Читать книгу Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться (Елена Эйхен) онлайн бесплатно на Bookz
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
Оценить:

3

Полная версия:

Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться

Елена Эйхен

Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться

Глава 1

В день, когда я поступила в академию я случайно украла сердце у самого опасного мужчины королевства.

В своё оправдание скажу: я не нарочно.

Дилижанс высадил меня у ворот Аркенхольма в дождь и укатил, пока я вытаскивала чемодан из лужи. Чемодан весил больше меня. Я уложила в него отцовские инструменты, запасную рубашку и всё, что осталось у семьи Торн после того, как у отца отозвали лицензию. Ещё у семьи Торн остались долг в сорок крон и я. Мне исполнилось девятнадцать, я вдруг стала последним шансом для семьи, и у этого шанса прямо сейчас хлюпало в башмаках.

Я поволокла чемодан через двор, по брусчатке, которую дождь отмыл до блеска. Под навесом у стены рыжая девушка с ящиком на ремне торговала перьями.

— Запасные перья! Для тех, кто сломает своё на первой формуле! Три медяка, первокурсникам пять!

— Почему первокурсникам дороже? — спросила я.

— Потому что первокурсники чаще ломают. — Она оглядела мой чемодан. — Тебе шесть. Медяк за место под навесом.

Через весь двор вилась очередь на регистрацию. Во главе её юноша в сюртуке, застёгнутом до подбородка, сверялся со списком.

— Очередь строится по алфавиту, — сообщил он, глядя на меня поверх очков. — Фамилия?

— Торн.

— Перед Уиллоуби. — Он поставил галочку. — Персиваль Ларк. Слежу за порядком.

— Кто вас назначил?

— Я сам себя назначил. Кто-то же должен.

Уиллоуби оказалась девушкой с перьями. Она пристроилась за мной, водрузила ящик мне на чемодан и протянула мокрую ладонь.

— Тэсса. Раз мы соседи по алфавиту, тебе за четыре.

Я купила перо за четыре медяка. Первая сделка в Аркенхольме, и я уже была в убытке.

У подножия главной лестницы за столом регистрации скучал секретарь с чернильными пальцами. Рядом с ним оплывала свеча с насечками, и огонёк подбирался к последней.

— Подпись на каждом листе, — сказал секретарь и подвинул ко мне стопку. — Для допуска к испытанию нужна подпись на каждом.

Я взгромоздила чемодан на край стола, чтобы достать перо для магической подписи. Замок щёлкнул, крышка откинулась, и инструменты посыпались на каменный пол: ключи, щупы, пинцеты, отвёртки и моток медной проволоки, который покатился под ноги всей очереди. Очередь грохнула смехом. Персиваль что-то себе записал.

Я опустилась на колени и принялась сгребать всё в подол. Рядом со мной оказался седой господин в тёмном сюртуке. Он поднял отцовский ключ, тот, что с вилкой на конце, и повертел его в пальцах.

— Камертонный, — сказал он. — Таким настраивают контур. Их давно перестали делать.

— Это моего отца.

Он перевёл взгляд на крышку чемодана, где облезлой краской было выведено «А. Торн, починка, Тёрнбрук».

— Слышал о нём. Хороший мастер.

— Был. Летом у него отозвали лицензию.

— Какая жалость. — Он вложил ключ мне в ладонь и сжал мои пальцы поверх него. — Юные гении всегда приезжают с багажом тяжелее себя. Верная примета.

— А вы кто?

— Председатель совета. — Он поднялся и отряхнул колено. Персиваль у меня за спиной вытянулся и выронил список. — Старик, который любит смотреть на новые таланты. Подписывайте, свеча догорает.

У него были тёплые глаза и приятный голос. Я сунула ключ в карман и подписывала лист за листом, пока свеча оплывала до последней насечки. На седьмом листе в углу стояло «12-бис», ниже тянулись пункты мелким шрифтом, и седьмой уходил под сгиб. Я вывела петлю на «Т», сгребла свои копии и затолкала их под подкладку чемодана, туда, где отец хранил квитанции.

Председатель совета уже поднимался по лестнице. Секретарь вытянул из стопки на столе седьмой лист, на котором ещё не просохла моя подпись, вложил его в отдельную папку и ушёл наверх следом.

Я решила, что так положено.

Ударил гонг, и я отправилась в зал испытаний.

Нас рассадили по алфавиту, так что Тэсса снова оказалась рядом и первым делом разложила на скамье свой товар. Комиссия восседала на возвышении в дальнем конце. Мне достался короткий билет: «Выведите формулу устойчивости замкнутого контура третьего порядка».

Я помнила только дробь, которой эта формула заканчивалась. Отец собирал такие контуры на кухонном столе, на слух, а за формулами ходил к соседу-учителю.

Я написала: «Не знаю». Подумала и приписала: «Но могу собрать».

Тэсса заглянула ко мне в лист и подавилась смехом.

В углу зала за бархатным шнуром возвышался громадный шар из латунных колец. Кольца вращались, каждое вокруг своей оси, а в середине светилось янтарное ядро.

— Сердце Аркенхольма, — шепнула Тэсса, проследив за моим взглядом. — Достали из хранилища к нашему набору, выставили для важности. Говорят, оно связано с ректором. Он чувствует каждую трещину. Если с Сердцем что-нибудь случится, ректор узнает первым.

— Какой ректор?

— Мор, — одними губами ответила Тэсса. — Ещё увидишь. И лучше бы тебе в этот момент сидеть тихо.

На всякий случай я выпрямила спину и закрыла рот.

Секретарь с чернильными пальцами двинулся между рядами, собирая билеты. У шнура он обернулся, чтобы поклониться комиссии, и задел Сердце локтем.

Третье кольцо подпрыгнуло. Гул сорвался на визг, ядро вспыхнуло белым, и по кольцам побежал огонь. И прежде чем я успела вообще что-то понять, огонь перекинулся на стены, на гобелены и потолочные балки. Кто-то закричал. Комиссия в полном составе нырнула под стол. Студенты полезли под скамьи, и Персиваль из-под своей громко зачитывал порядок эвакуации.

А я смотрела на Сердце Аркенхольма. Одно кольцо перекосило, и оно цепляло остальные. Вот почему всё пошло вразнос! У отца в мастерской я выправляла такие перекосы с тех пор, как дотянулась до верстака. Надо просто вернуть кольцо на место.

Просто. Ага.

Я набросила на себя защиту и бросилась к Сердцу.

Жар ударил в лицо и разбился о щит. Над головой трещали балки, гобелены на стенах скручивались и осыпались чёрными хлопьями. Из-под скамей мне что-то кричали. Я не разобрала.

Сунула руки прямо в сияние. Защита зашипела, запястья обожгло даже сквозь неё. Сердце рвалось из рук и сыпало искрами. Я нащупала перекошенное кольцо, вцепилась в него и потянула.

Оно не поддалось.

Отец учил меня: сначала слушай, потом стучи, а думай в самом конце, когда всё уже работает. Думать я и не собиралась. Я била по кольцу ребром ладони, пока оно не дрогнуло и не село на ось.

Сердце загудело ровнее. На миг мне показалось, что всё в порядке.

Потом его тряхнуло, и под пальцами рванулось самое тяжёлое кольцо. Я поймала его второй рукой. Теперь я держала оба, и оба вырывались.

Из нагрудного кармана выскользнул камертонный ключ отца. Звякнул о край Сердца и пропал в огне.

Защита истончалась. Жар добрался до шеи, запахло палёным. Пальцы немели. Мне нужна была третья рука. Или чудо. Лучше и то и другое сразу.

И тут чьи-то ладони легли поверх моих.

Я вздрогнула. Кто-то стоял у меня за спиной, вплотную, и огонь вокруг нас отхлынул к стенам. Его пальцы оказались прохладными, и после пламени это было спасением.

— Немедленно уходи, — сказал он мне в затылок. — Оставь мне эту проблему.

По спине побежали мурашки.

Он перехватил строптивое кольцо одной рукой. Сердце дёрнулось под нашими ладонями в последний раз и затихло. Гул выровнялся. Пламя на стенах опало.

Я вырвалась и обернулась.

Пришлось задрать голову. Он был высоким, в рубашке с закатанными рукавами. Рубашка промокла насквозь и липла к плечам. Предплечья чернели от сажи. Тёмные волосы падали на лоб.

— Спасибо, — сказала я. — Но в следующий раз предупреждайте, прежде чем хватать человека со спины. Я могла испугаться и сорвать контур.

Серые глаза сощурились.

— Вы могли сгореть. Кто позволил вам приближаться к сердцу?

— Не сгорела же.

— Чудом.

За спиной зашуршало. Из-под скамей одна за другой показывались головы. Студенты выползали на четвереньках, кашляли и стряхивали пепел с мантий. Кто-то нашёл свою туфлю, кто-то чужую. Гобелены на стенах дымились. Моё перо, купленное на последние медяки, укатилось к самому порогу, и про него теперь можно было просто забыть.

Из-под стола комиссии высунулся экзаменатор. Парик съехал ему на ухо.

— Господин ректор! Эта студентка… Она не имела права…

Вот оно что…

Ректор Аркенхольма. Самый сильный маг королевства. И я только что отчитала его за то, что он схватил меня со спины.

Ему было чуть за тридцать, но для ректора он выглядел возмутительно молодым.

Ректор поднял ладонь, и экзаменатор нырнул обратно под стол.

Потом ректор наклонился и поднял с пола листок. Мой билет. Он пробежал глазами единственную строчку, которую я успела написать, и уголок его рта дёрнулся в ухмылке.

— «Не знаю», — прочитал он вслух.

По залу прокатился смешок. Уши у меня вспыхнули. Вообще-то, я только что пожар потушила, а он… Ну или почти потушила.

— Теорию контуров вы не знаете, — сказал ректор. — Зато руки в Сердце академии суёте без спроса.

— Если бы я не сунула, оно бы рвануло!

— И вы вместе с ним. — Он повернулся к комиссии и больше на меня не смотрел. — Экзамен не сдан. Пересдачи не будет.

Я открыла рот, но слов не нашлось. На глаза навернулись слёзы.

Он бросил билет на стол комиссии и пошёл к дверям. Студенты расступались перед ним и вжимались в скамьи.

Я попыталась спасти сердце Аркенхольма, а мое собственное колотилось от обиды. Оно сбивалось в такт шагам ректора.

На пороге ректор остановился. Медленно поднял руку и прижал ладонь к груди. Прислушался и… побелел.

Он обернулся. Пересёк зал в несколько шагов, и остановился так близко, что мне снова пришлось задрать голову.

— Верните, — тихо сказал он.

— Что?

— Моё сердце.

Глава 2

— Я ничего у вас не брала, — растерянно сказала я.

В глазах стояли слёзы, и я сердито их сморгнула. Плакать перед человеком, который только что выставил меня из академии, я не собиралась.

Взгляд его опустился и замер там, где под мокрой рубашкой у меня стучало. В другой день я бы влепила ему пощёчину. Сегодня мне было не до пощёчин: в том месте я и правда чувствовала что-то чужеродное. Это что, серьезно его сердце?

Когда я слышала о подобном, но чтобы это случилось со мной…

Ректор отступил, потом ещё. С каждым его шагом странный стук становился слабее.

Он поднял ладонь. Над ней загорелся белый огонёк, мигнул и тотчас погас.

Ректор посмотрел на пустую ладонь. Он произнёс что-то одними губами, и мне показалось, что я отчётливо услышала его голос в своей голове: «Только не снова».

Да как такое возможно?

— Имя, — пророкотал он.

— Ивлин Торн.

— Торн, — повторил он. — Отойдите от экспоната.

Я машинально шагнула в сторону от сердца академии.

— А ваше… Что мне делать…

— Не здесь.

Он развернулся и направился к столу комиссии, откуда снова выбирался экзаменатор, ощупывая опалённую бровь. Тэсса перелезла через шнур, взяла меня за локоть и увела к стене. Там она молча вытерла мне руки своим рукавом. Потом она впишет этот рукав мне в счёт, в этом я даже не сомневалась.

Я прислушалась к себе. Чужое сердце стучало еле слышно, но стучало.

Ректор что-то говорил комиссии. Председатель кивнул. Потом развернул билет, уверена, что мой. Потом снова кивнул.

Ладно, я уже поняла, что меня выгонят. Но неужели ещё и накажут? Что там может быть? Изгнание на границу королевства, заточение в подземелье. Да бесконечно можно перечислять.

Председатель поднялся, похлопал по столу и явно собирался что-то сказать. Но меня по спине пробежал холодок.

— Студентка Ивлин Торн зачислена, — неожиданно объявил он.

Сначала я решила, что ослышалась. Но шло время и больше ничего не происходило.

Вдоль стен зашептались.

— Ивлин Торн из Тёрнбрука зачислена на первый курс под особый надзор Попечительского совета. Студенты, можете расходиться, — добавил председатель. — Кассиан, хорошего дня.

Кассиан. Выходит, у ректора было имя. Да и как его могло не быть.

Я выдохнула и разжала кулаки. Скорей бы он ушел, чтобы я могла выдохнуть.

Ректор встал, и зал замолчал. Он приблизился ко мне, и когда все начали расходиться, тихо сказал:

— Вас приняли по недоразумению, Торн. — Это исправят в ближайшее время. Как только станет возможно.

Щёки у меня вспыхнули, пальцы похолодели, и ответ вылетел раньше, чем я успела подумать.

— То за руки хватаете, господин ректор, то выгоняете. Определитесь.

Прозвучало так себе. А те, кто еще не успели покинуть аудиторию, грохнули хохотом. Кто-то свистнул в два пальца. Тэсса закрыла лицо ладонями.

Ректор задержал на мне взгляд, и у него на скуле дёрнулась мышца. Потом он повернулся к женщине в сером и протянул руку.

Она подала ему перо и придержала лист, чтобы ему было удобно подписать. Волосы у неё были гладко зачёсаны, воротник застёгнут до самого горла. Пока он расписывался, она посмотрела на меня и что-то подчеркнула с нажимом.

— Леди Ровена Эшкрофт, — шепнула Тэсса мне в ухо. — Помощница ректора Мора. Здороваться с ней надо первой и с поклоном.

Из зала я вышла с прямой спиной. «По недоразумению». У отца в мастерской на это было слово короче. Так он называл деталь, которая не встаёт в паз, как её ни подгоняй. Бракованная.

По коридору шла, не глядя по сторонам, хотя чужие взгляды чувствовала спиной. На лестнице навстречу поднимались двое старшекурсников, и я прошла мимо с высоко поднятой головой.

На следующем пролёте никого не было. Там я села на ступеньку, уткнулась лицом в колени и заплакала.

Отец говорил, что слезами делу не поможешь. Хочется плакать — поплачь, умойся и возвращайся к работе. Обычно мне хватало нескольких минут. В этот раз понадобилось больше.

***

Нам с Тэссой дали одну комнату на двоих. Алфавит и здесь всё решил за нас.

Когда я вошла, Тэсса ползала по полу с куском мела. Белая черта уже пересекла комнату и забиралась на дверцы шкафа.

— Левая половина твоя, — сказала она, не вставая с колен. — Верхняя полка в шкафу тоже, но я готова её выкупить. Три медяка в месяц.

Потом она подняла глаза, увидела моё лицо и протянула платок.

— Бесплатно. Первый и последний раз.

Я высморкалась в бесплатный платок и села на свою кровать. Чемодан стоял у ног. Я положила ладонь на крышку, туда, где облезлой краской было выведено имя отца.

К ужину Тэсса знала про меня всё.

— Тёрнбрук, — доложила она, не отрываясь от зеркала. — Отец артефактор, летом у него отозвали лицензию, долг сорок крон. А ещё ты нахамила Мору при всём наборе, чинишь на слух и плачешь на лестнице.

— Откуда ты знаешь про долг?

— Из листа со сведениями о семье. Я стояла сразу за тобой, а ты медленно подписываешь.

— А про лестницу?

— Нос у тебя красный. А по дороге от зала до нас есть лестница, на которой плачут все.

Она раскрыла толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Наверху страницы было выведено: «Кого отчислят первым». Ниже тянулся столбик фамилий со ставками. Свою я нашла почти в самом верху.

— Почему так высоко?

— Ты нахамила ректору, зато починила Сердце. Одно гасит другое, иначе ты была бы первой. — Она провела пальцем по столбику. — Пока первым идёт Додд. Он проспал испытание. Вместе с пожаром.

— И кто на это ставит?

— Все. — Тэсса захлопнула тетрадь. — Ты тоже можешь. На себя ставить разрешаю, это даже трогательно.

Перед ужином весь первый курс собрали в коридоре нашего крыла. Голос раздался прямо из стены над лестницей, сухой, с паузами ровно там, где нужно.

— Бартоломью, дух-регистратор Высшей школы прикладной магии Аркенхольм. Фиксирую нарушения устава. Внимание всем. Статья двенадцатая.

Персиваль, который записывал всё, что слышал, раскрыл блокнот. Стена подождала, пока он приготовится.

— Непрофессиональная связь преподавателя со студентом влечёт отчисление студента и Отсечение преподавателя.

Первый курс зашептался.

— Отсечение — это когда выжигают дар, — объяснила мне Тэсса. — Весь, до донышка.

Я вспомнила человека, который держал мои руки в огне, а потом проголосовал против меня, и решила, что статья двенадцатая написана для кого-то другого.

— Примечание к статье двенадцатой, — продолжала стена. — Настоящая статья…

Внизу ударил колокол к ужину. Первый курс сорвался с места и бросился к лестнице. Персиваль бежал последним и дописывал на бегу. Тэсса потянула меня за рукав.

— Двести лет, — сказала стена нам вслед. — Двести лет одно и то же.

После ужина у доски объявлений толпился народ. Тэсса протолкалась вперёд, прочитала и обернулась ко мне с таким лицом, что я полезла следом.

«Решение Попечительского совета. За ущерб, причинённый экспонату "Сердце Аркенхольма", студентке И. Торн назначается отработка при реставрации экспоната в ректорской башне. Начало сегодня после отбоя. Надзор: ректор лично. Председатель совета Г. Валлак».

— За ущерб? — возмутилась я. — Я его починила!

— Вы его трогали, — сообщил Персиваль у меня из-за плеча. — Экспонаты трогать запрещено. Так написано на табличке.

— Там всё горело!

— Табличка тоже горела. Но она там была.

Тэсса уже вписывала в тетрадь новую строку. Я прочитала через её плечо: «Вернётся ли Торн из башни до рассвета». На «нет» ставили охотнее.

Ректорская башня стояла в дальнем конце двора. Лестница в ней вилась так долго, что на середине у меня заныли колени. Первую половину подъёма я твердила про себя «по недоразумению», чтобы прийти к нему злой. На вторую половину мне не хватило дыхания. На верхней площадке из открытой двери падал жёлтый свет.

Мастерская занимала целый ярус под крышей: верстаки, тиски, полки с банками, круглые окна. Посередине стояло Сердце под чехлом, его успели перенести сюда из зала. Ректор работал у дальнего верстака при лампе. Он был в одной рубашке, с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей.

Он поднял голову. Потом застегнул пуговицу.

— Вы опоздали.

— У вас слишком много ступеней.

— Ровно столько, чтобы желающие успели передумать. Вы не передумали. — Он кивнул в другой конец мастерской. — Стол у окна. Каталог повреждений. Почерк разборчивый.

Стол у окна стоял дальше всего от его верстака. Дальше можно было сесть только на карниз.

Я раскрыла черновик каталога, обмакнула перо и начала переписывать. Первой строкой шло «Кольцо третье, смещение оси», за ней «Ядро, трещина по экватору», а страницей позже я наткнулась на запись «Следы пальцев студентки на всех кольцах» и переписала её самым разборчивым почерком, на какой была способна.

Какое-то время мы работали молча. Ректор сидел ко мне спиной, и, когда он тянулся за инструментом, под рубашкой двигались лопатки. Пальцы у него были в масле, и волосы со лба он откидывал запястьем. Я смотрела на это запястье и забывала, что пришла злой. Потом вспоминала, как днём он дышал мне в затылок, и краснела.

Лампа у него на верстаке вспыхнула белым во всю силу.

Он замер. Посмотрел на лампу, потом на меня.

Я уткнулась в каталог и заново переписала строчку про ядро. Лампа понемногу угасла до обычного жёлтого. Ректор отвернулся к верстаку и застыл, держа руки над деталью.

Потом он выдохнул. Выдох сбился на середине, я услышала это через всю мастерскую, и у меня тут же потеплели ладони. Ровно там, где днём лежали его руки.

Я прижала ладони к стеклу, и стекло запотело.

Ректор встал и пошёл к окну на своей стороне. Свет в мастерской задрожал, и я уже не понимала, кто из нас дрожит сильнее.

— Если кто-нибудь во дворе увидит, что в ректорской башне среди ночи мигает свет, — сказал он стеклу, — объясняться перед советом буду я.

Он закрыл ставни, одно окно за другим. У моего окна остановился поодаль и посмотрел на ставень.

— Закройте своё.

Я закрыла. Он запер дверь и опустил ключ в карман.

Теперь в запертой мастерской горела только лампа, под чехлом молчало Сердце, и, кроме нас, никого не было. Я слышала, как он дышит.

Я взяла исписанный лист и пошла к нему через мастерскую. Положить работу на верстак было делом законным: я здесь как-никак числилась переписчицей. С каждым моим шагом лампа разгоралась ярче. Я остановилась у края верстака. Между нами остались лампа и расстояние, которое он, наверное, считал приличным.

— Не подходите ко мне ближе чем на шаг, Торн.

— Почему?

Он повернулся. Свет падал на него снизу, и глаза у него потемнели.

— Потому что я слышу, как у вас бьётся сердце, — сказал он. — И оно бьётся слишком быстро.

Глава 3

— Я поднималась по вашей лестнице, — сказала я. — После неё сердцу положено биться быстро.

— Вы поднялись давно, Торн. С тех пор вы успели остыть над каталогом.

Он положил ладонь на верстак рядом с лампой, и пламя в ней выровнялось.

— Сядьте. До рассвета мы остаёмся здесь.

— Почему до рассвета?

— Раньше привязь не уляжется. — Он кивнул на лампу. — Выйдете сейчас, и фонари во дворе будут гаснуть у вас за спиной до самого общежития. Ночной обход это заметит, и утром совет спросит меня, что случилось с фонарями. — Он взглянул на карманные часы. — К тому же мне нужно многое вам объяснить, а это займёт время.

Я вспомнила тетрадь Тэссы: те, кто ставил на «нет», могли спать спокойно. Потом вспомнила голос из стены над лестницей и статью двенадцатую, и мне стало не до ставок.

— А регистратор? Он обещал фиксировать все нарушения.

— Всё, что сказано и сделано при нём. В ректорскую мастерскую он не входит, так решили основатели. Его журнал начинается за этой дверью.

Я вернулась к своему столу у окна и огляделась. Сидеть в мастерской полагалось на табуретах или на ящиках, а самым невезучим доставался бочонок с песком.

— Почему в ректорской башне все стулья без спинок?

— Чтобы на них работали. Стул со спинкой здесь один. Мой.

Он выкатил свой стул из-за верстака и толкнул его ногой в мою сторону. Стул прокатился через всю мастерскую и ткнулся мне в колени. Я села. Сиденье ещё не остыло после него. Я откинулась на спинку и тут же выпрямилась.

Ректор ушёл к Сердцу и встал за ним, так что между нами оказался весь чехол.

— Привязь, — начал он. — Заякоривание резерва мага в другом человеке. Запрещена королевским законом в тысяча сто четвёртом году, статья сорок первая уложения о практике. Магу назначается Отсечение. Носителя отчисляют и лишают права на лицензию.

— На лицензию, — повторила я.

Ради лицензии я сюда и приехала, и он это знал: на верстаке у него лежала выписка из моего дела вместе со сведениями о семье.

— Для привязи всё должно сойтись разом. — Он загибал пальцы, и ожоги на них блестели в свете лампы. — Дикий дар носителя, якорный артефакт с резервом мага внутри и согласие носителя.

— Дикий дар — это я?

— Вы держите голыми руками контур, формулу которого записываете словами «не знаю». Это и есть дикий дар.

— А артефакт — Сердце.

— Мой резерв вплетён в его контур. Я его хранитель. — Он произнёс это ровнее, чем всё остальное. — Сердце числится обезвреженным. Акт подписывал я.

— Сегодня по нему этого не скажешь.

— Не скажешь, — согласился он. — Остаётся согласие. Его дают словом, подписью или кровью. Вы давали кому-нибудь кровь?

— Только комарам. По дороге сюда.

— Обещали что-нибудь вслух?

— Отцу. Что поступлю.

— Подписывали?

— Регистрационные листы, целую стопку. Как все.

— Регистрационные формы утверждает совет, их подписывает весь набор. — Он потёр переносицу. — Значит, согласие пришло откуда-то ещё.

Пламя в лампе сникло до красной нити и медленно разгорелось снова. Ректор смотрел на лампу дольше, чем за весь вечер смотрел на меня.

— Здесь есть вода? — спросила я.

Он моргнул.

— Кувшин на полке у двери. Бак под ним — электролит.

— А это можно отменить до завтрака?

— Завтрак в семь. Привязь продержится дольше.

— Насколько дольше?

— Прецеденты засекречены. Самая короткая из известных мне продержалась два года.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Статьями.

— Статьи экономят время.

— А если я чихну, вы тоже чихнёте?

— Выясним опытным путём. В другой раз.

Он отвечал на каждый мой вопрос всерьёз, полным предложением, а если у статьи был номер, называл и номер. К полуночи я знала, что электролит пить смертельно, что Отсечение никогда не проводят в одиночку и что кружка в ректорской башне единственная. Он отдал её мне.

Вода в кувшине была ледяная. Я пила кружку за кружкой, пока у меня не застыли пальцы, а потом принялась растирать ладони.

Ректор у дальнего окна вздрогнул и посмотрел на свои руки.

bannerbanner