
Полная версия:
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
Мне достался ряд горшков с корнями. За соседним столом Персиваль называл свои корни вслух, по-латыни, с ударениями, а экзаменатор кивал ему с нежностью. Я узнала из своих только те, что росли за отцовской лавкой в Тёрнбруке.
Я разглядывала ректора чаще, чем корни. Рукава у него были закатаны, и даже сквозь стекло я видела, как напрягаются его предплечья, когда он поднимает руки. На корнях это сказывалось.
Ректор поднял над амфитеатром демонстрационный щит во всю ширину двора. Щит засветился голубым, сквозь него проступало небо, и на скамьях ахнули.
Я перепутала корни в соседних горшках. Ладони у меня вспотели, горшок заскользил в пальцах, и из головы вылетели даже тёрнбрукские. Экзаменатор что-то говорил, а я не разбирала ни слова.
Щит над амфитеатром мигнул. Потом погас.
Весь амфитеатр видел, как у ректора Аркенхольма пропал щит. Двор изумлённо загудел. Потом на верхних скамьях кто-то засмеялся, за ним засмеялись соседи, и вскоре хохотали все ряды, сверху донизу.
Ему хватило бы одного слова: «помехи», или «связка», или моя фамилия. Со скамей было видно, как я сижу за стеклом с горшком в руках.
В день испытания он при всём наборе назвал меня недоразумением. Теперь у него появились повод и полный амфитеатр свидетелей.
Ректор опустил руки. Он собрал бумаги с кафедры, выровнял стопку по краю и размеренным шагом ушёл из амфитеатра под смех.
В окне второго этажа, где заседал совет, кто-то стоял. Отсюда было не разглядеть лица. Двор хохотал, а силуэт в окне не двигался и смотрел вниз.
Я поставила горшок на стол экзаменатора и вышла.
— Торн! — понеслось мне вслед. — Зачёт! Пересдача только с разрешения совета!
Я бежала через двор и догнала ректора в крытом переходе к башне. Он слышал меня и шёл дальше. Я пошла следом, в шаге позади, по правилам.
Листы у него в руке дрожали и шуршали. Его трясло, и через привязь эта дрожь добиралась до моих пальцев, так что я спрятала руки в рукава.
Переход тянулся долго. На полпути ректор переложил бумаги в другую руку, и я увидела его профиль: челюсть сжата, взгляд упёрт в пол перед собой. Я не отставала. Протяни я руку, я коснулась бы его спины. Руки остались в рукавах.
В конце перехода начиналась лестница башни. Он поднялся, не оборачиваясь, а я осталась внизу. С каждым пролётом его дрожь в моих пальцах слабела, и под конец в них осталась одна усталость.
Я стояла, пока не ушла и она, и только на пороге общежития вспомнила о зачёте.
Перед отбоем под дверь нашей комнаты подсунули записку. Почерк был ректорский, с наклоном вправо.
«Ст. Торн. Пятничное занятие переносится на субботу».
Короче моей фамилии не придумаешь. Он написал её с ошибкой и зачеркнул, начал заново и снова зачеркнул, и так раз за разом, пока она наконец не вышла правильной.
Я провела пальцем по зачёркнутому. Буквы под чертами скакали, а в одном месте перо прорвало бумагу насквозь.
Глава 6
С четверга я носила в кармане собственную фамилию, зачёркнутую раз за разом.
Я взялась разбирать зачёркнутое в ту же ночь, при свече. Под одной чертой стояло «Тонр», под другой «Торр», ещё одна попытка обрывалась на «То», и как раз там перо прорвало бумагу. Человек, который выводил формулы седьмого порядка без единой помарки, спотыкался на фамилии, короче которой не придумаешь.
— Свеча — медяк в час, — сообщила Тэсса из-под одеяла.
Я задула свечу, но записку так и продержала в кулаке до утра.
В пятницу за завтраком второкурсник за соседним столом поднял над кашей ладони, изображая щит, а потом со стоном уронил их в тарелку. Соседи по столу захохотали. Я отодвинула кашу, и Тэсса молча придвинула мне свой хлеб.
— Потом сочтёмся, — сказала она.
До самого вечера я бегала к доске объявлений искать приказ о своём отчислении. Я бросила зачёт посреди оранжереи, и мне вслед успели крикнуть, что пересдача только с разрешения совета. Если меня отчислят, отец так и останется без лицензии, а в тетради Тэссы я обгоню Додда. Приказа так и не вывесили.
В субботу утром Тэсса влетела в комнату прямо от доски объявлений.
— Тебе разрешили пересдачу. Решение совета. — Она села на свою кровать и нахмурилась. — Совет не разрешает пересдач. Я на это ставила и только что проиграла всё до медяка.
Я вспомнила, как председатель совета опустился на колено посреди моих рассыпанных инструментов и сжал мои пальцы поверх отцовского ключа. Значит, он помог мне ещё раз.
Весь день записка пролежала у меня в кармане, а рука на записке: в очереди в столовую, в библиотеке, на лестнице. К обеду Тэсса это заметила, открыла тетрадь на странице «Мор ревнует» и вписала в пустой столбик «да» своё имя.
Перед отбоем меня перехватил в коридоре Персиваль. Под мышкой он держал тетрадь в клеёнчатой обложке, и на обложке было выведено: «Учёт. Экземпляр первый».
— Торн. Тебе разрешили пересдачу. Я поднял все журналы, какие нашлись в архиве, и такого не было ни разу. — Он поправил очки и раскрыл тетрадь. — Это первое. Теперь второе.
Его палец пополз вниз по столбику. Против моей фамилии стояли время и слово «выход», строкой ниже снова моя фамилия, время и «возвращение», и так до самого низа страницы.
— Все записи после отбоя, — сказал Персиваль.
— Это кураторские занятия. Их назначил совет.
— Совет назначил занятия по расписанию куратора. Про время после отбоя в решении нет ни слова. — Он подчеркнул строку ногтем. — А вот ночь в башне. Здесь записан только выход. Ты вернулась после подъёма, а я не учитываю возвращений после подъёма. Это было бы нечестно.
Он закрыл тетрадь.
— Комиссия по нравам при совете заседает в последний четверг месяца. Я сдам ей тетрадь на ближайшем заседании. Все экземпляры. Правила есть правила.
— Персиваль, ты вообще спишь?
— С полуночи до шести. Кроме дежурств.
— Я подумаю, — пообещала я.
— О чём?
— Как тебе это объяснить.
Ударил колокол к отбою. Персиваль полез в карман за карандашом, и я бросилась к башне, пока он его не нашёл.
Я неслась вверх по лестнице, но ступеней в ректорской башне меньше не стало, и я всё-таки опоздала.
Ректор ждал у окна на своей стороне мастерской, у самой двери. Он задвинул мой стол ещё дальше, в угол, к последнему окну. Пока я добиралась от двери до стола, я успела снять плащ, перекинуть его через руку и пожалеть, что не осталась с Персивалем.
— Вы опоздали, — сказал он оконному стеклу.
— Меня задержал староста.
Он не спросил зачем. На моём столе ждал учебный контур, и третье кольцо в нём качалось на оси.
— Контур четвёртого порядка. Найдите делитель для третьего кольца.
Он расстегнул манжету и закатал левый рукав, потом правый. По моему левому запястью прошла прохлада и поднялась к локтю, следом такая же прошла по правому. Я натянула рукава до самых пальцев. Ректор посмотрел на свои руки, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и больше к рукавам не прикасался.
Он объяснял от окна, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, Сердце под чехлом гудело на своей ноте, в рамах свистел ветер, и до меня долетали одни обрывки.
— Делитель равен отношению витков к… — сказал он.
— К чему?
— К сопротивлению контура, умноженному на…
— Дальше не слышно.
Он повернулся ко мне и повторил громче. Тон остался служебным, только теперь его слышала вся мастерская.
— Умноженному на поправку третьего порядка.
— На какую поправку? — переспросила я, хотя на этот раз всё расслышала.
— НА ПОПРАВКУ ТРЕТЬЕГО ПОРЯДКА, ТОРН.
Банки на полке звякнули. Внизу на лестнице отозвалось эхо, и вскоре в дверь постучали.
— Господин ректор, — сказала дверь голосом Бартоломью. — Шум после отбоя. Лестница находится в ведении журнала.
— Принято, — ответил ректор.
— Кроме того, южное крыло теперь знает про поправку третьего порядка. Южное крыло спит.
— Принято.
Оскорблённое покашливание удалилось вниз по лестнице.
— Вы можете подойти, — сказала я. — По правилу хватит и шага. Вы слишком далеко.
— Нет.
Он взял мел и принялся писать на доске у двери, крупно, чтобы мне было видно от окна. Формула заняла доску с обеих сторон. Ректор развернул доску ко мне и вернулся к окну.
Я взялась за расчёт, сбилась, начала заново и опять сбилась. Кольцо всё качалось. Тогда я наклонилась к контуру и прислушалась. Третье кольцо гудело на полтона ниже остальных. На испытании на ту же ноту гудело третье кольцо Сердца.
Я стукнула по нему костяшкой. Кольцо село на ось и загудело ровно.
Ректор отошёл от окна к своему верстаку, раскрыл рабочий журнал и что-то записал.
— Как? — спросил он, не поднимая головы.
— Постучала.
— Куда?
— Туда, где гудело.
— Запишите формулой.
— Формулой «постучала»?
— Формулой того, что вы сделали.
Я обмакнула перо и не знала, с чего начать. Я злилась на формулу, на кольцо, на доску, исписанную с обеих сторон, и пламя в лампе на его верстаке поднялось до самого стекла.
— Второе правило, — сказал ректор.
Я пришла спросить его про записку и про четверг, но стоило мне открыть рот, как он называл следующее кольцо. В кармане у меня под ладонью шуршала бумага.
— Почему вы промолчали в четверг? — спросила я наконец.
— Тема занятия — контур четвёртого порядка.
— Вам хватило бы одного слова: «помехи», «связка» или моя фамилия.
— Делитель для второго кольца, Торн.
— Над вами смеялся весь амфитеатр.
— Кроме леди Эшкрофт, — сказал он, не отрываясь от журнала. — Она вела учёт смеявшихся. Делитель.
Теперь я злилась на него. Он стоял у верстака через всю мастерскую от меня, спиной к окну, за которым лежал тот самый двор, и не давал мне сказать даже «спасибо». Лампа на верстаке вспыхнула белым, у него на скуле дёрнулась мышца.
Я посмотрела на доску. Я почти ничего не понимала в формуле, хотя каждую букву было видно от окна. Из-за меня его щит погас на глазах у всего амфитеатра. Я перепутала даже тёрнбрукские корни, которые знала с детства. Я не могла записать собственный стук. У отца в лавке стоял ящик, на котором мелом было написано «брак». Что туда попадало, того обратно не доставали.
Я злилась на себя так, что горело лицо.
И привязь распахнулась.
Это длилось совсем недолго. Его чувство пришло ко мне целиком, без слов, всё сразу. Сначала пришло тепло. Я вспомнила это тепло: на испытании оно шло сквозь мои пальцы в контур, а теперь шло в меня. Оно поднялось из-под рёбер к горлу, залило плечи, дошло до кончиков пальцев, и его оказалось так много, что мне стало нечем дышать. Колени у меня подогнулись.
В этом тепле была я: моя костяшка на третьем кольце, прядь, выбившаяся из-под шпильки на шею, «Не знаю» в моём экзаменационном листе. Он помнил каждую мелочь, и от каждой ему становилось тепло. А глубже я почувствовала, сколько сил у него уходит на то, чтобы держать всё это внутри.
Я отшатнулась от стола. Табурет опрокинулся и загрохотал по полу.
Ректор поставил блок. Привязь захлопнулась разом, и у меня потемнело в глазах. Я зажмурилась и ждала, пока темнота разойдётся.
Когда я открыла глаза, он был уже у двери. Лицо у него побелело, пальцы стискивали дверную ручку.
— Занятие окончено.
Он вышел, не собрав бумаг. Дверь за ним не закрылась до конца, осталась узкая щель. Его шаги побежали вниз через ступень и где-то на середине лестницы смолкли. Я замерла. Потом шаги двинулись дальше и стихли.
Я подняла табурет. Руки у меня ещё не остыли, хотя привязь молчала.
Я уже знала, как выглядит жалость. Когда у отца отозвали лицензию, соседка Марта принесла нам горшок супа. Она стояла в дверях лавки со слезами на глазах, пока отец не поблагодарил её. Потом он сел у окна и молча съел суп, ложку за ложкой. До самого вечера не проронил ни слова.
Ректор весь вечер наблюдал, как я мучаюсь, пытаясь записать собственный стук формулой, а в четверг через привязь чувствовал, как я путаю корни. Конечно, ему было меня жаль.
Он запомнил прядь, потому что она вечно выбивалась у меня из-под шпильки. Отец тоже замечал каждую мелочь в деталях из ящика с надписью «брак»: где скол, где трещина, почему не встала в паз. Наверное, ректор так же хорошо видел все мои недостатки. Просто не говорил об этом. И мне совсем не хотелось, чтобы он меня жалел.
Хуже всего, что в тот короткий миг мне было хорошо. Я стояла посреди ректорской мастерской, злилась на себя за то, что обрадовалась чужой жалости, и лицо у меня снова горело.
Я по привычке отнесла лист с неудачными попытками к его верстаку и положила на край. И увидела ключ.
Он лежал среди бумаг на сложенном платке. Отцовский ключ, камертонный, с вилкой на конце, тот самый, что выскользнул у меня из кармана на испытании и пропал в пламени. Сажи на нём не осталось, вилка блестела, а стёртую насечку на рукояти кто-то прорезал заново.
Я развернула платок. В углу серой ниткой было вышито «К. М.».
Я тронула вилку ногтем. Ключ отозвался тонким звуком, той самой нотой, на которую его настраивал отец и которой я не слышала с испытания. Ноги у меня ослабли, и я опустилась на край его стула.
Он нашёл ключ в золе, вычистил, прорезал насечку и завернул в свой платок. Снова из жалости.
Рядом с ключом лежал раскрытый рабочий журнал. Я узнала почерк с наклоном вправо. Под сегодняшним числом стояло «Занятие девятое», а ниже единственная строка:
«Метод Торн. Воспроизведению не поддаётся».
Я перечитала её. Это было про стук, про мою костяшку на третьем кольце. Он записал это сразу, как только я постучала, ещё до того, как спросил «Как?».
Под строкой оставалось пустое место, а ниже стояла ещё одна запись. Он зачёркивал её раз за разом, с таким нажимом, что бумага под чертами пошла волнами. Буквы всё равно проступали.
«Не смотреть на неё».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

