
Полная версия:
Как отвязаться от ректора и (не) влюбиться
— Ещё раз, — сказал он.
— Что?
— Потрите руки.
Я потёрла. Он стоял на другом конце мастерской, держал ладони перед собой и разглядывал их.
— Тепло, — сообщил он. — Ладони, тыльная сторона, между пальцами. — Он взял с верстака журнал и записал. — В литературе описаны только эмоции.
— А в обратную сторону?
Он подумал. Потом провёл ладонью по волосам, от лба к затылку.
Я почувствовала его пальцы у себя в волосах. Они прошли ото лба назад, раздвинули пряди, задели шпильку и скользнули на шею, под самый воротник. Я дёрнулась и схватилась за затылок, но нащупала только свои волосы и шпильку. Другой рукой я ухватилась за край сиденья и выпрямилась так, что хрустнула спина.
— Это были вы, — сказала я. Голос у меня сел.
— Это был опыт. — Он снова склонился над журналом, и перо заскрипело громче, чем требовалось.
Я попыталась сообразить, что ещё может передаваться, и прикусила нижнюю губу.
Ректор поднял руку и коснулся большим пальцем своей нижней губы. Посмотрел на палец, потом на меня.
— Прекратите.
— Что?
— Кусать губу, Торн.
Он отвернулся и простоял ко мне спиной всё время, пока я перебирала гвозди в ящике на подоконнике. Я раскладывала их по длине, по отцовской науке, и к концу пальцы снова меня слушались.
Когда внизу во дворе протопал ночной обход, у меня затекла шея. Я принялась разминать её ладонью, от уха к плечу, и ректор у окна застыл. Его рука потянулась к шее и замерла на полпути.
— Торн.
— Что?
— У вас затекла шея.
Я убрала ладонь. Он опустил свою.
— И ещё, — сказал он. Пальцы у него на миг коснулись щеки, хотя щека была сухая. — Вы плакали на лестнице. Недолго.
Выходит, до свистка я и правда уложилась. Отец бы меня похвалил. Я уставилась в пол и прикинула, нельзя ли провалиться сквозь него хотя бы на этаж.
— Откуда вы знаете?
— Комиссия голосовала по Додду, и у меня намокли щёки. На губах была соль. — Он помолчал. — Мне пришлось выйти из зала. Леди Эшкрофт догнала меня в коридоре и подала платок.
— А лестница? Откуда вы знаете, что я плакала на лестнице?
— На первом пролёте вы ещё держались. Это я тоже чувствовал.
После этого привязь разболталась. Меня бросало то в жар, то в холод, лампа мигала, а у ректора на виске выступила испарина.
— Её нужно выровнять, — сказал он. — По пульсу носителя.
— Как?
— Дайте запястье.
— Вы сами сказали: ближе, чем на шаг…
— Шаг — правило для вас. У процедуры свои правила.
Он пересёк мастерскую и опустился передо мной на колено, чтобы наши лица оказались вровень. Я ещё ни разу не видела его лицо так близко. Ресницы у него оказались темнее волос, а на виске остался след сажи, который он пропустил, когда умывался. Верхняя пуговица опять была расстёгнута.
Он протянул мне раскрытую ладонь и ждал. Я помедлила и положила в неё запястье. Его пальцы легли туда, где бился пульс, а большой остался снаружи, на косточке. Пальцы были тёплые, с загрубевшими от ожогов подушечками.
— Смотрите на руку, — сказал он. — И слушайте.
Он заговорил медленно, по слову на каждый удар, и я не сразу поняла, что он читает мне наизусть статью о выравнивании, вместе с примечаниями. Голос у него был низкий, и на каждом слове его дыхание касалось моей ладони. Я смотрела на его пальцы у себя на запястье. Потом на его рот, который выговаривал «ритм задаёт маг». Потом снова на пальцы.
— …носитель следует за магом, — говорил он, — не забегая вперёд…
К середине статьи я почувствовала второй пульс. Он бился у меня под кожей рядом с моим, только ровнее, и это был его пульс. Удар за ударом он подтягивался к моему, пока они не сошлись.
Ректор поднял глаза. Мы посмотрели друг на друга, и оба пульса разом сбились и зачастили.
— …ни одна из сторон не ускоряет ход, — произнёс ректор и не сбился ни на слово.
Я уставилась на полку с банками, а ректор — на моё запястье. Так, не глядя друг на друга, мы и добрались до конца статьи и оба сделали вид, что так и было задумано.
— Выровнено, — сказал он и отпустил мою руку.
Он вернулся к окну и по дороге растирал запястье, то самое место, где его пальцы лежали на моём.
Под утро он сел за верстак и долго писал. Потом прочитал написанное вслух, не оборачиваясь.
— Правила. Первое. Не касаться. Под касанием понимается любой контакт кожи с кожей, а также через ткань тоньше плотной шерсти. Исключения: угроза жизни, работа с артефактом, процедура выравнивания по пульсу. Исключения применяются по решению мага, на срок, достаточный для устранения угрозы, и прекращаются… — Он перевернул лист. — …немедленно по её устранении. Второе. Не злиться. Третье. Не лгать.
— Первое правило у вас длиннее всех остальных, вместе взятых.
— Первое правило самое важное.
— А если его нарушат?
— Тогда я узнаю об этом первым.
В щель между ставнями пробился серый свет. Я встала со стула. Сиденье осталось тёплым, теперь уже от меня.
— Почему вы голосовали против?
Перо у него в руке замерло. Он долго смотрел на лист.
— Из всех, кто живёт в этих стенах, моя сила выбрала вас, — сказал он. — Это насмешка. Удача выглядит иначе.
— Насмешка над кем?
— Надо мной.
Я кивнула. Из всей академии ему досталась худшая, и он сообщил мне об этом тем же голосом, каким читал устав над моим запястьем. Прядь опять выбилась из шпильки, я заправила её за ухо, и он отвернулся раньше, чем я опустила руку.
Я положила каталог на край его верстака корешком к нему. До конца черновика мне было ещё далеко.
Ректор отпер дверь, и ключ туго провернулся в замке.
— Вы первая. Я через четверть часа.
Он придержал дверь и остался в проёме, а проём был узкий, и мне пришлось пройти почти вплотную. Он задержал дыхание, пока я протискивалась мимо, и выдохнул, когда я уже ступила на площадку. Тёплый воздух коснулся моей макушки.
Я спускалась и старалась думать о чём угодно, кроме его голоса, и от этого слышала его только отчётливее. На середине лестницы у меня вдруг похолодел лоб. Я остановилась, вцепившись в перила, и поняла, что наверху он прислонился лбом к двери.
Дальше я снова твердила про себя «по недоразумению», чтобы уйти от него злой. Ступени кончились, а злость так и не вернулась.
У подножия лестницы стена откашлялась.
— Запись, — с удовольствием произнесла она. — Ночное пребывание студентки Торн в ректорской башне. С отбоя до рассвета. Основание не указано.
Глава 4
Утром стена в коридоре нашего крыла откашлялась как раз тогда, когда весь первый курс высыпал из комнат на завтрак.
— Запись от минувшей ночи, — объявил Бартоломью. — Зачитывается для всеобщего сведения.
И зачитал. Ту же запись, что я слышала у подножия башни, только громче, с выражением и с паузой перед «до рассвета». Пауза длилась ровно столько, чтобы весь коридор успел повернуться ко мне.
Кто-то присвистнул. Додд, который возглавлял в тетради Тэссы список на отчисление, хлопнул меня по плечу с искренним облегчением.
Персиваль раскрыл блокнот.
— Это нарушение?
— Это сведения, — ответила стена.
— Тогда я их записываю.
Тэсса уже вывела на чистой странице заголовок «Ночь в башне: что это было» и выписала под ним варианты. На каждый уже ставили.
— Какие варианты? — спросила я.
— Наказание, ошибка духа и любовь. — Она подула на чернила. — На любовь почти никто не ставит.
— А кто всё-таки поставил?
— Я. Для разнообразия. — Тэсса захлопнула тетрадь и понизила голос. — Совет просматривает журнал по пятницам. Сегодня среда.
За завтраком она подсела ко мне с кружкой.
— Бартоломью неподкупен. Пробовали и обмануть: последний умник переписывал устав от руки до самого выпуска. Зато у него есть слабость. — Она протянула ладонь. — Пять медяков. Для тебя четыре.
Я выложила медяки на стол, и Тэсса не глядя смахнула их в карман.
— Он обожает спорить о формулировках, — сказала она. — Найди в записи слово, к которому можно придраться, и он забудет обо всём на свете.
Регистратура занимала подвал главного корпуса. Под сводами до самого потолка поднимались стеллажи с журналами, из углов тянуло сыростью, а посередине на пюпитре лежал раскрытый журнал, и чернила в нём ещё блестели.
Ректор меня опередил. Он застыл у пюпитра над пачкой бумаг, гладко выбритый, с зачёсанными назад волосами, и одна прядь всё равно падала ему на лоб.
— Торн, — сказал он, не поднимая глаз.
На этом приветствие кончилось. Ночью этот человек читал устав над моим запястьем.
— Вы здесь зачем? — спросила я.
— Подаю возражение. Запись касается и меня.
— Внесённая запись дополнениям не подлежит, — сообщил голос над пюпитром. — Хоть с основанием, хоть с целым томом оснований. Журнал есть журнал.
Край верхнего листа смялся у ректора в пальцах.
Он посторонился, освобождая мне место у пюпитра. Чтобы читать журнал, мне пришлось наклониться, и рукав его сюртука задел моё плечо. Сюртук у него был из плотной шерсти, а плотная шерсть, по его же правилам, считалась допустимой преградой. Мы всё равно разом шагнули в стороны.
— Бартоломью, — сказала я стене. — У меня вопрос по формулировке.
Стена оживилась.
— По формулировке?
— В записи сказано «пребывание». Что такое пребывание?
— Нахождение лица в помещении. Статья четвёртая, глоссарий.
— Статья четвёртая, пункт второй, — сказал ректор, не отрываясь от бумаг. — «Пребыванием именуется нахождение лица в помещении стоя либо в движении. Нахождение сидя именуется присутствием».
Где-то за стеллажами капала вода.
— Я сидела, — сказала я. — Почти всю ночь. Переписывала каталог повреждений.
— На чём сидели? — поинтересовалась стена.
— На казённом стуле.
Ректор перевернул страницу. Единственный стул со спинкой в ректорской башне принадлежал ему, но числился за академией, так что третье правило я соблюдала целиком.
— Однако по лестнице вы шли, — заметила стена, уже без прежней уверенности. — Туда и обратно. Я слышала.
— Значит, пребывание было, пока я шла по лестнице. А у вас в записи оно длится с отбоя до рассвета. Такого пребывания в ту ночь не было вовсе.
Ладони у меня потеплели, хотя от каменного пола шёл холод, и тепло это было чужое. Я покосилась на ректора. Лицо у него не дрогнуло, зато лампа над пюпитром разгорелась ярче.
— Ночное присутствие… — медленно начала стена. Перо над журналом поднялось само. — Ночное присутствие студентки Торн в ректорской башне…
Лампа над пюпитром погасла. У меня заледенели пальцы. Ректор положил рядом с журналом лист.
— Основание присутствия: решение Попечительского совета об отработке, пункт второй, надзор ректора лично. Копия прилагается.
Перо зависло над страницей.
— Присутствие с основанием есть исполнение решения совета, — с тоской произнёс Бартоломью. — Исполнение решения совета вносить в журнал нарушений… — Он замолчал. — …незачем.
Дверь регистратуры распахнулась. На пороге сиял Персиваль с толстым томом под мышкой.
— Я могу помочь! В редакции устава тысяча сто девяностого года пребывание определено как любое нахождение. Сидя тоже!
Перо над журналом вздрогнуло.
— Редакция девяностого года, — мечтательно протянула стена. — Какая там была формулировка…
Я вцепилась в край пюпитра. Ректор перевернул страницу.
— Отменена в тысяча двести двенадцатом. Переходные положения, статья первая.
— Отменена, — с тяжёлым вздохом согласилась стена. — Прекрасная была формулировка.
За спиной Персиваля возникла Тэсса, взяла его за воротник и вывела в коридор.
— Я хотел помочь! — донеслось оттуда.
— Я знаю, — ответила Тэсса. — Поэтому мы и уходим.
— Запись признаётся некорректно сформулированной, — страдальчески объявил Бартоломью. — Вычёркиваю.
Через запись в журнале медленно проступила чернильная черта. Она прошла от первого слова до последнего и остановилась.
— Мне больно, — добавила стена. — Но точность превыше всего.
Из регистратуры наверх вела лестница со стёртыми ступенями, которые только что вымыли. Я едва начала подниматься, как у меня поехала нога.
Его пальцы сомкнулись у меня на локте раньше, чем я успела взмахнуть руками. Хватка у него была крепкая, а ладонь обжигала даже сквозь рукав.
— Прикосновение к локтю в целях предотвращения падения квалифицируется как помощь, — сообщила стена у меня за плечом. — Пока оно краткое.
Наверху лестницы показалась леди Эшкрофт с папкой.
— Продолжительное прикосновение квалифицируется иначе, — продолжила стена. — А это прикосновение становится продолжительным…
Ректор отпустил мой локоть, убрал руку за спину и сжал пальцы в кулак. Я всё ещё чувствовала на локте его хватку.
Я стояла на мокрой ступени, обернувшись к нему, и его лицо оказалось так близко, что я видела, как у него на шее бьётся жилка. Я смотрела на неё.
Леди Эшкрофт спустилась и остановилась над нами. Она посмотрела на мой локоть, потом на ректора и снова на локоть, хотя на нём уже ничего не было.
— Господин ректор, совет ждёт вас. — Её взгляд перешёл на меня. — Вы, Торн, подождёте в приёмной.
Стены в приёмной совета были обшиты тёмным деревом. Леди Эшкрофт села за свой стол и взялась за перо, я отошла к окну. Ректор скрылся за двойной дверью.
Голос председателя доносился оттуда глухим гулом, зато ответ ректора я расслышала отчётливо:
— Возражаю.
Мягкий голос что-то спросил. За дверью стали отвечать по очереди, и каждый голос говорил «за». Потом стукнул молоток.
— Большинством голосов. Возражение отклонено.
У меня загорелись ладони. Его злость доходила до меня через дверь и всю приёмную. Я прижала ладони к холодному подоконнику. Леди Эшкрофт подняла голову от бумаг и посмотрела на мои руки.
— Вам дурно, Торн?
— Мне жарко.
Она перевела взгляд на двойную дверь и не сводила с неё глаз, пока за ней снова не стукнул молоток.
Ректор вышел, положил на подоконник рядом с моими ладонями выписку из решения и молча ждал, пока я прочитаю.
«Куратор студентки Торн, состоящей под особым надзором Попечительского совета: ректор лично. Занятия по расписанию куратора».
Значит, «возражаю» за дверью относилось ко мне. Вчера он голосовал против моего зачисления, сегодня возражал против занятий со мной. Теперь мне предстояло проводить вечера с человеком, которому никак не удавалось от меня избавиться.
Он взял у леди Эшкрофт чистый бланк и стал писать прямо на подоконнике.
— Приказ о кураторской связке, — сказал он, не поднимая головы. — Устав разрешает куратору связать практику поднадзорного студента со своим резервом. Связь слабая, на время и только по приказу. Побочные действия описаны в статье тридцать восьмой: общие эмоции, мелкие сбои заклинаний.
Он расписался. Общие эмоции и мелкие сбои — значит, лампа, погасшая утром над пюпитром, с этой минуты называлась статьёй тридцать восьмой.
— А моя подпись?
— Это приказ куратора. Ваша подпись здесь лишняя.
Наконец-то нашлась бумага, которую мне незачем подписывать.
Леди Эшкрофт приняла приказ, поставила на нём входящий номер и аккуратно подшила в папку.
К обеду на любовь у Тэссы ставила уже не она одна.
— Стена на всю лестницу объявила, что ректор держал тебя за локоть, и принялась объяснять, когда такое прикосновение перестаёт быть обычной помощью, — рассказала Тэсса.
Вечером я наткнулась на него в пустом коридоре у библиотеки. Он шёл мне навстречу со стопкой книг, увидел меня и замедлил шаг. Он успел снять сюртук и снова закатать рукава рубашки. Я остановилась на расстоянии шага.
— Вы вошли в горящий зал, — сказала я. — Вы возражаете председателю совета. А от одной строчки в журнале у вас гаснет лампа. Почему?
Он молчал. Я подождала, сколько хватило терпения, развернулась и пошла к лестнице.
Он поймал меня за руку.
Книги посыпались на пол. Его ладонь накрыла мою целиком, пальцы легли мне на костяшки. Тепло поднялось по моей руке к плечу, потом к ключице, и я забыла, куда шла.
Я обернулась. Он стоял близко, ближе шага, и смотрел на меня сверху вниз.
— Такую привязь я видел однажды, — сказал он. — Девушка умерла на четвёртом курсе.
Ладонь у него оставалась горячей. А под рёбрами у меня похолодело, и этот холод шёл от него.
Только теперь он опустил взгляд на наши руки. Его пальцы всё ещё держали мои и не разжимались.
Глава 5
— Как её звали? — спросила я.
В стене над нами кто-то откашлялся. Ректор отпустил мою руку. Тепло уходило из неё медленно: сначала из пальцев, потом из ладони, и дольше всего держалось в запястье.
— Здесь что-то упало? — подозрительно осведомилась стена. — Я был в южном крыле.
— Книги, — ответил ректор.
Он нагнулся и собрал их по одной, а выпрямившись, вынул из кармана сложенный лист.
— Расписание кураторских занятий. По понедельникам, средам и пятницам, два часа после отбоя. Мастерская в башне.
Он вложил лист мне в пальцы и ушёл, так и не ответив.
Всю следующую неделю я задавала ему тот же вопрос, где бы ни поймала, а он отвечал мне поправками к расписанию. В среду я спросила его у доски объявлений, и он сообщил, что в пятницу занятие начнётся на четверть часа позже. В пятницу я догнала его в коридоре, и он, не сбавляя хода, ответил, что понедельник остаётся без изменений.
Я спросила и Тэссу и положила перед ней медяк. Тэсса, которая торговала всем, от мест в очереди до чужих секретов, пододвинула медяк обратно ко мне.
— Студентов того времени здесь не осталось, — сказала она. — А преподаватели на этот вопрос сразу вспоминают про срочные дела. Все до одного.
Первое занятие, в понедельник, началось с колоколом к отбою. Ректор встретил меня в рубашке и расстёгнутом жилете. Он вернул мой стол на прежнее место, к окну в дальнем конце мастерской, а себе оставил верстак у двери, так что между нами оказались Сердце под чехлом и вся мастерская.
Я разозлилась почти сразу.
На моём столе ждал простейший учебный контур. Ректор хотел, чтобы я вывела для него формулу. Я хотела сначала послушать контур.
— Сначала формула, Торн.
— Сначала я его послушаю.
— Формула.
— Она у меня в пальцах.
— Тогда перенесите её из пальцев на бумагу.
Я наклонилась и прижалась к контуру ухом. Кольца гудели ровно, на одной ноте. Ректор молчал слишком долго. Я подняла голову и поймала его взгляд у себя на шее, там, где из-под шпильки выбились волосы. Он уткнулся в журнал, а кожа там у меня потеплела.
— Торн. Бумага.
Я стиснула зубы, и пламя горелки на его верстаке ударило вверх, до самой балки. Ректор прикрутил вентиль и сделал пометку в журнале.
— Второе правило, — сказал он.
Я переписывала формулу снова и снова. Когда я в очередной раз ошиблась, он потёр переносицу, и у меня онемели пальцы, от самых кончиков до середины. Перо выпало и покатилось по столу.
— Это вы, — сказала я.
— Это я, — согласился он.
Он посмотрел на мои руки, потом на свои и, не вставая из-за верстака, принялся растирать собственные пальцы, по одному, от основания к кончику, с нажимом, никуда не торопясь.
Пальцы начало покалывать, потом они постепенно согрелись. Ректор находился на другом конце мастерской и растирал собственные руки, но каждое движение его большого пальца я ощущала на своей коже.
Он склонил голову, и я заметила, что волосы у него на затылке слегка вьются. Когда он добрался до безымянного пальца, я невольно задержала дыхание. И только когда перешёл к мизинцу, наконец выдохнула.
— Первое правило, — сказал он. — Нарушено.
— Вы ко мне даже не подошли.
— Нарушено, — повторил он, не поднимая головы.
Потом он долго объяснял мне устойчивость замкнутого контура, мелом на доске, и где-то на середине я перестала понимать.
— Поняли? — спросил он.
— Поняла.
Ректор поморщился и тронул языком нёбо.
— Горько, — сообщил он. — Когда вы врёте, вам стыдно, Торн. А стыд у вас горький.
Он вписал в журнал третье правило. Когда я уходила, журнал лежал раскрытым на краю его верстака, у самой двери, и я прочитала вверх ногами: «Занятие первое. Нарушены правила: первое, второе, третье».
По пятницам в общежитии давали горячую воду. Персиваль опять построил очередь в ванную по алфавиту, а до буквы «Т» горячей воды не хватало никогда. Тэсса ещё утром выкупила место у первокурсницы на «А» и перепродала его мне за два медяка.
Ванна была чугунная, на львиных лапах. Я опустилась в воду по подбородок. Жар поднялся от ступней к коленям, к животу, к груди, спина у меня наконец разогнулась, и впервые за неделю в голове осталась одна вода. Пар оседал каплями на стенах и стекал вниз.
Я почти задремала, когда дверь распахнулась и в пар шагнула Тэсса.
— Ты слышала? Мор посреди заседания совета расстегнул воротник. И велел открыть окна. В октябре! Председатель спросил его, здоров ли он. Леди Эшкрофт открывала окна собственноручно, а он сидел и обмахивался протоколом.
Он чувствовал эту воду. Всю, от ступней до подбородка.
Я сползла в ванну по самый нос.
— Ты чего такая красная? — прищурилась Тэсса.
— Вода горячая.
Потом меня пробрал холод. Он прошёл по плечам, по спине, по животу, хотя вода вокруг не остыла и пар по-прежнему клубился под потолком. Зубы у меня застучали о край ванны.
Я представила себе ректора под струёй ледяной воды и тут же запретила себе это представлять. Холод отступил было и тут же вернулся ещё сильнее. Судя по всему, ректор открыл кран до упора.
— У тебя губы синие, — сказала Тэсса.
— Сквозняк.
Она посмотрела на закрытое окно, потом на меня и молча сделала пометку в тетради.
На занятие ректор пришёл с влажными волосами, и на воротнике у него темнело мокрое пятно. Он сел за верстак, раскрыл журнал и, не отрывая от него глаз, произнёс:
— Четвёртое правило. Горячие ванны — строго после полуночи.
Кончики ушей у него порозовели.
— А после полуночи что, проходит?
— После полуночи я сплю, Торн. — Он перевернул страницу. — Как правило.
— А если мне пропишут ванны? По здоровью?
— Тогда вы принесёте мне рецепт.
На следующей неделе боевой факультет тренировался во дворе. Мы с Тэссой сидели на ступенях с конспектами, и конспекты лежали у нас на коленях закрытыми.
— Джулиан Фэрроу, — сообщила Тэсса. — Второй курс, боевой. На него ставит весь поток. Я ставлю против.
Джулиан Фэрроу крутил шест посреди двора. Он скинул камзол, ворот рубашки у него был распахнут, светлые волосы падали на глаза, и улыбался он сразу всем, кто на него смотрел. Я смотрела. Он поймал мой взгляд и подмигнул, и я улыбнулась в ответ.
На балконе ректорской башни, через весь двор от нас, вспыхнул огонёк, и над перилами поднялся дымок.
Тэсса приставила ладонь козырьком ко лбу.
— У Мора перо горит, — с интересом сказала она.
На вечернем занятии у ректора было новое перо. В мастерской стояла духота, хотя окна были открыты. Ректор объяснял мне задачу от дальней стены, и голос у него звучал ровнее обычного.
— Посторонние реакции носителя создают помехи в связке, — сказал он под конец. — Исключите их.
— Какие реакции?
— Посторонние.
— Например?
— Например, во дворе. Около четырёх часов пополудни.
Как раз тогда я смотрела, как тренируется боевой факультет. Я думала об этом, пока он ждал ответа, и решила, что боевая магия, видимо, мешает связке. Надо будет спросить у Тэссы.
От духоты я расстегнула верхнюю пуговицу воротника. Взгляд ректора задержался на ямочке между моими ключицами, и он переломил перо пополам.
— Застегните, Торн.
— Мне жарко.
— Мне тоже.
Я застегнула воротник. Он бросил обломки пера в ящик, к сгоревшему перу.
Тэсса выслушала меня и открыла в тетради новую страницу. «Мор ревнует». Охотников поставить на «да» пока не нашлось.
— К кому? — спросила я.
Она посмотрела на меня с жалостью и выложила на страницу три медяка.
— Это ты на что?
— На то, что ты поймёшь последней. Тут я поставлю одна.
Леди Эшкрофт догнала меня на лестнице главного корпуса. Она поднималась на ступень выше и говорила, глядя перед собой:
— Он уже терял студентку. Постарайтесь остаться в живых.
И ушла наверх раньше, чем я успела спросить, угроза это или совет.
Промежуточный зачёт по травологии назначили на четверг. Травология была единственным предметом в Аркенхольме, где всё решала память, а руки только держали горшок.
Зачёт принимали в оранжерее. Там стояла влажная жара, по стёклам сбегали капли, а сквозь стеклянные стены был виден весь двор с амфитеатром посередине. По четвергам ректор читал там открытую лекцию для всех, у кого выдался свободный час, и в тот четверг на скамьях не осталось свободных мест.

