Читать книгу Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться (Елена Эйхен) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
Оценить:

3

Полная версия:

Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться

— Ещё раз, — сказал он.

— Что?

— Потрите руки.

Я потёрла. Он стоял на другом конце мастерской, держал ладони перед собой и разглядывал их.

— Тепло, — сообщил он. — Ладони, тыльная сторона, между пальцами. — Он взял с верстака журнал и записал. — В литературе описаны только эмоции.

— А в обратную сторону?

Он подумал. Потом провёл ладонью по волосам, от лба к затылку.

Я почувствовала его пальцы у себя в волосах. Они прошли ото лба назад, раздвинули пряди, задели шпильку и скользнули на шею, под самый воротник. Я дёрнулась и схватилась за затылок, но нащупала только свои волосы и шпильку. Другой рукой я ухватилась за край сиденья и выпрямилась так, что хрустнула спина.

— Это были вы, — сказала я. Голос у меня сел.

— Это был опыт. — Он снова склонился над журналом, и перо заскрипело громче, чем требовалось.

Я попыталась сообразить, что ещё может передаваться, и прикусила нижнюю губу.

Ректор поднял руку и коснулся большим пальцем своей нижней губы. Посмотрел на палец, потом на меня.

— Прекратите.

— Что?

— Кусать губу, Торн.

Он отвернулся и простоял ко мне спиной всё время, пока я перебирала гвозди в ящике на подоконнике. Я раскладывала их по длине, по отцовской науке, и к концу пальцы снова меня слушались.

Когда внизу во дворе протопал ночной обход, у меня затекла шея. Я принялась разминать её ладонью, от уха к плечу, и ректор у окна застыл. Его рука потянулась к шее и замерла на полпути.

— Торн.

— Что?

— У вас затекла шея.

Я убрала ладонь. Он опустил свою.

— И ещё, — сказал он. Пальцы у него на миг коснулись щеки, хотя щека была сухая. — Вы плакали на лестнице. Недолго.

Выходит, до свистка я и правда уложилась. Отец бы меня похвалил. Я уставилась в пол и прикинула, нельзя ли провалиться сквозь него хотя бы на этаж.

— Откуда вы знаете?

— Комиссия голосовала по Додду, и у меня намокли щёки. На губах была соль. — Он помолчал. — Мне пришлось выйти из зала. Леди Эшкрофт догнала меня в коридоре и подала платок.

— А лестница? Откуда вы знаете, что я плакала на лестнице?

— На первом пролёте вы ещё держались. Это я тоже чувствовал.

После этого привязь разболталась. Меня бросало то в жар, то в холод, лампа мигала, а у ректора на виске выступила испарина.

— Её нужно выровнять, — сказал он. — По пульсу носителя.

— Как?

— Дайте запястье.

— Вы сами сказали: ближе, чем на шаг…

— Шаг — правило для вас. У процедуры свои правила.

Он пересёк мастерскую и опустился передо мной на колено, чтобы наши лица оказались вровень. Я ещё ни разу не видела его лицо так близко. Ресницы у него оказались темнее волос, а на виске остался след сажи, который он пропустил, когда умывался. Верхняя пуговица опять была расстёгнута.

Он протянул мне раскрытую ладонь и ждал. Я помедлила и положила в неё запястье. Его пальцы легли туда, где бился пульс, а большой остался снаружи, на косточке. Пальцы были тёплые, с загрубевшими от ожогов подушечками.

— Смотрите на руку, — сказал он. — И слушайте.

Он заговорил медленно, по слову на каждый удар, и я не сразу поняла, что он читает мне наизусть статью о выравнивании, вместе с примечаниями. Голос у него был низкий, и на каждом слове его дыхание касалось моей ладони. Я смотрела на его пальцы у себя на запястье. Потом на его рот, который выговаривал «ритм задаёт маг». Потом снова на пальцы.

— …носитель следует за магом, — говорил он, — не забегая вперёд…

К середине статьи я почувствовала второй пульс. Он бился у меня под кожей рядом с моим, только ровнее, и это был его пульс. Удар за ударом он подтягивался к моему, пока они не сошлись.

Ректор поднял глаза. Мы посмотрели друг на друга, и оба пульса разом сбились и зачастили.

— …ни одна из сторон не ускоряет ход, — произнёс ректор и не сбился ни на слово.

Я уставилась на полку с банками, а ректор — на моё запястье. Так, не глядя друг на друга, мы и добрались до конца статьи и оба сделали вид, что так и было задумано.

— Выровнено, — сказал он и отпустил мою руку.

Он вернулся к окну и по дороге растирал запястье, то самое место, где его пальцы лежали на моём.

Под утро он сел за верстак и долго писал. Потом прочитал написанное вслух, не оборачиваясь.

— Правила. Первое. Не касаться. Под касанием понимается любой контакт кожи с кожей, а также через ткань тоньше плотной шерсти. Исключения: угроза жизни, работа с артефактом, процедура выравнивания по пульсу. Исключения применяются по решению мага, на срок, достаточный для устранения угрозы, и прекращаются… — Он перевернул лист. — …немедленно по её устранении. Второе. Не злиться. Третье. Не лгать.

— Первое правило у вас длиннее всех остальных, вместе взятых.

— Первое правило самое важное.

— А если его нарушат?

— Тогда я узнаю об этом первым.

В щель между ставнями пробился серый свет. Я встала со стула. Сиденье осталось тёплым, теперь уже от меня.

— Почему вы голосовали против?

Перо у него в руке замерло. Он долго смотрел на лист.

— Из всех, кто живёт в этих стенах, моя сила выбрала вас, — сказал он. — Это насмешка. Удача выглядит иначе.

— Насмешка над кем?

— Надо мной.

Я кивнула. Из всей академии ему досталась худшая, и он сообщил мне об этом тем же голосом, каким читал устав над моим запястьем. Прядь опять выбилась из шпильки, я заправила её за ухо, и он отвернулся раньше, чем я опустила руку.

Я положила каталог на край его верстака корешком к нему. До конца черновика мне было ещё далеко.

Ректор отпер дверь, и ключ туго провернулся в замке.

— Вы первая. Я через четверть часа.

Он придержал дверь и остался в проёме, а проём был узкий, и мне пришлось пройти почти вплотную. Он задержал дыхание, пока я протискивалась мимо, и выдохнул, когда я уже ступила на площадку. Тёплый воздух коснулся моей макушки.

Я спускалась и старалась думать о чём угодно, кроме его голоса, и от этого слышала его только отчётливее. На середине лестницы у меня вдруг похолодел лоб. Я остановилась, вцепившись в перила, и поняла, что наверху он прислонился лбом к двери.

Дальше я снова твердила про себя «по недоразумению», чтобы уйти от него злой. Ступени кончились, а злость так и не вернулась.

У подножия лестницы стена откашлялась.

— Запись, — с удовольствием произнесла она. — Ночное пребывание студентки Торн в ректорской башне. С отбоя до рассвета. Основание не указано.

Глава 4

Утром стена в коридоре нашего крыла откашлялась как раз тогда, когда весь первый курс высыпал из комнат на завтрак.

— Запись от минувшей ночи, — объявил Бартоломью. — Зачитывается для всеобщего сведения.

И зачитал. Ту же запись, что я слышала у подножия башни, только громче, с выражением и с паузой перед «до рассвета». Пауза длилась ровно столько, чтобы весь коридор успел повернуться ко мне.

Кто-то присвистнул. Додд, который возглавлял в тетради Тэссы список на отчисление, хлопнул меня по плечу с искренним облегчением.

Персиваль раскрыл блокнот.

— Это нарушение?

— Это сведения, — ответила стена.

— Тогда я их записываю.

Тэсса уже вывела на чистой странице заголовок «Ночь в башне: что это было» и выписала под ним варианты. На каждый уже ставили.

— Какие варианты? — спросила я.

— Наказание, ошибка духа и любовь. — Она подула на чернила. — На любовь почти никто не ставит.

— А кто всё-таки поставил?

— Я. Для разнообразия. — Тэсса захлопнула тетрадь и понизила голос. — Совет просматривает журнал по пятницам. Сегодня среда.

За завтраком она подсела ко мне с кружкой.

— Бартоломью неподкупен. Пробовали и обмануть: последний умник переписывал устав от руки до самого выпуска. Зато у него есть слабость. — Она протянула ладонь. — Пять медяков. Для тебя четыре.

Я выложила медяки на стол, и Тэсса не глядя смахнула их в карман.

— Он обожает спорить о формулировках, — сказала она. — Найди в записи слово, к которому можно придраться, и он забудет обо всём на свете.

Регистратура занимала подвал главного корпуса. Под сводами до самого потолка поднимались стеллажи с журналами, из углов тянуло сыростью, а посередине на пюпитре лежал раскрытый журнал, и чернила в нём ещё блестели.

Ректор меня опередил. Он застыл у пюпитра над пачкой бумаг, гладко выбритый, с зачёсанными назад волосами, и одна прядь всё равно падала ему на лоб.

— Торн, — сказал он, не поднимая глаз.

На этом приветствие кончилось. Ночью этот человек читал устав над моим запястьем.

— Вы здесь зачем? — спросила я.

— Подаю возражение. Запись касается и меня.

— Внесённая запись дополнениям не подлежит, — сообщил голос над пюпитром. — Хоть с основанием, хоть с целым томом оснований. Журнал есть журнал.

Край верхнего листа смялся у ректора в пальцах.

Он посторонился, освобождая мне место у пюпитра. Чтобы читать журнал, мне пришлось наклониться, и рукав его сюртука задел моё плечо. Сюртук у него был из плотной шерсти, а плотная шерсть, по его же правилам, считалась допустимой преградой. Мы всё равно разом шагнули в стороны.

— Бартоломью, — сказала я стене. — У меня вопрос по формулировке.

Стена оживилась.

— По формулировке?

— В записи сказано «пребывание». Что такое пребывание?

— Нахождение лица в помещении. Статья четвёртая, глоссарий.

— Статья четвёртая, пункт второй, — сказал ректор, не отрываясь от бумаг. — «Пребыванием именуется нахождение лица в помещении стоя либо в движении. Нахождение сидя именуется присутствием».

Где-то за стеллажами капала вода.

— Я сидела, — сказала я. — Почти всю ночь. Переписывала каталог повреждений.

— На чём сидели? — поинтересовалась стена.

— На казённом стуле.

Ректор перевернул страницу. Единственный стул со спинкой в ректорской башне принадлежал ему, но числился за академией, так что третье правило я соблюдала целиком.

— Однако по лестнице вы шли, — заметила стена, уже без прежней уверенности. — Туда и обратно. Я слышала.

— Значит, пребывание было, пока я шла по лестнице. А у вас в записи оно длится с отбоя до рассвета. Такого пребывания в ту ночь не было вовсе.

Ладони у меня потеплели, хотя от каменного пола шёл холод, и тепло это было чужое. Я покосилась на ректора. Лицо у него не дрогнуло, зато лампа над пюпитром разгорелась ярче.

— Ночное присутствие… — медленно начала стена. Перо над журналом поднялось само. — Ночное присутствие студентки Торн в ректорской башне…

Лампа над пюпитром погасла. У меня заледенели пальцы. Ректор положил рядом с журналом лист.

— Основание присутствия: решение Попечительского совета об отработке, пункт второй, надзор ректора лично. Копия прилагается.

Перо зависло над страницей.

— Присутствие с основанием есть исполнение решения совета, — с тоской произнёс Бартоломью. — Исполнение решения совета вносить в журнал нарушений… — Он замолчал. — …незачем.

Дверь регистратуры распахнулась. На пороге сиял Персиваль с толстым томом под мышкой.

— Я могу помочь! В редакции устава тысяча сто девяностого года пребывание определено как любое нахождение. Сидя тоже!

Перо над журналом вздрогнуло.

— Редакция девяностого года, — мечтательно протянула стена. — Какая там была формулировка…

Я вцепилась в край пюпитра. Ректор перевернул страницу.

— Отменена в тысяча двести двенадцатом. Переходные положения, статья первая.

— Отменена, — с тяжёлым вздохом согласилась стена. — Прекрасная была формулировка.

За спиной Персиваля возникла Тэсса, взяла его за воротник и вывела в коридор.

— Я хотел помочь! — донеслось оттуда.

— Я знаю, — ответила Тэсса. — Поэтому мы и уходим.

— Запись признаётся некорректно сформулированной, — страдальчески объявил Бартоломью. — Вычёркиваю.

Через запись в журнале медленно проступила чернильная черта. Она прошла от первого слова до последнего и остановилась.

— Мне больно, — добавила стена. — Но точность превыше всего.

Из регистратуры наверх вела лестница со стёртыми ступенями, которые только что вымыли. Я едва начала подниматься, как у меня поехала нога.

Его пальцы сомкнулись у меня на локте раньше, чем я успела взмахнуть руками. Хватка у него была крепкая, а ладонь обжигала даже сквозь рукав.

— Прикосновение к локтю в целях предотвращения падения квалифицируется как помощь, — сообщила стена у меня за плечом. — Пока оно краткое.

Наверху лестницы показалась леди Эшкрофт с папкой.

— Продолжительное прикосновение квалифицируется иначе, — продолжила стена. — А это прикосновение становится продолжительным…

Ректор отпустил мой локоть, убрал руку за спину и сжал пальцы в кулак. Я всё ещё чувствовала на локте его хватку.

Я стояла на мокрой ступени, обернувшись к нему, и его лицо оказалось так близко, что я видела, как у него на шее бьётся жилка. Я смотрела на неё.

Леди Эшкрофт спустилась и остановилась над нами. Она посмотрела на мой локоть, потом на ректора и снова на локоть, хотя на нём уже ничего не было.

— Господин ректор, совет ждёт вас. — Её взгляд перешёл на меня. — Вы, Торн, подождёте в приёмной.

Стены в приёмной совета были обшиты тёмным деревом. Леди Эшкрофт села за свой стол и взялась за перо, я отошла к окну. Ректор скрылся за двойной дверью.

Голос председателя доносился оттуда глухим гулом, зато ответ ректора я расслышала отчётливо:

— Возражаю.

Мягкий голос что-то спросил. За дверью стали отвечать по очереди, и каждый голос говорил «за». Потом стукнул молоток.

— Большинством голосов. Возражение отклонено.

У меня загорелись ладони. Его злость доходила до меня через дверь и всю приёмную. Я прижала ладони к холодному подоконнику. Леди Эшкрофт подняла голову от бумаг и посмотрела на мои руки.

— Вам дурно, Торн?

— Мне жарко.

Она перевела взгляд на двойную дверь и не сводила с неё глаз, пока за ней снова не стукнул молоток.

Ректор вышел, положил на подоконник рядом с моими ладонями выписку из решения и молча ждал, пока я прочитаю.

«Куратор студентки Торн, состоящей под особым надзором Попечительского совета: ректор лично. Занятия по расписанию куратора».

Значит, «возражаю» за дверью относилось ко мне. Вчера он голосовал против моего зачисления, сегодня возражал против занятий со мной. Теперь мне предстояло проводить вечера с человеком, которому никак не удавалось от меня избавиться.

Он взял у леди Эшкрофт чистый бланк и стал писать прямо на подоконнике.

— Приказ о кураторской связке, — сказал он, не поднимая головы. — Устав разрешает куратору связать практику поднадзорного студента со своим резервом. Связь слабая, на время и только по приказу. Побочные действия описаны в статье тридцать восьмой: общие эмоции, мелкие сбои заклинаний.

Он расписался. Общие эмоции и мелкие сбои — значит, лампа, погасшая утром над пюпитром, с этой минуты называлась статьёй тридцать восьмой.

— А моя подпись?

— Это приказ куратора. Ваша подпись здесь лишняя.

Наконец-то нашлась бумага, которую мне незачем подписывать.

Леди Эшкрофт приняла приказ, поставила на нём входящий номер и аккуратно подшила в папку.

К обеду на любовь у Тэссы ставила уже не она одна.

— Стена на всю лестницу объявила, что ректор держал тебя за локоть, и принялась объяснять, когда такое прикосновение перестаёт быть обычной помощью, — рассказала Тэсса.

Вечером я наткнулась на него в пустом коридоре у библиотеки. Он шёл мне навстречу со стопкой книг, увидел меня и замедлил шаг. Он успел снять сюртук и снова закатать рукава рубашки. Я остановилась на расстоянии шага.

— Вы вошли в горящий зал, — сказала я. — Вы возражаете председателю совета. А от одной строчки в журнале у вас гаснет лампа. Почему?

Он молчал. Я подождала, сколько хватило терпения, развернулась и пошла к лестнице.

Он поймал меня за руку.

Книги посыпались на пол. Его ладонь накрыла мою целиком, пальцы легли мне на костяшки. Тепло поднялось по моей руке к плечу, потом к ключице, и я забыла, куда шла.

Я обернулась. Он стоял близко, ближе шага, и смотрел на меня сверху вниз.

— Такую привязь я видел однажды, — сказал он. — Девушка умерла на четвёртом курсе.

Ладонь у него оставалась горячей. А под рёбрами у меня похолодело, и этот холод шёл от него.

Только теперь он опустил взгляд на наши руки. Его пальцы всё ещё держали мои и не разжимались.

Глава 5

— Как её звали? — спросила я.

В стене над нами кто-то откашлялся. Ректор отпустил мою руку. Тепло уходило из неё медленно: сначала из пальцев, потом из ладони, и дольше всего держалось в запястье.

— Здесь что-то упало? — подозрительно осведомилась стена. — Я был в южном крыле.

— Книги, — ответил ректор.

Он нагнулся и собрал их по одной, а выпрямившись, вынул из кармана сложенный лист.

— Расписание кураторских занятий. По понедельникам, средам и пятницам, два часа после отбоя. Мастерская в башне.

Он вложил лист мне в пальцы и ушёл, так и не ответив.

Всю следующую неделю я задавала ему тот же вопрос, где бы ни поймала, а он отвечал мне поправками к расписанию. В среду я спросила его у доски объявлений, и он сообщил, что в пятницу занятие начнётся на четверть часа позже. В пятницу я догнала его в коридоре, и он, не сбавляя хода, ответил, что понедельник остаётся без изменений.

Я спросила и Тэссу и положила перед ней медяк. Тэсса, которая торговала всем, от мест в очереди до чужих секретов, пододвинула медяк обратно ко мне.

— Студентов того времени здесь не осталось, — сказала она. — А преподаватели на этот вопрос сразу вспоминают про срочные дела. Все до одного.

Первое занятие, в понедельник, началось с колоколом к отбою. Ректор встретил меня в рубашке и расстёгнутом жилете. Он вернул мой стол на прежнее место, к окну в дальнем конце мастерской, а себе оставил верстак у двери, так что между нами оказались Сердце под чехлом и вся мастерская.

Я разозлилась почти сразу.

На моём столе ждал простейший учебный контур. Ректор хотел, чтобы я вывела для него формулу. Я хотела сначала послушать контур.

— Сначала формула, Торн.

— Сначала я его послушаю.

— Формула.

— Она у меня в пальцах.

— Тогда перенесите её из пальцев на бумагу.

Я наклонилась и прижалась к контуру ухом. Кольца гудели ровно, на одной ноте. Ректор молчал слишком долго. Я подняла голову и поймала его взгляд у себя на шее, там, где из-под шпильки выбились волосы. Он уткнулся в журнал, а кожа там у меня потеплела.

— Торн. Бумага.

Я стиснула зубы, и пламя горелки на его верстаке ударило вверх, до самой балки. Ректор прикрутил вентиль и сделал пометку в журнале.

— Второе правило, — сказал он.

Я переписывала формулу снова и снова. Когда я в очередной раз ошиблась, он потёр переносицу, и у меня онемели пальцы, от самых кончиков до середины. Перо выпало и покатилось по столу.

— Это вы, — сказала я.

— Это я, — согласился он.

Он посмотрел на мои руки, потом на свои и, не вставая из-за верстака, принялся растирать собственные пальцы, по одному, от основания к кончику, с нажимом, никуда не торопясь.

Пальцы начало покалывать, потом они постепенно согрелись. Ректор находился на другом конце мастерской и растирал собственные руки, но каждое движение его большого пальца я ощущала на своей коже.

Он склонил голову, и я заметила, что волосы у него на затылке слегка вьются. Когда он добрался до безымянного пальца, я невольно задержала дыхание. И только когда перешёл к мизинцу, наконец выдохнула.

— Первое правило, — сказал он. — Нарушено.

— Вы ко мне даже не подошли.

— Нарушено, — повторил он, не поднимая головы.

Потом он долго объяснял мне устойчивость замкнутого контура, мелом на доске, и где-то на середине я перестала понимать.

— Поняли? — спросил он.

— Поняла.

Ректор поморщился и тронул языком нёбо.

— Горько, — сообщил он. — Когда вы врёте, вам стыдно, Торн. А стыд у вас горький.

Он вписал в журнал третье правило. Когда я уходила, журнал лежал раскрытым на краю его верстака, у самой двери, и я прочитала вверх ногами: «Занятие первое. Нарушены правила: первое, второе, третье».

По пятницам в общежитии давали горячую воду. Персиваль опять построил очередь в ванную по алфавиту, а до буквы «Т» горячей воды не хватало никогда. Тэсса ещё утром выкупила место у первокурсницы на «А» и перепродала его мне за два медяка.

Ванна была чугунная, на львиных лапах. Я опустилась в воду по подбородок. Жар поднялся от ступней к коленям, к животу, к груди, спина у меня наконец разогнулась, и впервые за неделю в голове осталась одна вода. Пар оседал каплями на стенах и стекал вниз.

Я почти задремала, когда дверь распахнулась и в пар шагнула Тэсса.

— Ты слышала? Мор посреди заседания совета расстегнул воротник. И велел открыть окна. В октябре! Председатель спросил его, здоров ли он. Леди Эшкрофт открывала окна собственноручно, а он сидел и обмахивался протоколом.

Он чувствовал эту воду. Всю, от ступней до подбородка.

Я сползла в ванну по самый нос.

— Ты чего такая красная? — прищурилась Тэсса.

— Вода горячая.

Потом меня пробрал холод. Он прошёл по плечам, по спине, по животу, хотя вода вокруг не остыла и пар по-прежнему клубился под потолком. Зубы у меня застучали о край ванны.

Я представила себе ректора под струёй ледяной воды и тут же запретила себе это представлять. Холод отступил было и тут же вернулся ещё сильнее. Судя по всему, ректор открыл кран до упора.

— У тебя губы синие, — сказала Тэсса.

— Сквозняк.

Она посмотрела на закрытое окно, потом на меня и молча сделала пометку в тетради.

На занятие ректор пришёл с влажными волосами, и на воротнике у него темнело мокрое пятно. Он сел за верстак, раскрыл журнал и, не отрывая от него глаз, произнёс:

— Четвёртое правило. Горячие ванны — строго после полуночи.

Кончики ушей у него порозовели.

— А после полуночи что, проходит?

— После полуночи я сплю, Торн. — Он перевернул страницу. — Как правило.

— А если мне пропишут ванны? По здоровью?

— Тогда вы принесёте мне рецепт.

На следующей неделе боевой факультет тренировался во дворе. Мы с Тэссой сидели на ступенях с конспектами, и конспекты лежали у нас на коленях закрытыми.

— Джулиан Фэрроу, — сообщила Тэсса. — Второй курс, боевой. На него ставит весь поток. Я ставлю против.

Джулиан Фэрроу крутил шест посреди двора. Он скинул камзол, ворот рубашки у него был распахнут, светлые волосы падали на глаза, и улыбался он сразу всем, кто на него смотрел. Я смотрела. Он поймал мой взгляд и подмигнул, и я улыбнулась в ответ.

На балконе ректорской башни, через весь двор от нас, вспыхнул огонёк, и над перилами поднялся дымок.

Тэсса приставила ладонь козырьком ко лбу.

— У Мора перо горит, — с интересом сказала она.

На вечернем занятии у ректора было новое перо. В мастерской стояла духота, хотя окна были открыты. Ректор объяснял мне задачу от дальней стены, и голос у него звучал ровнее обычного.

— Посторонние реакции носителя создают помехи в связке, — сказал он под конец. — Исключите их.

— Какие реакции?

— Посторонние.

— Например?

— Например, во дворе. Около четырёх часов пополудни.

Как раз тогда я смотрела, как тренируется боевой факультет. Я думала об этом, пока он ждал ответа, и решила, что боевая магия, видимо, мешает связке. Надо будет спросить у Тэссы.

От духоты я расстегнула верхнюю пуговицу воротника. Взгляд ректора задержался на ямочке между моими ключицами, и он переломил перо пополам.

— Застегните, Торн.

— Мне жарко.

— Мне тоже.

Я застегнула воротник. Он бросил обломки пера в ящик, к сгоревшему перу.

Тэсса выслушала меня и открыла в тетради новую страницу. «Мор ревнует». Охотников поставить на «да» пока не нашлось.

— К кому? — спросила я.

Она посмотрела на меня с жалостью и выложила на страницу три медяка.

— Это ты на что?

— На то, что ты поймёшь последней. Тут я поставлю одна.

Леди Эшкрофт догнала меня на лестнице главного корпуса. Она поднималась на ступень выше и говорила, глядя перед собой:

— Он уже терял студентку. Постарайтесь остаться в живых.

И ушла наверх раньше, чем я успела спросить, угроза это или совет.

Промежуточный зачёт по травологии назначили на четверг. Травология была единственным предметом в Аркенхольме, где всё решала память, а руки только держали горшок.

Зачёт принимали в оранжерее. Там стояла влажная жара, по стёклам сбегали капли, а сквозь стеклянные стены был виден весь двор с амфитеатром посередине. По четвергам ректор читал там открытую лекцию для всех, у кого выдался свободный час, и в тот четверг на скамьях не осталось свободных мест.

bannerbanner