Фрески Времени

И закинем голову, и поглядим на синее небо. Над Москвой, над Вяткой, над каким угодно русским городом. Пусть оно улыбнётся нам.

Душа бессмертная

О поэзии Николая Головкина

«(…) Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал

князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так,

как с озлобленными и испуганными

лицами тащили друг у друга банник

француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака

по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого

высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое,

всё обман, кроме этого бесконечного неба…»

Л. Н. Толстой, «Война и мiръ»

Бытие поэта…

Величайшая мiровая загадка.

Плывут над русскими полями, лесами, отрогами гор, разливными, мерно дышащими под широким ветром всеми сияющими водами, солнечными реками – огромные облака, облака-дворцы, облака – небесные пирамиды, выражая собою смысл воздуха и дыхания и отражая своею зыбкой и торжественной архитектурой символику Мiроздания.

Облака, ведь они не похожи друг на друга. В разное время года, внутри разнообразных состояний природы – разные и они: то рвутся, трепещут на холодном ветру, то плавно и медленно движутся, как в хороводе, над притихшей летней землёй, то наваливаются предгрозовою горой, как трагическое небесное цунами.

Облака есть символ изменчивой жизни, её текучести, неуловимости, ежеминутного с нею нашего прощанья; и они, парадоксально, есть знак незыблемой вечности, ибо повторяются, как горняя музыка, мерцают и тают, как предутренний сон, внутри которого мы невольно вспоминаем о самой светлой радости и самом большом счастье.

Недаром у Льва Толстого в романе «Война и мiръ» князь Андрей, раненный на поле Аустерлица, упав навзничь, лежит и глядит в небо; а там плывут облака, напоминая смертному человеку о блаженном просветлении, вечном покое и бессмертии.

У русского поэта Николая Головкина облака – один из ключевых образов всей его поэтики. Да, этот образ символичен и даже архетипичен:

(…) Приближая к земле небеса,

гладь речная творит чудеса.

И с восторгом глядят берега,

как плывут мимо них облака.

Облака в реке лошади пьют

и, купаясь в них, радостно ржут.

И молочные брызги летят

на молодок,

крестьян

и ребят.

У реки оседлавши коня,

моя юность глядит на меня.

Но другой теперь стала река:

обратились в туман облака.

Вот плывёт тот туман из лощин

до ошибок,

седин

и морщин.

Изменились былые черты –

у реки жизни ты

и не ты. (…)

Разве это просто пейзаж? Только – пейзаж?

Облака здесь – ноты симфонии, которою записана жизнь.

Не фрагмент её, а ВСЯ жизнь – в совокупности, в крепкой, кровной связанности переживаний, в ансамбле событий и раздумий, и вот они все обратились в воздушную архитектуру, в Божии хоромы, в счастье жить вольно и плыть свободно; в большой степени облака у Николая Головкина – образ победы над смертью, и эта победа достигнута путём освобождения от всего наносного, лишнего, от украшательств и смысловых фиоритур, от нагрузки эпитетами, лживым пафосом, риторикой; человек перед лицом собственного ухода с земли к Богу готов предстать перед Ним чистым и смиренным, освобождённым от обмана и лукавства, приемлющим свою единственную судьбу.

А судьба эта – по глубочайшему убеждению поэта-философа – это ВЕРА.

Пространство Православного храма сакрально и многослойно, многолико и полифонично; и храм этот, куда мы входим молиться и плакать, надеяться и исповедаться, верить и любить, – это и есть само Мiроздание; поэт это безошибочно чувствует и достойно выражает.

И сама русская природа, сама русская Мать-земля становится храмом, звучит гласом Божиим, дышит Божиим ветром, плещет слезами Божией воды…

Окину взглядом окоём.

Мир горний отразился в нём.

Разлились озером луга

и островами в них стога.

О, благодать! И я, ликуя,

уже пел было аллилуйя.

Как коршун, ветер налетел.

И рябь явилась на воде.

Я в это зеркало глядел.

Виденье Божие, ты где?!

Смиренно жду я, как рыбак,

отсюда не уйду никак.

Здесь всё так близко и знакомо.

Я вечный пленник окоёма.

***

За плечами поэта – толща Времени.

Жизнь наша земная отмерена нам. Никто не знает часа своего. Великое счастье – жить!

И великое счастье – ПОМНИТЬ.

Николай Алексеевич Головкин помнит; его поэтический голос полон дрожью и отсветами этой священной памяти; не только у детей послевоенной поры обострена эта память, но именно у них она густо окрашена кровью и болью – слишком рядом с появлением на свет послевоенного поколения грохотали битвы, слишком ярко горел непозабытый смертельный огонь, слишком близко друг к другу стояли гибель и вечность.

(…) Не обрублены корни у Родины,

не затёрт в истории след.

Дети вёрст, что Отчизною пройдены,

мы – наследники наших побед.

День Победы… Дружина Небесная.

Вместе с ней мы – великий народ.

Плачем, помним, гордимся и чествуем,

а над нами – сонм ликов плывёт…

Вслушайтесь. Всмотритесь!

Сонм ликов – ведь это фреска, громадная, светоносная фреска на стене Православного храма!

Это герои. И это – святые. У них, запечатленных кистью иконописца, уже не лица, а ЛИКИ – у тех, кто погиб на полях жестоких сражений, во громе и пламени выстрелов, разрывов, в чёрных веерах взорванной родной земли. Эти лики теперь проплывают высоко над нами, в бессонной памяти нашей, и мы можем их поимённо назвать, наших героев, наших отцов, дедов, братьев, сынов. Войны, они повторяются! Где взять силы, чтобы в их пространстве сражаться, чтобы их пережить, преодолеть, переплыть? И берём мы силы – в вере и молитве. Ибо сила Православного воина есть Бог. Под святыми хоругвями шли в бой воины князя Игоря, дружины Дмитрия Донского. И это тоже – золотые хромосомы, сияющие гены нашей памяти. Нашего НЕ-ЗАБВЕНИЯ священной родной истории.

Лики плывут. Да ведь это Бессмертный полк! Надвигаются на нас богатыри из тьмы столетий, уходят вдаль воины нынешнего дня. Мы никого не забываем. Мы молимся о погибших, как молимся о живых.

И творческая установка Николая Алексеевича Головкина, внутренняя, символическая, светло-нравственная, очищенная от любого, самомалейшего проявления гордыни, говорит нам о крепчайшей связи мiровъ – Мiра дольнего и Мiра горнего. Они крепко, неразъёмно связаны, сплетены. У них одна кровеносная система, один мощный, огромный, объёмный круг духовного кровообращения. И если враг перережет эту живоносную жилу гигантского единого Космоса, отняв одну-единую жизнь, тут же – на место погибшего – встанут сотни. Тысячи. Миллионы.

Добрые лица – лики святых.

Я очищаюсь, глядя на них.

Жизнь – продолженье старых икон.

Свет лиц то ярок, то приглушен.

Каждой эпохи – совесть и соль.

Их озаряют радость и боль.

Пусть незнакомы вовсе черты.

Встретишь повсюду – свет доброты.

Какие привычные слова – добро, доброта… А то, что за словами этими стоит, есть величайшая Христова тайна.

Задумаемся: считали ли себя святые добрыми людьми? Какое место занимало добротолюбие, делание добра в их повседневной жизни? Преподобный Серафим Саровский бесконечно, постоянно, ежесекундно повторял Иисусову молитву. Она не просто укрепляла его, дарила ему жизненные силы – она озаряла его изнутри, высвечивая потаённые уголки души, где могли прятаться соблазны. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго…». Быть святым – не значит жить рядом с Богом; это значит – жить в Боге. И в большой степени, в большой мере забыть себя, свои страдания, свою боль, свои переживания; драгоценность святой жизни именно такова: отринуть самость и целиком погрузиться в суть веры, возлюбив Господа всем существом своим.

Не копи-ка печали.

Мир – созижди в душе:

наши русские дали

горе знали уже.

Да и радость входила

по весне в каждый дом.

И природа творила

чудеса за окном.

И ты впишешь страницу

и продолжишь свой род.

Пусть к тебе в Радоницу

тоже кто-то придёт.

И, как птица, молитва

поднялась до небес.

Жизнь – духовная битва.

И Спаситель воскрес.

***

Образное соединение молитвы человека с полётом птицы в небесах – не просто великолепие сравнения. Здесь символика лежит гораздо глубже. Искренняя молитва поднимается горе, преодолевая нескончаемые пространства и бесконечно длящиеся времена, летит прямо ко Господу.

Душа живая, обращаясь в молитву, обретает незримые крылья. Ангелы подхватывают её на руки. Силы бесплотныя, Херувимы и Серафимы, обнимают её своим неизреченным поднебесным хором. Вот вам всецелая графика жизни молитвы – в зените любви, в горних высотах, одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем!

Стихи-молитвы может написать – спеть – только чистый душою поэт.

И в то же самое время поэт не упускает из виду тематику извечной борьбы. Духовная битва нескончаема. За всё надо сражаться. Свет борется со Тьмой; добро – со злом; Господь – с диаволом. Но, по упованию и вере нашей, воскресает Спаситель всякую Светлую Пасху; и по всей Православной земле всякое дыхание да славит Господа.

И русскою зимою, во вьюгах и метелях, рождается наш возлюбленный Господь… «Христос раждается – славите!..».

Перед Образом свеча,

Как печаль, растает.

Храм, души моей причал!

Вьюга вновь стихает.

А лампадный огонёк,

Тонкий лучик света,

Протянулся за порог,

Светит до рассвета.

Освятился каждый дом.

Прочь ушла тревога:

Ведь родился в мiре сём

Сын Предвечный Бога.

Что есть духовные стихи? Как они эмоционально и смыслово окрашены, в сравнении со стихами светскими, мiрскими? Отъединены они от нашего повседневного быта своим горним бытием, как храмовый образ отъединён от мiрской суеты золотым светом иконного фона, символическим тёмным, сходным с цветом древесной коры, колоритом суровых, бестрепетных святых ликов, или так тепло и светло они создаются, высказываются поэтом, что становится понятно: духовные стихи – это и есть квинтэссенция земной поэзии, наивысшая ступень её развития и существования?

И как быть человеку, который понял: молитва разлита и в природе, в смене её состояний и настроений, в движениях её зверей и птиц, в дрожании под ветром листвы её деревьев, в нежном весеннем рассвете и красном трагическом зимнем закате, в блеске воды, застывающей заберегом в октябрьские холода…

Переход к зиме

после Покрова.

Кланяясь земле,

вновь кружит листва.

Дуб, берёза, клён

испокон веков

кроной бьют поклон.

Зимний ждут покров.

Груз стряхнули с плеч,

на молитву став –

у деревьев-свеч

есть такой устав.

Вновь кружит листва.

кланяясь земле.

После Покрова

переход к зиме.

«У деревьев-свеч / Есть такой устав…».

И деревья стоят на молитве! И горят, горят в осенней хмари, в серых ветреных сумерках их золотые свечи! Значит, вся родимая земля – храм. Всё широкое и глубокое, мерное и неостановимое дыхание природы – храмина святая, и осознать это – радость, и почувствовать это – праздник, и возлюбить этот предвечный храм – Путь, что проходит, веруя, каждый из нас.

И это сравнение природы с храмом у Николая Головкина – не только мотивы древнего пантеизма; это полное погружение души, любящей родную землю во всех её проявлениях, в Православное, храмовое чувство всей, в совокупности, родной природы. И слишком просто было бы списать подобную поэтическую музыку на вспышки образного мышления автора, на простой перенос Православной символики в тончайшую пейзажную лирику. Это полнокровное и всеобъемлющее МIРООЩУЩЕНИЕ, а оно есть уже философская категория, и слово, Логос, здесь становится попыткой создать авторскую философию, проникнутую святостью Православия, авторскую поэтику, пропитанную радостью жить, великой печалью неизбежной смерти и грядущим счастьем праздничного, победного Воскресения, знаменующего собой апофеоз земного нашего существования.

«Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?..».

***

Поэт не только празднует. Да, душа его, как и любовь, по Апостолу Павлу, «всего надеется, всё переносит» (Первое послание к Коринфянам, г. 13, стих 7). Но поэт и отчаивается. И встаёт на краю пропасти. И горько плачет.

А плачет он – словами. Ибо только в слова он может перелить сполна своё горе.

Какой поэт не плакал, не рыдал в стихах! Иной раз – даже взахлёб.

А кто-то стоит молча – и плачет молча.

И слова, в кои облекается это смиренное молчание, – сами вытекают из молчания и опять втекают в него, сохраняя тайну, приглашая горе разделить и понять, боль – к сердцу прижать; горе, так бывает, единит людей более, чем веселье. И совместное преодоление горя – не только выход из гнетущего одиночества, не только надежда на чьё-то искреннее сочувствие, но и трансформация личной боли в безмерную радость творчества. Так Бах писал свою «Пассакалью»; Бетховен – Девятую симфонию; Чайковский – Шестую, последнюю симфонию свою, где трагедия УХОДА в Мiръ Иной сопряжена с предвечным СЧАСТЬЕМ музыкального, объёмного звучания Мiроздания:

Словно слёзы, слова катились.

От отчаянья и родились.

Если выслушать – полегчает:

Нас участье чьё-то смягчает.

Вместе – в горе, в обиде – вместе,

Коль попросят вас… Так – не лезьте.

В души дверь открывают сами.

Загляните в них меж делами.

Посидите час… пусть не с другом –

С человеком, чей мир поруган,

С человеком, что был на грани…

Вы его сохранили с нами.

***

Бессмертие.

Рядом ли оно с отчаянием? Или – рядом с ликованием?

Бессмертие.

Думаем о нём в неотвязном, скорбном контексте смерти.

Бессмертие…

Страшный Суд грядёт, и кости оденутся плотию. И ответят люди за все свои деяния, совершённые на земле.

Восстанут из могил герои и пророки. Богатые и нищие. Святые и подлецы. Праведники и грешники. И всякого Господь будет судить священным Судом Своим.

А поэт? Где его драгоценность? Его сокровище?..

Огонь строк. Пыланье слов. Смирение молитвы. Красота природы.

И вот оно, главное: ты еси ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Продолжение предков. Тех, кто тебя родил.

Тех, кто тебя звал из довременной тьмы на Свет Божий – и подарил тебе, рождённому, неизбывную любовь к Свету; ко всему сущему; к людям; к Господу Богу.

Николай Алексеевич Головкин поёт на земле свою песню.

Это только его песня. Услышьте её, люди!

И люди – слышат.

…и это не только его песня, его голос. Этот голос соткан из множества голосов, это – голосом поэта – говорит его родной народ: шёпотом молитвы и грозой войны, лепетом дитяти и торжеством праздника, плачем горя и мелодией неумирающей – бессмертной! – любви.

Звучат во мне стихи, не умолкая.

Мне дорог полюбившийся мотив.

Кого-то на земле я продолжаю.

Продолжусь ль я, когда не буду жив?

Мой лучший стих, ты песней лебединой

Взлетишь ль в прощальный миг под облака?

Но тело и душа пока едины –

Не создана последняя строка.

И я небытие, глядишь, нарушу:

В поэте возродится пусть поэт.

Уж нет того, наследую чью душу.

Но что душе бессмертной дымка лет?! (…)

Свет подвига

Николай Головкин. "Десантный батюшка. Герой Российской Федерации

Михаил Васильев (1971–2022)"

Книги рождаются во времени. И книги рождает время.

Время наше уникально, трагично, неповторимо. Оно высоко летит. Его широкие крылья раскинуты над родной землёй.

Наше время сравнимо с гигантской, космических объёмов фреской, намалёванной новым богомазом на всех четырёх стенах, на громадном выгибе купола родимого храма.

Да, каждый из нас к той фреске Времени приложил руку; каждый из нас с красками Времени, со вспышками и болью Времени потрудился как мог. В меру сил своих, Богом данных, художественного разумения и пройденного духовного пути; и главное, что хочет нынешний богомаз отдать людям, кои фрески его созерцать будут в новоявленном храме, – это любовь.

Любовь к Мiру. Ко всему сущему. К людям. К свободе, что для русского человека всегда – воля, ветер широкого поля, плёса широкой, на полнеба, реки.

Любовь, по Апостолу, долготерпит и милосердствует. Почему человек идёт во священники? Где истоки этого желания, устремления этого, врождено ли оно, наработано ли долгими годами страданий и раздумий? Священничество – служение. Так же, как, впрочем, и любое праведное, верное дело на земле.

Писатель Николай Алексеевич Головкин обратился в новой книге своей к теме широченной, необъятной, как равнинная русская разливная река; столь же мiрской, сколь и духовной. Он задумал воссоздать – в книге, в слове, в Логосе – подвижническую жизнь, уникальную судьбу протоиерея Михаила (Васильева).

Закроем глаза и посмотрим в прошлое родной страны, как внутрь себя.

Священники-герои. Иереи-священномученики. Новомученики, отдавшие жизнь свою за веру во Христа, подобно древним мученикам, преподобным, страстотерпцам. Да, иереи-герои всегда были на Руси. Св. Сергий Радонежский, что благословил на ратный подвиг князя Димитрия Донского, – такой герой Духа. А священники времен нашествия на Русь Наполеона? А священники Великой Отечественной войны?

История велика. Она сияюща. Она – наш ориентир и наше упование. Мы оглядываемся, смотрим внутрь истории, и мы смотрим назад, как вперёд.

Однако рядом с чистой поэзией живёт и правда. Из кирпичей правды складывается храм жизни. Николай Алексеевич внимательно изучал перипетии жизни о. Михаила. Он должен был видеть и провидеть. Бережно всё запомнить, все драгоценности событий, все повороты ситуаций и решений. Автор тут не мог сочинять, полётно фантазировать: он желал крепко, фундаментально, честно и искренне воссоздать то, что Господь положил на земле сделать о. Михаилу. Золотой след судьбы! Не каждый может оставить его во тьме военных времён. Но вот это золотое сияние светится в живой черноте ночных небес упованным следом кометы, мерцает горним златом непозабытой – и незабываемой – звезды.

Отец Михаил (Васильев) – Герой России. Герой – это ведь почти святой. Святые рядом с нами. Писатель создает о герое книгу: родные люди должны помнить о свершившемся героизме, брать его себе примером, вдохновляться подвигом.

А разве горячая, с любовью и надеждой вознесенная ко Господу молитва – на войне – не подвиг?..

"Однажды в горах Чечни он (о. Михаил. – Е. К.) с группой разведчиков попал в засаду. Наши бойцы отбили атаку, но одного тяжело ранило. Ждали вертолёт, была непогода. Парень истекал кровью на руках у батюшки. Проходил час за часом.

Всю ночь отец Михаил молился, чтобы прилетела помощь и солдат вопреки всему выжил. Десантники смотрели и не верили своим глазам: казалось, их товарищ уже не дышал и вдруг оживал…

Ранним утром в небе застрекотала вертушка. К вечеру батюшка узнал: раненого удалось спасти. Опытные полевые хирурги говорили, что это исключительный случай, на грани чуда. (…)".

Батюшка – так на Руси ласково, по-домашнему зовут священника. Батюшка! Отец! Словом этим иерея издавна вознаграждает народ, но поименование это ко многому обязывает. Если я батюшка тебе, а ты сын мой или дочь моя – значит, как же тепло я должен тебя обласкать, как же верно направить, как единственно утешить! Я к вам, дети мои духовные, должен отнестись точно так же, как к своим родным детям… Да вы все, люди, дети мои, мне – родные…

Детей у о. Михаила на земле осталось шестеро: шесть душ живых, шесть земных Ангелов, шесть отпрысков человека большого Духа; в них течёт не только его кровь – в человеке ведь ещё существует большой круг кровообращения Вселенской, Божией любви, и малый круг – любви и заботы повседневной, ежечасной, ежемгновенной.

А ведь семья – не только кровники. Семья у священника имеется и церковная, духовная; он взращивает, воспитывает таких же, как он сам, иереев, не страшащихся выстрелов, идущих н фронт, в гущу взрывов и атак – чтобы помочь Божиим словом и Божией любовью бойцам, не щадящим себя и земную свою плоть, отдающих жизни свои на поле брани, чтобы длилась, продолжалась во времени судьбы Родины.

Фронтовой священник! Да, это уникум. Смерть рядом. Огонь рядом. Огонь пропитывает, пронизывает пространство. Бой – вот он, завтра, нет, уже сегодня. А священник, коего многие представляют себе живым кораблём мира, проповедником замирения, усмирителем кровавых людских столкновений, внезапно оказывается внутри величайшей, непостижной земной трагедии, столь же потрясающей, сколь и неизбежной. Неотвратимость войны – залог грядущей победы. Война всегда подразумевает будущий мир.

А для созидания будущего мира (как "будущаго века" из Символа веры…), требуется большое и постоянное духовное усилие: служить, служить, служить. Служить Господу. Служить каждой человеческой жизни, всякому человеку, оказавшемуся на войне. Служить живому человеческому сердцу, что на войне бьётся слишком рядом со смертью.

"Куда бы ни забрасывала батюшку жизнь – в чеченские ли ущелья или сирийскую пустыню, – всюду он разворачивал походный храм-палатку, совершал богослужения, исповедовал и причащал бойцов. И по-настоящему был одним из них.

И везде батюшка вселял мужество в сердца солдат, не позволял им ожесточиться душою. (…)".

И тем драгоценнее, тем бесценнее изображение Николаем Головкиным в книге об о. Михаиле (Васильеве) не только (не просто!) событий жизни о. Михаила, сколько попытка запечатлеть каждодневую работу его духа, его негасимую солнечность, живоносную лучезарность; вы сами не раз замечали, что от лица (лика!), от глаз и жестов высокодуховного, просветлённого, настроенного на небесную волну человека исходят лучи; человек словно бы весь светится изнутри; и вот этот феномен светового существования личности тонко и точно подмечает Николай Алексеевич, даёт нам, читателям, понять это удивительную живую душу. Чичиков у Гоголя собирал мертвые души; военный священник отец Михаил собирал души живые – и немало в этом преуспел. Он исполнял свою миссию на земле; он радовался своей судьбе.

"Отец Михаил был не только духовным отцом, но и ангелом-хранителем для бойцов. За свою жизнь он, рискуя собственной жизнью, лично вытащил с поля боя под пулями и снарядами многих солдат и офицеров.

Отец Михаил по-настоящему делил с солдатами тяготы службы, потому что понимал, насколько тяжело им без веры, и считал своим долгом быть рядом.

В окопах облегчал и участь «безнадёжных» – исповедовал их и отправлял в последний путь. (…)".

У Николая Головкина писательское зрение – объёмное, смелое. Он храбро обращается с Временем – оно под его пером то сжимается, то расширяется, как настоящая Вселенная, впуская в свой объём, в грандиозный охват происходящего события разноуровневые, разноликие, разновекторные. Человек живёт на земле один раз, но измеряет землю собою, повторяя своею судьбой тысячи иных, подчас забытых, но героических, святых жизней. Наши судьбы – это суровые дороги по земле. И они ведут нас то в Рай, то в Ад. Если Бог у тебя в душе, тебе никакой Ад не страшен. Даже Ад войны.