Жди меня там

Сашка открыл глаза.

— Чего?

Зайцев сидел с краю, прижимая к груди планшет с картой. Девятнадцать лет. Усы ещё не пробивались — только светлый пушок над губой, который он старательно не сбривал, чтобы казаться старше. Руки его тряслись — лист бумаги на планшете мелко дрожал, издавая едва слышный шелест.

— Там… в квадрате семь-один-два… разведка передала. Гражданские. Колонна. Их обстреляли.

Сашка сел ровнее, выпрямил спину. Глаза его сузились, в уголках собрались мелкие морщины — новые, которых не было год назад.

— Сколько?

— Сорок человек. Женщины, дети. Застряли на дороге. Одна машина подбита.

Он повернулся к Сомову. Тот поднял голову. Их взгляды встретились — тяжёлые, понимающие без слов, те, что не требуют объяснений.

— Что думаешь? — спросил Сашка негромко.

Сомов облизал губы — потрескавшиеся, с прикушенной кожей, с запёкшейся кровью в уголках. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю, мы не туда едем, товарищ лейтенант.

— А куда мы едем?

— Туда, — Сомов кивнул в сторону люка, за которым стелилась выжженная, серое поле. — Приказ.

Сашка закрыл глаза снова. Внутри БТРа повисла тишина — только гул мотора, звон фляги и чей-то едва слышный, почти неразличимый шёпот: «Отче наш, Иже еси на небеси…»

— Зайцев, — сказал он, не открывая глаз. — Где квадрат семь-один-два?

— Восемь километров в сторону от маршрута, товарищ лейтенант. По грунтовке. Через лес. — Зайцев сглотнул — гулко, на всю машину. — Там простреливается всё.

Сашка открыл глаза и посмотрел в потолок БТРа — на сварные швы брони, на грязные разводы, на капли конденсата, которые набухали, росли, готовые сорваться.

— Сомов.

— Я здесь.

— Сколько у нас БК1[1]?

— Два ящика. И гранаты.

— А сколько у них?

Сомов пожал плечами — медленно, тяжело, как человек, который уже всё взвесил и не нашёл утешительного ответа.

— Не знаю. Но они уже работают по колонне — значит, есть чем.

Тишина затянулась. Сашка смотрел на свои руки, на синюю изоленту, на голубую нитку, на мозоль на ладони — от турника, ещё с училища, которую он натирал до кровавых пузырей, а теперь она стала твёрдой, как кость.

— Механик, — сказал он в переговорное устройство. Голос его был ровным, громким, не терпящим возражений. — Принимай вправо. На грунтовку.

— Товарищ лейтенант, — голос механика из динамика прорвался с хрипом, с помехами, — приказ…

— Я командир. Я отвечаю. Поворачивай.

— Сомов, приказ - поднимай “птичку”, спасать людей, — перебил Сашка. Спокойно, как о погоде.

Сомов посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его плескалось что-то — страх, уважение, что-то ещё, чему нет названия. Он кивнул — один раз, коротко.

БТР дёрнулся, меняя направление. Люди на скамьях завалились вправо, хватаясь друг за друга — за плечи, за колени, за автоматы. Кто-то выругался — глухо, беззлобно.

Зайцев перекрестился — мелко, часто, не попадая в лоб.

Сашка надел каску, затянул ремешок — туго, до хруста в челюсти, до лёгкого головокружения.

— Всем приготовиться, — сказал он. — Через пятнадцать минут — контакт.

— Оператор, что “ птичка” показывает? Обследуй квадрат! Осторожно!

_______________________

В тот же час, за тысячи километров от этого выжженного поля Вера стояла у окна своей кухни и смотрела на дождь.

Октябрь вступил в свои права рано — ещё в конце сентября посыпались листья, зарядили холодные, мокрые дожди, небо обложило серыми, тяжёлыми тучами, которые, казалось, давили на крыши домов. Вода стекала по стеклу мутными ручейками, размывая очертания улицы, и Вера смотрела на эти ручейки, не видя их.

Она уже три дня не спала нормально. Ложилась поздно, вставала рано, а между этими состояниями было не сон — какое-то липкое, полупрозрачное забытье, в котором она слышала каждый шорох, каждый скрип половицы, каждый удар капли о подоконник.

Она не знала, почему не спит. Может, чуяло сердце. Может, просто привыкла — годы ожидания сделали её чуткой, как струна, которая дрожит от любого дуновения.

Сегодня она встала затемно, сварила кофе, но пить не стала — поставила кружку на стол и забыла. Потом начала месить тесто для пирогов — с вишней, любимых Сашкиных. Руки работали сами — привычные движения, отточенные годами, но мысли были там, с сыном.

«Что с ним? — думала она, раскатывая тесто. — Жив ли? Не ранен ли? Спит ли сейчас?»

Она не замечала, как тесто становится то слишком крутым, то слишком жидким. Не замечала, как мука осыпается на пол, как прилипает к пальцам. Не замечала, что плачет — тихо, беззвучно, пока слёзы не падают на тесто и не растворяются в нём, делая его солёным.

Из комнаты вышел Димка. Заспанный, взлохмаченный, в растянутой футболке. Увидел мать у стола, увидел её лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках — и всё понял без слов.

— Мам, — сказал он тихо. — Опять не спала?

Вера не ответила. Вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке белый мучной след.

— Сашка звонил? — спросил Димка, хотя знал ответ.

— Нет, — голос Веры был сухим, с хрипотцой. — Третью неделю молчит.

— Связи нет, мам. Ты же знаешь.

— Знаю.

Она сунула тесто в холодильник, выключила свет на кухне и вышла в комнату. Димка смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает что-то тяжёлое, бессильное, как перед грозой, когда воздух становится густым и нечем дышать.

Он сел на диван, взял телефон. Ни одного сообщения от брата. Только вчерашнее, из черновиков, которое он написал себе сам: «Позвони маме. Пожалуйста». Отправить было некуда — сеть не ловила.

Димка откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Ему было восемнадцать. Через два месяца — первые экзамены в колледже, сессия. Мать говорила: «Учись, Дима, это главное». Но он не мог думать об учёбе, когда брат там, где стреляют. Когда мать здесь — плачет по ночам, прижимая к груди старую фотографию.

«Я что-то должен сделать, — подумал он. — Но что?»

Он не знал ответа. И это бессилие было хуже всего.

Глава 8

Лес встретил Сашку тишиной.

Не той мирной, осенней тишиной, когда листья шуршат под ногами и где-то вдалеке стучит дятел. Нет. Тишиной мёртвой, неестественной, какой не бывает в живом лесу.

Голые ветки тянулись к серому небу, как сломанные пальцы. Дорога превратилась в колею, наполненную грязью, по бокам чернела выжженная трава, присыпанная пеплом. Воронки от мин, обугленные кусты, похожие на скелеты, обгоревший ствол сосны — внутри ещё тлел, выпуская тонкую струйку сизого дыма.

Сашка шёл первым. Пригнувшись, держа автомат на уровне груди, палец на спусковой скобе — не давил, просто лежал. Шаг — пауза, шаг — пауза. Берцы вязли в грязи, чавкали, всасывались, выпускали с трудом. Сзади, цепочкой, двигался весь взвод. Десять человек, десять пар глаз, смотрящих ему в спину, десять жизней, за которые он отвечал.

Крупно, как в замедленной съёмке, — его ноги, увязающие в чёрной, липкой грязи. Она засасывала подошвы, облепляла берцы, ползла выше, к щиколоткам. На грубой коже обуви — красные пятна. Глина? Кровь? Сашка не знал и не хотел знать.

Впереди, метрах в ста, на дороге стояли машины. Две «буханки» — старые, разбитые, с выбитыми окнами, стёкла лежали на земле, блестели в сером свете, как осколки льда. Легковушка с разбитым боком — дыра, в которую можно просунуть голову. Открытые двери качаются на петлях, поскрипывают — тонко, жалобно, как щенки, оставленные на дороге.

И люди.

Женщины в тёмных платках, прижавшихся к головам мокрыми углами. Дети — маленькие, похожие на комочки, на тряпичные куклы, прижались к матерям, вцепились в юбки. Мужчина в телогрейке стоял с поднятыми руками, закрывая собой кого-то. Телогрейка была грязной, в чёрных пятнах — то ли кровь, то ли масло, то ли просто грязь, смешанная с пеплом.

— Вижу, — прошептал Сашка в рацию. — Четверо вооружённых. У машины и в кювете. Есть «РПГ»? Не вижу.

— Нет «РПГ», — голос Сомова прорвался в наушнике сквозь шипение и треск. — Автоматы. Один пулемёт. “Птичек” нет. Чисто.

Сашка поднял кулак — стоп. За ним замерли все, даже дышать перестали.

Он выглянул из-за дерева, оценивая расстояние, позиции, пути отхода. Глаза его бегали, сканировали местность — стволы, кусты, машины, крыши домов на окраине посёлка. Левая рука машинально потёрла подбородок — щетина зашуршала, как наждак.

— Сомов, ты с левого фланга заходишь. Я — с правого. Зайцев, остаёшься здесь, держишь на прицеле. “Птичка”, следит. Без команды не стрелять. Только если начнут по нам.

— Есть, — шёпотом ответили в наушнике. Три голоса — почти слились в один.

Сашка сделал шаг вправо, в кусты. Ветки хлестнули по лицу — холодные, мокрые, пахнущие прелью. Он не зажмурился, только сильнее сжал автомат. На щеке осталась красная полоса — не глубокая, но жгучая.

И в этот момент откуда-то из-за домов донёсся крик. Женский, гортанный, протяжный — как причитание, как плач по мёртвому. Сашка замер на полшага, прислушался. Кровь отлила от лица, в висках застучало.

«Поздно, — подумал он. — Они уже стреляли по ним».

Он сделал глубокий вдох — раз-два-три, медленный выдох — раз-два-три-четыре, как учили на курсах выживания. Сердце немного успокоилось.

Он двинулся дальше.

Сашка прижался спиной к горячему капоту подбитой легковушки. Металл ещё не остыл — дышал теплом, пах гарью и бензином. Рядом, на корточках, сжалась в комок женщина — лет сорока, платок сполз на плечи, волосы растрёпаны, седые пряди прилипли к потному лбу. На руках у неё — девочка лет пяти, спрятавшая лицо в материнскую шею. Не плачет, просто дрожит — мелко, часто, как птица в силках.

Женщина подняла на Сашку глаза. Чёрные, расширенные, зрачки затопили радужку. Белки — красные, воспалённые, будто она не спала неделю. Губы шевелились беззвучно — молитва, заклинание, проклятие? Он не разобрал.

— Тихо, — прошептал Сашка. — Всё будет хорошо.

Женщина не ответила. Может, не поняла. Может, просто не поверила.

Справа, метрах в двадцати, послышались шаги. Кто-то шёл по гравию — хрустко, уверенно, не таясь. Шаг — пауза, шаг — пауза.

Сашка выглянул из-за машины — резко, на секунду, как учили. Увидел двоих. Автоматы на изготовку, стволы смотрят в землю — не стреляют, ищут. Камуфляж без знаков различия, лица закрыты чёрными банданами с черепами. Глаза — чёрные, злые, бегают по сторонам.

Спрятался обратно. Глянул на женщину, на девочку. Потом — на свои руки. Удивился — они не тряслись.

— Зайцев, — прошептал в рацию. — Видишь двоих? Справа.

— Вижу.

— Убери.

Пауза. Два удара сердца, два толчка крови в висках. Потом выдох в наушнике — такой же тихий, как вздох.

— Есть.

Щелчок — Зайцев снял автомат с предохранителя.

Женщина, словно почувствовав что-то, закрыла девочку собой — накрыла её всем телом, как наседка цыплёнка, как мать, которая готова принять пулю вместо своего ребёнка. Плечи её затряслись, но она не издала ни звука.

Пауза. Два удара сердца, два толчка крови в висках. Потом выдох в наушнике — такой же тихий, как вздох.

— Есть.

Щелчок — Зайцев снял автомат с предохранителя.

Выстрел — один, короткий, сухой, как удар палкой по мокрому дереву, как хруст ветки под ногой.

Тело упало в грязь — глухо, мокро, с тем особым звуком, который бывает, когда что-то тяжёлое падает в воду. Грязь чавкнула, принимая его, как принимает всех, кто приходит к ней навсегда.

Сашка выскочил из-за машины, и в этот момент время замедлилось, растянулось, как резина, которую тянут в разные стороны. Второй, тот, что остался, завертелся на месте, не понимая, откуда стреляют, его глаза бегали, руки дёргались, и он был похож на марионетку, у которой оборвали нити.

Сашка вскинул автомат, поймал в прицел грудь — на ней серый, грязный разгруз с карманами, полными магазинов. Он видел каждую деталь: потёртость на ремне, грязь на пряжке, капли пота, стекающие по шее. Он выдохнул — медленно, полностью, опустошая лёгкие. Нажал на спуск.

Очередь — три патрона, длинная, как не хотелось.Тело дёрнулось, выгнулось дугой, как рыба, выброшенная на берег, и упало на спину — прямо в лужу, чёрную, маслянистую. Вода взметнулась фонтаном, таким же чёрным, как она сама, и осела на лицо убитого, залила глаза, рот, смешалась с кровью, которая хлынула из раны. Автомат отлетел в сторону, закрутился волчком по асфальту — железо зазвенело о камни, и этот звон показался Сашке оглушительным.

Наступила тишина. Только гильзы звенели, падая на гравий — динь, динь, динь, — катились в разные стороны, останавливались, поблёскивали в сером свете, как маленькие, жестяные слёзы.

— Чисто, — голос Сомова в наушнике, и в нём слышалась усталость, та самая, которая накапливается годами и никогда не проходит до конца. — Ещё двое — готовы.

— Проверяй, — ответил Сашка, и голос его дрожал — мелкой, едва заметной дрожью, которую он не мог унять.

Пот заливал глаза — щипало, мешало смотреть, смешивалось с грязью, превращаясь в серые, мутные разводы. Он вытер лицо рукавом — грубая ткань обожгла щёки, содрала тонкую кожу.

Женщина подняла голову, посмотрела на него снизу вверх, и в глазах её уже не было того животного, первобытного ужаса — только усталость, бездонная, как небо над ними, и первые, робкие искорки надежды, которые пробивались сквозь тьму, как ростки сквозь асфальт.

— Спасибо, — сказала она. Голос — сиплый, сорванный, такой, каким говорят люди, которые слишком долго молчали или слишком много кричали.

Сашка кивнул, не глядя на неё, и отвернулся. Он не мог смотреть в эти глаза. Не мог видеть в них то, что видел — благодарность, смешанную с отчаянием. Благодарность за то, что он сделал, и отчаяние от того, что он сделал это.

— Эвакуируем гражданских, — скомандовал он в рацию, и голос его снова стал твёрдым, командирским — он взял себя в руки, сжал страх в кулак и спрятал туда, где его никто не увидит. — Детей — в БТР. Раненых — на носилки. Быстро. У нас три минуты.

Он стоял на дороге, сжимая автомат в руках, и смотрел, как его ребята выводят людей из-за укрытий, как подхватывают детей, как женщины плачут, улыбаясь, и как на их лицах появляется та самая надежда, которую он только что подарил им.

«Три минуты, — думал он. — Всего три минуты. А потом — снова в бой, снова стрелять, снова убивать. И зачем? Чтобы эти люди могли жить! Чтобы я мог спать по ночам! Чтобы мама с Димкой могли спать спокойно!»

Он знал ответ, он всегда был в его сердце!

— Товарищ лейтенант! — голос Сомова, резкий, тревожный — Воздух! Слева! Уходят!

Сашка обернулся, и в этот момент в небе, над посёлком слышно было отчётливый звук беспилотника — такой, который не спутаешь ни с чем. «Лютый», — подумал он, и в ту же секунду земля вздрогнула, и его отбросило назад — его, женщину, девочку, всех, кто был рядом.

Он упал, ударился головой о капот машины, и мир погрузился в красную, пульсирующую тьму.

Глава 9

Сашка очнулся от боли.

Не той, что бывает после тренировки — когда мышцы ноют, но ты знаешь: завтра пройдёт. Не той, что от пореза или ушиба — острой, но быстропроходящей. Это была другая боль — глубокая, живая, она пульсировала в такт сердцу, разливалась по телу горячей волной, сжимала рёбра, мешала дышать. Она была повсюду — в голове, в груди, в ногах. Особенно в ногах.

Сашка попытался пошевелиться — и не смог. Тело не слушалось, будто привязанное к койке невидимыми верёвками. Он открыл глаза — и зажмурился от яркого, белого света, который резал зрачки, проникал в самое нутро, заставлял морщиться и отворачиваться.

— Живой, — голос — хриплый, чужой, но знакомый. — Живой, сукин сын.

Сомов. Старый сержант сидел на табуретке у койки, сжимая в руках помятую кепку, и смотрел на Сашку — и в глазах его плескалось что-то, чего Сашка никогда раньше не видел. Там, на войне, Сомов был спокоен, как скала, — невозмутимый, привыкший ко всему. А сейчас он был бледен, осунулся, и под глазами его залегли тени — такие глубокие, будто он не спал несколько суток.

— Сомов, — прохрипел Сашка, и голос его сорвался, превратился в кашель, который разодрал горло. — Где я? Что случилось?

— В госпитале, — ответил Сомов, и голос его дрогнул — едва заметно, но Сашка услышал. — Три дня ты был без сознания. Я уж думал… — он не договорил, махнул рукой.

Сашка попытался сесть — и снова не смог. Тело не слушалось, будто его выключили, как свет в квартире. Он посмотрел вниз, на свои ноги, и увидел — они были целы. На месте. Лежали под тонким одеялом, вырисовываясь двумя буграми. В груди вздохнуло облегчение — такое сильное, что комната поплыла перед глазами.

— Ноги? — спросил он.

— Целы, — ответил Сомов. — Контузия, перелом рёбер, сотрясение. И плечо — то самое, старое. Осколок задел. — Он помолчал, глядя в сторону. — Бронежилет выдержал. Если бы не он…

Сашка закрыл глаза. Вспомнил — гул, взрыв, темнота. И лицо Сомова, склонившееся над ним, и крик: «Скажите маме… я люблю её…»

— Я жив, — сказал он вслух, будто проверяя, правда ли это. — Как гражданские? Как Зайцев? Как все?

— Живы. — Сомов кивнул, и на его лице промелькнула тень улыбки — первая за эти дни. — Всех вывели. Девочка с котом — жива. И кукла её — при ней. Ты бы видел, как она её держит…

Сашка хотел улыбнуться — но не смог. Боль в груди сжалась сильнее, и он закашлялся — сухо, надрывно, до хрипа.

— Лежи, — сказал Сомов, вставая. — Я позову врача. И… — он помедлил, — я звонил твоей матери. Она приедет. И брат.

Сашка сжал зубы. Он знал, что мать приедет. Знал, что она будет плакать, что будет смотреть на него глазами, полными боли и страха. Знал, что Димка будет молчать — смотреть в пол и сжимать кулаки.

— Зачем? — спросил он тихо.

Сомов обернулся в дверях, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Затем, лейтенант, — сказал он, — что ты — их сын. И они имеют право знать, что ты жив.

Дверь закрылась за ним.

Сашка остался один в белой, стерильной палате, где пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от которого хотелось выть. Он смотрел в потолок и думал о том, как скажет матери, что всё хорошо. Как скажет Димке, что воевать — это не страшно. Как сделает вид, что ничего не случилось.

И внутри, где-то глубоко, шевелилось холодное, липкое чувство — он не знал, что это, но оно не давало ему покоя. Будто что-то важное он упустил, будто что-то забыл, что нужно было запомнить.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить — что же было там, в темноте, когда он терял сознание. Но ничего не приходило — только пустота и тишина, в которой эхом отдавался голос: «Скажите маме… я люблю её…»

И ещё одно — слово, которое он не мог разобрать. Шёпот, прошелестевший в его сознании, когда он уже был на грани.

Что это было? Имя? Напоминание? Прощание?

Он не знал. Но почему-то ему казалось, что это важно. Очень важно.

Он уснул с этим вопросом. И ему приснился сон — белая комната, пустая, без окон, без дверей. В центре стояла койка — такая же, как его, и на ней лежал отец. Живой, молодой, с новыми погонами на плечах. Отец смотрел на него и улыбался — той самой улыбкой, которую Сашка помнил с детства. А потом он сказал: «Ты ещё не готов, сын. Возвращайся». И исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя только запах табака и одеколона — тот самый, который Сашка помнил с детства, когда отец обнимал его перед сном.

Сашка проснулся с криком.

2

Мать приехала через два дня.

Сашка узнал её шаги ещё до того, как дверь открылась — быстрые, короткие, она всегда ходила так, будто опаздывала куда-то, будто спешила жить, чтобы успеть как можно больше. Шаги затихли у двери, и наступила тишина — такая, в которой слышно только дыхание и стук сердца.

Дверь открылась.

Вера стояла на пороге, и Сашка не узнал её. За эти несколько недель, пока он лежал в госпитале, она постарела на десять лет. Волосы её — ещё недавно русые, с лёгкой сединой — теперь были почти белыми, на лице появились новые морщины, глубокие, как трещины на сухой земле. Глаза — красные, опухшие от слёз — смотрели на него с такой болью, что у Сашки защемило сердце.

— Мама, — сказал он, и голос его дрогнул.

Вера шагнула вперёд — и упала на колени у его койки, прижалась лицом к его руке, в которую были воткнуты иглы капельницы, и заплакала — негромко, надрывно, как плачут только матери, когда возвращается тот, кого они уже похоронили.

— Сынок, — шептала она, целуя его пальцы. — Сынок, живой. Живой...

Сашка не мог двинуться — руки были привязаны к койке, капельницы держали его, как на привязи. Он только смотрел на мать, на её седые волосы, на её трясущиеся плечи, и думал о том, как она выглядела в тот день, когда уезжал отец. Тогда она была другой — молодой, красивой, с надеждой в глазах. А теперь — сломленной, старой, напуганной.

— Мам, — сказал он тихо, — я жив. Всё хорошо.

Она подняла голову, посмотрела на него — и в глазах её было столько любви и боли, что Сашка не выдержал, отвернулся к стене, чтобы она не видела его слёз.

За её спиной в дверях стоял Димка. Он не плакал — смотрел на брата в упор, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Он был другим — не тем мальчишкой, который год назад спорил с ним из-за пульта. Он стал старше, взрослее, и в глазах его горел тот самый огонь, который Сашка видел у отца.

— Брат, — сказал Димка, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Живой.

— Живой, — ответил Сашка.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — и боль, и облегчение, и обещание, и клятва. Димка шагнул вперёд, сел на край койки, взял Сашку за руку — ту, свободную, без капельницы — и сжал её так крепко, что Сашка почувствовал боль.

— Ты там… — Димка запнулся, — ты там не один. Я скоро приду.

Сашка посмотрел на него и понял — он не шутит. Он говорит серьёзно. И в его глазах — та же сталь, что была у отца. Та же решимость, которая не знает преград.

— Нет, — сказал Сашка. — Дим, нет. Ты не пойдёшь туда. Ты должен учиться, жить, растить детей.

— Я пойду туда, — повторил Димка. — Клянусь.

И в этой клятве было что-то такое, от чего у Сашки мороз пробежал по коже.

Он хотел ответить, но не успел — Вера оторвалась от его руки, вытерла лицо, и голос её зазвучал твёрже:

— Саша, мы приехали за тобой. Когда выпишут — поедешь домой. Отлежишься, поправишься.

— Мам, — Сашка покачал головой, — я не могу. Я должен вернуться в часть.

— Нет!

— Я должен.

Вера посмотрела на него — и в глазах её плеснулось что-то такое, от чего Сашке стало не по себе. Она вдруг стала спокойной — слишком спокойной. Той тихой, обманчивой тишиной, которая бывает перед бурей.

— Я уже потеряла твоего отца, — сказала она, и голос её дрожал, но слова были чёткими, как приказ. — Я не потеряю тебя.

— Мам…

— Ты. Поедешь. Домой. — Она сжала его руку так, что пальцы побелели. — Хотя бы на месяц. Для меня. Пожалуйста.

Сашка смотрел на неё и видел — она не отступит. Она будет стоять на своём до последнего, как умеют только матери, которые уже однажды хоронили своих мужей.

— Хорошо, — сказал он. — На месяц.

Она выдохнула — так, будто всю неделю не дышала, и прижалась лбом к его руке.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, сынок.

Сашка закрыл глаза. Он чувствовал, как силы покидают его, как боль возвращается, накатывая волнами, сжигая всё внутри.

Он должен был вернуться в часть. Он знал это. Но сейчас — сейчас он позволил себе просто быть сыном.

А ночью, когда мать и Димка ушли в гостиницу, Сашка лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он знал, что на месяц — это иллюзия. Что он вернётся в строй, как только врачи разрешат. Что война не ждёт и не прощает. И что где-то там, за горизонтом, его ждут новые бои, новые потери, новая боль.

Он закрыл глаза, и снова увидел сон — белая комната, пустая, без окон, без дверей. И отец, который стоял у его койки и молча смотрел на него.

— Ты ещё не готов, — сказал отец. — Но скоро. Скоро ты будешь готов.

Сашка хотел спросить — к чему? Но проснулся.

И в темноте палаты ему показалось, что кто-то стоит у его койки. Кто-то в форме, с погонами на плечах. Кто-то, кто смотрел на него и молчал.

— Пап? — прошептал Сашка в пустоту.

Тишина.

Но когда он включил свет — никого не было. Только белая палата, запах лекарств и стук собственного сердца.

Только спустя несколько дней, готовясь к выписке, Сашка обнаружил в своей тумбочке отцовские погоны — те самые, с тремя звёздочками. Раньше они лежали в нагрудном кармане его формы, но форма была разорвана осколками, и погоны выпали.

Или их кто-то вынул?

Сашка не знал. Он только крепко сжал их в ладони, приложил к сердцу и запомнил то чувство, которое возникло внутри — предчувствие.