Жди меня там

Елена Красивая

Жди меня там

Глава 1 Утро

Утро в июльский день было по-настоящему жарким. Солнце, уже набравшее силу, осторожно заглянуло в комнату через щель между шторами. Тонкий, настойчивый луч разрезал прохладный полумрак, и в его свете началось маленькое представление: тысячи пылинок закружились в хороводе, вспыхивая крошечными светлячками. Они порхали беззаботно и весело, словно не знали, что такое грусть или время.

В отличие от них, Димка знал о времени только то, что вставать еще рано. Он сопел, зарывшись с головой в одеяло, и видел десятый сон. А с кухни, пробиваясь сквозь сонное марево, уже плыли запахи. Мама жарила хлеб с колбасой — любимый завтрак брата, и ванильные оладьи. Их аромат смешивался с солнечным светом, делая утро таким густым и сладким, что, казалось, его можно было попробовать на язык.

- Диман, подъем! — раздалось прямо над ухом, и с него содрали одеяло.

Над кроватью стоял Сашка, лохматый и уже веселый.

- Мамка сказала, кто последний, тот моет посуду, — выдал он скороговоркой и тут же вылетел из комнаты, громко топая.

Димка чертыхнулся, но беззлобно, и, спустив ноги с кровати, нащупал тапки. В приоткрытую дверь было видно, как мама, стоя у плиты, что-то негромко напевала. Солнечный луч, тот самый, что играл с пылинками, теперь ласково скользил по ее волосам, делая ее невероятно красивой и молодой. Димка задержался на мгновение, впитывая эту картинку.

- Мам, доброе утро! Отец где? На дежурство ушёл? - быстро, спросил Димка, засовывая горячую оладушку в рот и запивая её молоком.

— Ушёл, — мать улыбнулась, но в глазах мелькнула знакомая тень. Проводы на службу всегда отдавали горьковатым привкусом, хоть и старались этого не показывать. — Да, сегодня важный и ответственный день, присвоение нового звания, а его поставили в смену. Кому-то ведь нужно и порядок охранять, пока другие лычки получают, — сказала она с лёгкой усмешкой, копируя интонацию мужа.

Хлопнула дверь, и мать, погружённая в свои мысли, вздрогнула от неожиданности.

— Владимир, это ты? — голос её дрогнул.

— Я! — ответил ей муж.

— Что случилось? Почему так рано? — взволнованно спросила Вера. — У тебя же награждение должно быть, да и дежурство сегодня.

— В командировку срочно отправляют. Отказаться нельзя. Приказ! — чётко, по-армейски ответил Владимир, бросая на стул новенькие погоны с блестящими звёздами.

В глазах Веры застыл немой вопрос: «Как? Куда?», но она боялась спросить. В горле слова, словно камень, душили. Слёзы сами бежали по зарделым щекам. Вера старалась незаметно для мужа смахивать их рукой.

В воздухе повисло волнение.

Димка, продолжая запихивать в рот вкуснейшую оладушку и запивая молоком, смотрел то на отца, который ходил по квартире и собирал какие-то вещи, то на мать, которая бесконечно пила воду, вздыхала и что-то из еды складывала в пакет.

— Батя, куда отправляют? — нарушил тишину Сашка.

— В Сирию.

— Это где? — с набитым ртом спросил Димка.

— Географию надо учить! — резко и немного грубо, на правах старшего брата, ответил ему Сашка. Но сам при этом побледнел. Он уже знал, что такое Сирия. В школе говорили. Там — война.

Владимир был человеком военным до мозга костей. В нём чувствовалась та самая порода, которую не купишь за звания и не нацепишь вместе с погонами. Сорок лет, высокий, подтянутый, с широкими плечами, которые, казалось, держали на себе не только китель, но и весь этот дом. Короткая стрижка с первой сединой на висках — её Вера особенно любила, называла «инеем». Лицо его было из тех, что называют открытыми: крупные черты, волевой подбородок, но глаза… Глаза у Владимира были не по-военному добрые. Тёмно-карие, с лучиками морщин в уголках, они умели быть строгими на службе, но дома, глядя на жену и сыновей, они становились мягкими, почти беззащитными.

Главным в нём была эта удивительная способность: после того, как он командовал людьми, отдавал приказы, нёс ответственность за чужие жизни, он переступал порог квартиры и становился просто Владимиром — мужем, отцом, который мог забыть купить хлеб, мог возиться с Димкой над сломанным велосипедом и который каждое воскресенье жарил яичницу с помидорами, потому что Вера любила поспать.

Он никогда не рассказывал сыновьям о войне. Не из суеверия, а из какой-то щемящей нежности: зачем им это? Пусть пока остаются детьми. Но когда Сашка заявлял, что пойдёт по его стопам, Владимир хмурился и говорил: «Сначала школу закончи, потом посмотрим». Он знал цену форме и погонам. Знал, какую тяжесть они накладывают на плечи.

— На сколько? — спросила Вера тихо. Она уже не вытирала слёзы. Они текли сами, и она перестала с ними бороться.

— Не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. Застегнул сумку, потянулся за погонами, но замер, глядя на них. Новенькие, блестящие. Только сегодня получил. Присвоили полковника. А уже через пару часов улетать.

— Может, не надо? — вырвалось у неё шёпотом. Она сама испугалась этих слов. Военная жена знает: «нельзя» и «приказ» — это не пустые слова.

Владимир резко обернулся. Посмотрел на неё — строго, по-командирски. А потом подошёл, обнял, прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как колотится его сердце.

— Надо, Вер. Там ребята наши. Я нужен.

Она кивнула в его плечо. Она всегда это знала.

В комнате повисла тишина. Димка перестал жевать, уставившись в тарелку. Сашка стоял у окна, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Пап, — голос старшего сорвался на хрип, — ты вернёшься?

Владимир отстранился от жены, подошёл к сыну. Посмотрел ему прямо в глаза. Положил тяжёлую ладонь на плечо.

— Вернусь, — сказал он твёрдо. — Я всегда возвращаюсь.

Он перевёл взгляд на младшего:

— Дима, ты за мать отвечаешь. Сашка, ты за брата. Ясно?

— Ясно, — ответили оба почти одновременно. Димка — тихо, Сашка — с хрипотцой.

Владимир посмотрел на часы. Пора.

Вера подошла к нему, поправила воротник кителя, хотя он сидел идеально. Привычное движение, которое она делала сотни раз. Протянула пакет:

— Там оладьи. Твои любимые. И термос с чаем. Я только заварила…

Он взял пакет, потом взял её лицо в ладони, поцеловал в лоб, задержавшись на секунду дольше, чем обычно.

— Жди меня, — сказал одними губами.

— Жду, — ответила она.

Он быстро, чтобы не видеть их лица, вышел в коридор. На пороге обернулся. Окинул взглядом эту кухню, солнечный луч, пылинки, всё ещё кружащиеся в нём, троих — своих, родных. Улыбнулся уголком губ:

— Ну, орлы, держитесь там.

Дверь закрылась.

Тишина взорвалась всхлипом Веры. Она уткнулась лицом в Сашкино плечо, плечи её тряслись, но она не издала ни звука. Димка подошёл с другой стороны, обнял, прижался.

Так они и стояли втроём на этой кухне, где ещё пахло оладьями и отцовским одеколоном. Солнечный луч всё так же играл с пылинками, но теперь они казались не весёлыми светлячками, а крошечными осколками того счастья, которое только что ушло вместе с хлопнувшей дверью.

Сашка, стиснув зубы, смотрел на погоны отца, оставленные на стуле. Три звёздочки на новеньком просвете. Он взял их в руки, взвесил на ладони.

«Вернусь, — повторил он про себя слова отца. — Я всегда возвращаюсь».

А потом положил погоны на место. Они будут ждать.