя складывается из примет, из особенностей времени, в котором он родился и вырос. Каменщик судьбы писателя – его биография. И почему иной человек своему кровному времени родной, а иной – чужой? У Альбера Камю есть роман, название которого трудно перевести – "L'etranger"; по-разному русские переводчики предъявляли русскому читателю это французское слово: "Иностранец", "Чужак", "Чужой", "Посторонний", "Чужеземец", "Незнакомец". Во всех вариациях этого слова сквозит одиночество.

Константин Алексеев своему времени отнюдь не чужой; он вписался в него сполна, и в его миръ (замирение), и в его войну. Сначала военный, потом литератор – пусть не удивляет такая судьба, она характерна для русского писателя. Русские офицеры Гавриил Державин, Михаил Лермонтов, Лев Толстой, Федор Достоевский, Афанасий Фет, в двадцатом веке – Аркадий Гайдар, Александр Фадеев, Константин Симонов, Михаил Зощенко, Николай Гумилев, Константин Паустовский, Михаил Шолохов… и иже с ними. Велик строй писателей, войне и военному делу себя посвятивших. Константин Алексеев пошёл по их стопам; и всё потому, что время стало оборачиваться к мальчишке, выросшему в Советскому Союзе, а видевшему его трагический распад, военной, дымной своей стороной.

"(…)«Пуля…» – дошло до меня, и я машинально присел, слыша, как следом ещё несколько раз глухо стукнуло по брустверу.

Нет, это был не страх, даже не ужас, а какое-то другое чувство, которое буквально плющило меня, вминая в дно окопа. А когда что-то звонко ударилось о каску сверху, я рухнул на четвереньки, тупо таращась на упавшую рядом с лицом ещё горячую, пахнущую порохом гильзу. Тут же рядом звякнула вторая, третья, четвёртая…"

"Чужой" – многозначное название. Крайне объёмное. Многослойное. Полифоничное. Как полифонична и сама ткань книги, как сталкиваются, сшибаются в ней, соединяются и разъединяются её герои, и каждый звучит своей темой в этой разветвлённой, многоголосной литературной фуге.

А писатель Алексеев часто – прямой, яркий, жёсткий, выпуклый, бесстрашный, не боящийся дерзкой подачи фразы, интонации, положения, события. Да, он писатель событийный. Это значит – летописный. Для изображения события что нужно автору? Верно, хорошо знать эту жизнь. Непредсказуемую. То страшную, то изумительно прекрасную. Поющую громадным, неутолимым, неубиваемым хором на множество голосов. Вот она, трагическая полифония бытия!

Алексеев – мастер литературной полифонии. Он любит ставить героев в экстраординарные, напряжённые ситуации. Или это сами герои его, писателя, ставят? Заставляют рисковать, тратить эмоции, всецело погружаться в стремительный ход времён, в гущу конфликтов?

"(…) Над головой пару раз долбанул калаш. В ответ вдалеке зло застучали автоматы. И через несколько секунд уши вновь заложило от мощного грохота, а спину обдало жаром. Первой мыслью было, что нас в конце концов достали гранатой, но потом вдруг я каким-то непонятным чувством осознал, что всё наоборот. И что мы каким-то чудом, но уже спасены. Что Кто-то услышал, откликнулся на мои молитвы.

Сверху раздался хлопок, словно открыли шампанское, и через несколько секунд отозвался вдали приглушённым взрывом.

– Есть, точно положил! – раздался всё тот же знакомый басок. – Отправь им ещё парочку, а я сейчас этим альпинистам у скалы привет передам.

Я хотел было приподняться, но был довольно грубо придавлен сапогом.

– Лежи смирно, Аника-воин!

Вверху снова дико шарахнуло, надо мной пронеслась раскалённая струя, и я вжался лицом в землю, шепча: «Господи, Слава Тебе!» (…)".

Алексеев сталкивает в самую сердцевину контрастов и конфликтов, резких поворотов судьбы не только героев. Он населяет книгу не только разноплановыми героями, но и разными жанрами. Вот моменты острого сюжета, экшна – это напряжение, саспенс, искры во все стороны летят! Вот на авансцену выходит психология, как то свойственно было всегда добротному русскому роману, и сталкиваются мiры, и мы ощущаем Вселенную внутри каждого человека, и мы учимся ему сопереживать. Тут нужен неподдельный драматизм, и драматизма автор тоже не боится. Драматично наше бытие и полно неизбывной тайны.

И драматично, под пером Константина Алексеева, и изображение нашего родного-привычного социума, где каждый, в советскую эпоху, был воспитан в духе коллективизма, крепким винтиком единой, мощной государственной машины, а теперь время иное: добро сменило кожу, зло гримируется под участие и ласку, обманом, фейком подменяется вожделенная, святая истина. Как разобраться? Где критерий незыблемой, единственной правды?

И где грех, а где раскаяние? Где предательство, а где верность до конца? Где бесстрашие, а где презренная трусость?

И где, вот главный вопрос нашего существования на земле, где же Бог Живой, к Которому можно воззвать – и услышит Он, и даст тебе знак? А как быть, если не даст? Если страдание суждено тебе до конца дней твоих, и никто, ни Бог, ни человек, тебе не протянет руку помощи? Как пережить богооставленность, самое, быть может, невыносимо-горькое горе?

Есть ли спасение тебе, когда кажется – никакого спасения нет?

Терпение и смирение – две фундаментальные христианские добродетели, и, казалось бы, так просто соблюдать эти правила: смиряться и терпеть. Но не всегда это у нас получается. Как же заключить такой брак с судьбой, чтобы между человеком и его жизнью, пусть самой мучительной, был союз по любви?

Где ты, любовь, когда человек способен убить человека ни за что, просто потому, что ему так заказчики приказали?..

"(…) И то, что сейчас тут засели какие-то головорезы, которые держат под прицелом кучу народа и в их числе нашего Василича, казалось то ли абсурдом, то ли дурным сном. И лишь ощетинившиеся пулемётами бронетранспортеры, бойцы с автоматами наперевес и группы спецназовцев в чёрном, время от времени возникавшие в поле зрения, – всё это возвращало к страшной реальности.

– А кого там убили? – тем временем спрашивал Кутепов.

– Девушку и военного. Подполковника вроде, – отвечал Шаховцев.

– Это не Ваня… Не Ваня… – прошептала Надя.

– Конечно, не он, – Лиза успокаивающе приобняла нашу Лебедушку.

– А у тебя тоже кто-то там? – шёпотом спросил я у моей Амазонки.

– Угу, – кивнула она. – Таня…"

Работа духа – вот что главное. Человек наделен духом, и дух этот – главное доказательство бытия Божия среди людей. Животные инстинкты преодолеваются духом. Смертные грехи преодолеваются духом. Духом человек осилит множество грехов. А покаявшись, к ним больше не вернётся.

Как воскреснуть духом, если ты умер душой? Как побороть греховные страсти?

Это, наверное, основная трудность подлинно христианского бытия. Человек только и делает, что борется. Есть враги внешние, есть враги внутренние – как у страны, земли родной, так у всякого живущего: в мiре внутреннем может поселиться диавол, в Мiре вокруг – злые люди, совершающие нечестивые поступки. Грех соблазнителен. Он затягивает. Но, если у тебя душа изначально стремится к Богу и добру, зло ты будешь побеждать. Бороться. Как бы тяжка ни была борьба.

Однако жизнь земная – борение и одоление.

Преодоление страдания.

"(…) Когда мы встретились с Надей в метро, мне стало не по себе. Помнишь плакат «Мсти немецким псам!» времён Великой Отечественной? На заднем плане два фрица над телом убитой женщины, жены солдата. А на переднем – старшая дочка с маленьким братишкой на руках. Стремится уйти как можно дальше, закрывая собой малыша, каждый миг ожидая автоматной очереди в спину. В её полуприкрытых глазах – безбрежное горе и отчаяние.

Вот точно такой же взгляд был и у Нади. (…)".

Каково личное, потаённое отношение к писательству, к литературному труду, к театру, кино, к искусству у того, кто сам пишет книги, снимается в фильмах, но кто прошёл насквозь жестокий театр военных действий? Нас привлекают, притягивают люди, близко, вплотную видевшие смерть. И – не поддавшиеся ей, не спасовавшие перед ней.

А как выясняется, люди могут умереть не только на поле брани. Не только в пожарищах войны. Человек может умереть душой, духом среди людей в широком Мiре. Люди склонны идти за диаволом, не подозревая, что они уже соблазнены. Как отвергнуть бесовщину зла? Как не дать себе умереть при жизни? Не стать ходячим мертвецом, отринув, отодвинув самое важное, безжалостно вынув, вырвав из судьбы своей и из сердца своего основу бытия – Бога?

Где тот врач, что излечит душевные раны и заблуждения духа?

Константин Алексеев называет такого врача по имени. По известному всем, святому имени.

Только находятся на земле ещё люди, и много их, увы, кто не верит в единственную, целебную силу этого Великого человеческого Врачевателя.

"(…) – Ты просто пока не задумываешься, что на самом деле произошло. Ведь они, первые люди, были полностью здоровы. И мало того, даже бессмертны. И разумеется, и не грязнились, и не потели, и не болели, и тому подобное. А когда съели запретный плод, то впустили в свой организм яд, из-за которого стали болеть и умирать. В том числе и выгрязняться душевно. Ну с телом-то за столько лет кое-как управляться научились: и мыться, и болезни лечить. Правда, всего лишь смогли чуть-чуть продлить земную жизнь. А душу лечить можно только в Церкви Христовой. (…)".

Писатель возвращается к этой теме борьбы, вечной архетипической схватки Господа и диавола всё время на протяжении своего творческого пути. И это правильно. Это доказательство того, что его волнует эта дилемма: с кем ты, человече, с Господом или супротивником Его?.. – тревожит этот выбор: пути или трясины, веры или безверия, греха или безгрешия. В душе любого человека таится, порой даже затоптанная, убитая, безжалостно высмеянная, но – ВЕРА. И для работы духа нужен лишь намек на спасение – погибающему. Как есть инстинкт самосохранения биологический, так в иные моменты нашей земной жизни внутри словно включается незримый тумблер, включается возможность сохранения собственной души живой. Да, эта предстоящая работа трудна! И она никому не заметна. Она только твоя и больше ничья.

"(…) – И всё-таки зачем ходить в церковь, поститься, исповедоваться, причащаться? – вопрошал я её. – Неужели без этого нельзя спастись?

– А можно ли остаться чистым, если не мыться и даже не умываться? – точь-в-точь как мой покойный отец, повторила Настя и, заметив на моем лице скептическую усмешку, вздохнула. – Да, это не сразу осознаёшь. Одно дело тело, другое – душа. Её не видно, как и грязи на ней. Вот скажи… – оживилась она. – Когда тебе лучше жилось: когда ты не был в Церкви или после, когда пришёл?

– Разумеется, после! – отозвался я, вспомнив ту историю с вызыванием духов, чуть не стоившую мне жизни.

– А почему? Я думаю, что ты стал по-другому смотреть на многие вещи. И видеть те же искушения. Когда волей-неволей, а пытаешься сверить, что задумал, с заповедями. (…)".

Как на человека действует искренняя вера в Бога, её открытые врата? Алексеев исследует в книге "Чужой" эту духовную напряжённую работу. И он, подобно многим русским писателям-классикам, исследует и показывает её через ДИАЛОГИ. Алексеев – мастер живого, непосредственного диалога, а разговоры всегда интересно читать и мысленно слушать, слышать; в разговоре, в беседе проявляется человек, особенности его характера, ясно просвечивают его ошибки, ясно расставляются акценты его пристрастий и его мечтаний.

Из диалогов лепится сюжет. Разговор как момент общения становится поворотом действия. Причина выпускает на свободу следствие. А оно рождает новую причину. И только тот, кто верует, может объяснить и себе, и близким тайну причинно-следственных событийных связей: их устрояет Бог и более никто. Когда человек, занятый подобной душевной работой, это понимает, он начинает осознавать, каким образом можно противостоять злу.

Зло гораздо активнее, чем добро. Добро любит быть неприметным. Однако вот в Третьяковской галерее хранится знаменитая икона "Церковь воинствующая" (автор её – московский митрополит Афанасий). Скачут на конях воины Христовы. Скачут на битву с врагом рода человеческого. И земная битва переходит в битву небесную. Кому, как не подполковнику Константину Алексееву, хорошо знать, что такое тяжёлая битва – не на жизнь, а на смерть?