Не оставляй на потом

— Спасибо, — сказала я тихо. — Я позвоню, как возьму билет.

Положив трубку, я ещё долго сидела за столом, глядя на остывший пирог под полотенцем.

* * *

Сергей не вернулся вечером. Написал, что задержится на работе, возможно на всю ночь, план горит. Но я-то знала, где у него горит. Я прислушалась к себе, ожидая, что внутри что-то отзовётся — боль, обида, хоть что-то, — но нашла только облегчение, ледяное и чистое, как глоток воды после долгой жажды. Не нужно будет выслушивать оправдания, выяснять отношения. Он сам, своей ночью у Влады, развязал мне руки.

Я взяла билет на поздний рейс. Позвонила Лиле, она сказала, что обязательно встретит.

Чемодан лежал на антресолях, бордовый, с потёртой молнией. Я стащила его вниз, отряхнула от пыли и поставила на кровать, раскрыв настежь, будто это была не вещь, а рана, которую предстояло наполнить.

Собирала я методично, без суеты, как будто делала ремонт, а не прощалась со своей прежней жизнью. Свитера и брюки— в один угол, бельё — в другой, косметичку отдельно, документы сверху. Руки двигались сами, аккуратно сворачивая вещи, и я поймала себя на том, что не плачу. Ни слезинки, только где-то глубоко внутри ровно гудело что-то вроде далёкого двигателя, не дающего остановиться.

Я взяла с полки фотографию в рамке — нашу свадебную, где Сергей смеётся, обнимая меня за талию, а я смотрю куда-то в сторону, чуть прищурившись от солнца. Подержала её несколько секунд, разглядывая себя счастливую, какой была семь лет назад, и пложила обратно на полку, лицом вниз. Не захотела брать с собой. Пусть остаётся здесь, вместе со всем остальным, что принадлежало этой квартире, этому городу, этой жизни.

На кухне я посмотрела на пирог — вишнёвый, с подрумяненной корочкой. Пекла утром, думая порадовать Сергея, хотела удивить, напомнить, какая я хорошая жена. Теперь он стоял на столе, пропитавшийся запахом корицы и вишни, и я невольно усмехнулась — горько, одним уголком рта, как смеются, когда шутка слишком хороша, чтобы быть смешной.

— Испекла мужу, — сказала я вслух, в пустую кухню, — а оставлю его совести.

Голос прозвучал непривычно спокойно для той, кто прожила с этим человеком семь лет и теперь бежит из собственного дома. Мне не хотелось ни видеть его, ни тем более говорить. Я провела пальцем по краю тарелки, стряхнула невидимую крошку и отошла к столу, где лежал блокнот — тот самый, в клетку, в котором я обычно составляла список покупок. Вырвала чистый лист, и бумага тонко хрустнула, отрываясь по линии сгиба.

Писала коротко. Сначала получилось длинно — хотела объяснить, как узнала, описать гостиницу, Владу, собственный шок, перечислить все семь лет по пунктам, как будто это могло что-то изменить или доказать. Потом зачеркнула всё одним движением ручки и начала заново.

«Я всё знаю. Не ищи меня».

Посмотрела на эти две строчки, короткие и сухие, как выстрел, и подумала, что хочется добавить что-то ещё — то ли упрёк, то ли прощание, то ли просто точку, после которой он мог бы выдохнуть. Рука сама вывела третью фразу: «Будь счастлив». Перечитала всё вместе и почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от жалости к себе, а от нежелания оставлять даже намёк на доброе напутствие тому, кто лгал мне в лицо. Я зачеркнула последнюю строчку одним жирным росчерком, оставив только две первые. Пусть думает, что хочет. Я ему больше ничего не должна, даже пожелания счастья.

Сложила листок вдвое и прислонила к тарелке с пирогом, туда, где он точно его увидит, когда вернётся — усталый, довольный, может быть, ещё пахнущий чужими духами. Представила на секунду его лицо в тот момент, когда он прочитает записку, и тут же отогнала эту картину. Неважно. Пусть разбирается сам.

Прежде чем вызвать такси, я прошла по квартире в последний раз — медленно, будто составляла опись имущества перед продажей. Спальня встретила меня светло-бирюзовым покрывалом, которое я выбирала две недели, перебирая образцы тканей, светлым шкафом с зеркальными дверцами, в которых отражался серый мартовский свет из окна. Я помнила, как спорила с продавщицей в мебельном за этот оттенок бирюзы, как Сергей тогда закатил глаза и сказал: «Какая разница, какого цвета подушки, лишь бы спать было удобно», — а я настаивала, потому что для меня разница была огромной. Теперь я стояла посреди этой спальни и понимала, что прощаюсь не с мужем, если честно, а с той Ликой, которая ещё вчера верила, что цвет подушек имеет значение.

На кухне я задержалась дольше всего — у голубого гарнитура, который выбирала, настаивая на светло-голубых фасадах вопреки советам свекрови, уверявшей, что практичнее зелёный. У овального стола с прозрачной столешницей, за которым мы завтракали семь лет подряд, обсуждая планы на день, отпуска, ремонт, детей, которых так и не случилось. У стульев с металлическими спинками — один из них стоял чуть сдвинутым, будто кто-то только что встал и не удосужился задвинуть его обратно. Я поправила стул машинально, по старой привычке хозяйки, и тут же одёрнула себя: какая теперь разница.

Семь лет этой кухни, этого стола, этих стен, выкрашенных мной же в белый цвет три года назад, когда я решила, что пора освежить интерьер. Я смотрела на всё это и ловила себя на странном ощущении — будто прощаюсь не с квартирой, а с версией себя, которая когда-то боялась перемен сильнее, чем предательства. Той Ликой, что терпела, подстраивалась, делала вид, что не замечает, как муж задерживается допоздна, как становится рассеянным, как в последний год стал чаще пропадать на работе. Той Ликой, которая выбирала цвет подушек и верила, что этого достаточно для счастья.

Я закрыла чемодан, защёлкнула оба замка и поставила его у двери. Надела пальто, обмотала шарф — бирюзовый, в тон спальне, купленный ещё по молодости, — и взяла в руки сумку с документами. У двери на мгновение замерла, оглядывая прихожую: вешалку с курткой Сергея, забытые тапочки, зеркало в тонкой металлической раме, в котором я видела своё отражение каждое утро семь лет подряд. Сейчас я смотрела на себя в последний раз в этой квартире и видела женщину с бледным лицом и глазами, в которых уже не было той растерянности, что была днём.

В кармане пальто завибрировал телефон. Я достала его не сразу, сначала просто почувствовала короткий толчок у бедра, и сердце почему-то дрогнуло быстрее, чем следовало бы для простого сообщения. На экране высветилось имя — Алексей. Мы обменялись телефонами в кафе.

«Как ты?»

Два коротких слова, без восклицательных знаков, без лишних сантиментов, но я смотрела на них дольше, чем следовало бы, стоя в прихожей с чемоданом у ног и сумкой на плече, готовая уже вызвать такси до аэропорта. Вспомнила его руку на своей, вчера в машине, молчание, которое оказалось красноречивее любых слов утешения. Вспомнила, как он не лез с вопросами, просто сидел рядом, пока я смотрела на вход в гостиницу и чувствовала, как рушится мир.

Палец завис над экраном, готовый набрать ответ — хоть что-то, хоть пару слов, — но я вдруг подумала, что не готова объяснять сейчас, куда уезжаю и почему, не готова втягивать его в то, что происходит внутри меня, в этот обвал, который я сама до конца не разобрала. Он уедет обратно в свой город после командировки, у него своя жизнь, а у меня своя — разбитая, которую предстоит собирать заново, без зрителей.

Я убрала телефон в карман, не ответив, и потянула на себя входную дверь. Замок щёлкнул за спиной коротко и сухо, как точка в конце предложения, которое я писала семь лет.

* * *

Такси подъехало быстро, водитель всю дорогу молчал, только изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида — наверное, вид у меня был соответствующий: бледная женщина с чемоданом, который она тащила сама, не дожидаясь, пока кто-то поможет.

Город за окном жил своей жизнью, фонари горели вполнакала, снег на обочинах успел посереть от выхлопов и соли, а стекло машины запотело по краям, размывая очертания домов в мутные жёлтые пятна. Я смотрела на знакомые улицы — вот здесь мы с Сергеем покупали мебель на первую годовщину, вот тут я поскользнулась три дня назад и познакомилась заново с человеком из прошлого.

Телефон всё это время молчал в кармане, и я то и дело чувствовала его вес, как будто он стал тяжелее от невысказанных слов. Наконец, где-то на середине дороги, когда город начал редеть, уступая место пригородным постройкам, я достала его и открыла переписку.

«Как ты?» — всё так же висело там, без ответа.

Я набрала короткое сообщение — просто чтобы он не думал, что я пропала без следа, как будто испарилась после вчерашнего:

«Со мной всё будет хорошо. Спасибо, что был рядом».

Палец завис над кнопкой отправки чуть дольше, чем нужно. Хотелось дописать что-то ещё — куда еду, когда вернусь, вернусь ли вообще, — но я одёрнула себя. Пусть будет так. Коротко и честно, без лишних обязательств ни для него, ни для себя.

Сообщение улетело с лёгким свистящим звуком, и я убрала телефон обратно в карман, пытаясь сосредоточиться на дороге, на мелькающих мимо рекламных щитах, на водителе, который включил радио на малой громкости — какая-то старая песня про любовь, которая обязательно случится.

В аэропорту было привычно многолюдно: командировочные с чемоданами на колёсиках, семья с детьми, которые ныли и тянули родителей за рукава, пара влюблённых, обнимавшихся у стойки регистрации так, будто расставались на годы. Подошла моя очередь, я протянула паспорт, сдала чемодан, получила посадочный талон и прошла к месту ожидания, чувствуя себя странно легко — будто вместе с чемоданом сдала в багаж часть себя.

Я проверила телефон. Ничего.

Села в кресло у окна, достала книгу, которую взяла почти машинально, не читая названия, и попыталась сосредоточиться на строчках. Буквы расплывались, не складываясь в слова, и я снова потянулась к телефону — просто чтобы посмотреть на время, уговаривала я себя, хотя часы были и на табло над головой.

Экран светился пусто. Ни одной новой строчки.

«Ну и дура», — подумала я о себе с кривой усмешкой. Муж не вернулся домой, брак трещит по швам, а я сижу тут и жду сообщения от мужчины, с которым выпила всего одну чашку кофе.

Я снова убрала телефон, но через пять минут достала опять. Потом ещё раз, когда объявили начало посадки на соседний рейс. Потом ещё, стоя уже в очереди на посадку.

Молчание.

Я представила, как он сейчас, может быть, едет на встречу, у него дела, обычная жизнь, в которую я, случайная знакомая из прошлого, забежала на три дня коротким всплеском и так же быстро исчезла. Может, он и не думал отвечать сразу, может, вообще не заметил сообщение. Люди же не обязаны сидеть у телефона в ожидании чужих новостей.

В последний раз посмотрела на экран — ничего, — и, не раздумывая больше, зажала кнопку выключения. Телефон вздрогнул, погас и замолчал окончательно, превратившись в кусок пластика и стекла в кармане пальто.

«Вот и всё», — подумала я, проходя через рамку металлоискателя.

Самолёт оказался небольшим, рейс местных авиалиний, из тех, где бортовое питание состоит из пакетика орешков и стаканчика сока. Я устроилась у иллюминатора, пристегнула ремень и прижалась виском к холодному пластику обшивки, чувствуя, как внутри что-то сжимается перед взлётом — не от страха высоты, а от того, что происходило внизу.

Самолёт вырулил на полосу, недолго постоял, будто собираясь с духом, и начал разгон. Земля за окном понеслась быстрее, здания аэропорта смазались в серую полосу, а потом нос задрался, и я почувствовала знакомое ощущение отрыва — лёгкость в животе, будто тебя приподнимают невидимой рукой.

Город уходил вниз и вбок, разворачиваясь передо мной, как макет, сделанный из спичечных коробков и игрушечных деревьев. Я узнавала улицы — вот центральная площадь, вот торговый центр, вот извилистая лента реки, разделяющая город пополам. А вот и наш район: ряды девятиэтажек, похожих друг на друга, как под копирку, и где-то среди них — та самая квартира, которую я обустраивала с такой любовью, так старательно, так наивно веря, что красивый дом удержит мужчину в нём.

Крыши становились всё меньше, город сжимался, превращаясь в серое пятно с редкими светлыми точками фонарей. Я прижалась лбом к стеклу крепче, ощущая его холод сквозь тонкую кожу, и поняла, что больше не могу сдерживаться.

Слёзы потекли сами, без всхлипов, без театральных вздохов — просто покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки, которые я даже не пыталась вытереть. Плакала не о Сергее, не о гостинице «Урал» и не о женщине по имени Влада, которую видела мельком в его объятиях. Плакала о семи годах, которые теперь казались вычеркнутыми из жизни одним росчерком памяти, о той девочке, что когда-товерила в вечную любовь, о доме, который больше не был домом, о городе, который сжимался внизу до размера почтовой марки и вот-вот должен был скрыться за облаками навсегда.

Самолёт вошёл в облачность, и за иллюминатором всё побелело, город исчез окончательно, будто его и не было.

Я вытерла щёки тыльной стороной ладони, вздохнула так глубоко, как не вздыхала, кажется, уже очень давно, и закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. Внутри, под слоем боли зашевелилось что-то совсем другое — не надежда ещё, рано было называть это надеждой, но хотя бы любопытство. Интересно, как там Лилия, как её студия, как город, какая новая жизнь ждёт впереди?

И где-то совсем на краю этих мыслей, куда я старалась не заглядывать слишком пристально, мелькнуло лицо с прищуренными глазами и чуть ироничной усмешкой — человек, которому я оставила только номер телефона, не указав ни города, ни адреса, ни того, что возможно уезжаю навсегда.

Может быть, этого было достаточно. А может, и нет. Но впервые за долгое время я подумала не о том, что теряю, а о том, что где-то там, впереди, в другом городе, подо мной, за облаками, меня ждёт что-то новое, лучшее.

Глава 4.

Квартира на седьмом этаже встретила меня запахом свежей краски и той особенной тишиной, какая бывает в только что отремонтированных помещениях — тишиной без мебели, где каждый шаг отдаётся эхом от голых стен. Я остановилась на пороге гостиной и позволила себе ровно пять секунд удовольствия: вот они, стеллажи из тёмного дуба, которые я отрисовывала три месяца назад на ноутбуке, вот арка между кухней и залом, за которую пришлось повоевать с прорабом, вот тот самый свет из угловых окон, падающий именно так, как я его представляла, — косо, тепло, с длинными тенями от карнизов.

Планшет в руках потяжелел от долгого держания, и я переложила его под мышку, разглаживая юбку свободной рукой. Деловой костюм — серый, строгий, с едва заметной искрой в ткани — сидел на мне так, как год назад я и представить не могла: будто вторая кожа, а не чужая форма, которую надо носить, стиснув зубы.

— Лика! Вы уже здесь, а я боялся опоздать.

Дмитрий Орлов появился из коридора — высокий, с заметной сединой на висках, в рубашке с закатанными рукавами, которая выдавала человека, привыкшего производить впечатление даже в расслабленном виде. Он шёл ко мне с той уверенной лёгкостью, что отличает мужчин, которым никогда не отказывали.

— Дмитрий Андреевич, — кивнула я, протягивая руку для рукопожатия, прежде чем он успел придумать что-то другое.

Он пожал её крепко, чуть дольше положенного, и я мягко высвободила ладонь, сделав вид, что просто хочу открыть планшет.

— Это невероятно, — он обвёл рукой пространство вокруг, поворачиваясь на каблуках, как в замедленной съёмке, любуясь. — Я смотрел визуализации, но вживую — это совсем другое. Вы настоящий талант, Лика. Настоящий.

— Спасибо, рада, что вам нравится, — я открыла планшет и пролистала экраны до чек-листа приёмки. — Мы можем пройтись по пунктам? Хочу убедиться, что всё соответствует проекту до мелочей.

— Конечно, конечно, — он словно не услышал, продолжая разглядывать меня с тем же интересом, с каким только что разглядывал арку. — Знаете, что меня поразило больше всего? Не стеллажи, не свет. А то, как вы угадали, что мне нужно, хотя я сам толком не мог сформулировать. Вы удивительная женщина.

Год назад я бы, наверное, покраснела и смущённо отвела взгляд, пробормотав что-то вроде «ну что вы». Сейчас я почувствовала, как внутри что-то сжалось, тихо и привычно, будто старая мозоль напомнила о себе под новой обувью. Комплимент прозвучал слишком личным для делового разговора, слишком медленным, слишком похожим на разведку территории.

Орлов сделал полшага ближе, и я уловила запах его одеколона — дорогой, терпкий, явно выбранный с расчётом на эффект.

— Если вам когда-нибудь понадобится ещё один объект, — продолжил он, понизив голос, — я был бы рад снова с вами поработать. И не только работать.

Вот оно. Я мысленно хмыкнула — двусмысленные намёки прямо на сдаче объекта, — и отступила на полшага назад, одновременно разворачивая планшет экраном к нему, будто невзначай создавая между нами преграду из стекла и пластика.

— Дмитрий Андреевич, давайте закончим с актом приёмки, — голос мой прозвучал ровно, спокойно, с лёгкой ноткой, которая ясно давала понять: эту дверь я не открою. — У меня ещё два объекта сегодня, время расписано по минутам.

Он на секунду замер, считывая мой тон, затем улыбнулся — не обиженно, скорее с лёгким уважением, как человек, которому привычно получать отказы и который умеет их достойно принимать.

— Разумеется. Профессионализм прежде всего, — он взял у меня планшет, пробежал глазами список, кивая на каждый пункт. — Светильники — да, полки — да, напольное покрытие — именно то, что заказывали. Всё безупречно.

Он расписался в электронном акте пальцем, неловко повозив по экрану, и вернул планшет мне с видом человека, который только что сделал благородный жест.

— Спасибо за работу, Лика. Серьёзно. Я буду рекомендовать вас всем знакомым.

— Буду благодарна, — я улыбнулась ему профессиональной, ровно отмеренной улыбкой, той самой, которую оттачивала весь этот год, стоя перед зеркалом в ванной. — Хорошего вечера.

Я вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь, и только в лифте позволила себе выдохнуть по-настоящему, прислонившись затылком к зеркальной стенке. В отражении на меня смотрела женщина, которую я узнавала всё ещё не до конца: собранные в низкий пучок волосы, ровная спина, спокойный взгляд синих глаз без того затравленного блеска, что был в них год назад. Та женщина красила кухню в белый цвет, чтобы мужу было приятно завтракать. Эта — только что отшила клиента на полумиллионном объекте, не повысив голоса и не покраснев.

Странно, что похвала до сих пор царапала сильнее, чем откровенный флирт. Флирт я научилась отражать легко, как теннисный мячик — щёлк, и в сторону. А вот «вы удивительная женщина» каждый раз на долю секунды возвращало меня туда, в кухню с голубым гарнитуром, где я так же стояла, выслушивая комплименты, за которыми пряталась ложь.

На улице холодный воздух тут же забрался под пиджак, и я поёжилась, доставая телефон из сумки. Экран показывал два пропущенных от Лилии — по работе, не иначе, она никогда не звонила просто так в середине дня.

Я набрала её номер уже на ходу, пробираясь между припаркованными машинами к своему автомобилю.

— Ну что, сдала Орлова? — голос Лилии ворвался в трубку раньше приветствия, деловой и быстрый, как всегда.

— Сдала. Подписал акт без единой претензии.

— А без единого намёка, конечно, не обошлось?

Я фыркнула, открывая машину пультом.

— Обошлось без фатального исхода. Отбилась планшетом.

Лилия захохотала — коротко, резко, узнаваемо.

— Лика, ты опять одна поехала на приёмку! Я же сто раз говорила: бери с собой Настю или хотя бы меня, чтобы эти орлы клювом не щёлкали.

— Лилия, мне тридцать один, а не семнадцать, я переживу один взгляд дольше положенного.

— Дело не в том, переживёшь ты или нет, а в том, что я хочу, чтобы тебе не приходилось этого переживать вообще, — в её голосе на секунду пробилась настоящая забота, без привычной деловой строгости. — Ладно, об этом потом. Жду в студии.

Я села за руль, бросила планшет на соседнее сиденье и посмотрела на себя в зеркало заднего вида — усталая, но довольная собой.

— Хорошо, — вздохнула я, заводя машину. — Скоро буду.

* * *

Студия встретила меня запахом кофе, как встречала каждый вечер последний год — настолько привычным, что я перестала его замечать. Повсюду, как обычно, царил рабочий беспорядок.

Лилия сидела за своим столом, спиной к двери, и, не оборачиваясь, махнула рукой в сторону кофемашины.

— Налей себе, я занята.

— Спасибо, я тоже рада тебя видеть, — сказала я, бросая сумку на свободный стул.

Я подошла к кофемашине, которую мы купили полгода назад после третьего коллективного скандала из-за растворимого кофе, и нажала кнопку. Машина загудела, захрипела, выплёвывая тёмную струю в чашку.

— Орлов подписал акт, — отчиталась я, не дожидаясь вопроса. — Претензий ноль, доволен как кот. Отчёт скину тебе на почту вечером.

— Угу, — отозвалась Лилия, продолжая стучать по клавиатуре. — А комплименты посчитала?

— Три штуки. Один про квартиру, два — про меня лично. Статистика стабильная, если сравнивать с прошлым объектом.

Лилия наконец развернулась в кресле, и я увидела на её лице то самое выражение, которое всегда предшествовало какой-нибудь неудобной теме, — смесь любопытства и готовности поддеть.

— Знаешь, что мне на днях сказала Настя? — Лилия взяла свою чашку, отпила и прищурилась на меня поверх края. — Что у нас в студии два мифа. Первый — что ты лучший дизайнер фирмы.

— Приятно слышать.

— А второй, — она сделала паузу ровно настолько, чтобы я успела напрячься, — что ты монашка, которая принесла обет, как только шагнула с трапа самолёта в этот город.

Я чуть не поперхнулась кофе.

— Какая прелесть. И откуда такая формулировка?

— От меня, если честно, — Лилия пожала плечами без малейшего раскаяния. — Но согласись, факты говорят сами за себя. Работа, дом, спортзал по вторникам и четвергам, иногда кино со мной. Ты за год ни разу — ни разу, Лика! — не согласилась ни на одно свидание, хотя тебе их предлагали регулярно, я считала.

— Ты считала мои отказы? У тебя завидная статистика.

— У меня хорошая память и много свободного времени между клиентами, — парировала она. — Так вот, если сложить рабочий график, спортзал и редкие вылазки со мной, получается портрет женщины, у которой жизнь насыщенная, но исключительно в одиночку.

Я поставила чашку на стол и позволила себе слабую улыбку, которая должна была выглядеть беззаботно.

— Мне хватает драмы на один развод вперёд, Лиля. Лет на десять, я думаю, нормы хватит с запасом.

— Ты ушла от Сергея год назад.

— Значит, осталось девять лет спокойствия, по моим расчётам.

— Развод он тебе так и дал.

— Развод он мне не даёт из принципа, ты же знаешь.

Лилия фыркнула, но глаза у неё остались серьёзными, той особой серьёзностью, которая появлялась у неё только когда речь заходила обо мне всерьёз.

— Я не предлагаю тебе прыгать в постель к первому встречному. Я предлагаю тебе выйти в свет хотя бы иногда не ради объекта и не ради клиента, а просто потому что ты живая женщина, а не функция по составлению смет.

Я промолчала, отпивая кофе, потому что возразить было нечем. Она была не так уж неправа, и это раздражало больше, чем если бы она ошиблась. Я действительно выстроила свою жизнь по расписанию, в котором не осталось места для случайностей — ни хороших, ни плохих. Расписание было безопасным. В расписании никто не разбивал тебе сердце между завтраком и обедом.

— Кстати, — Лиля посмотрела на меня и в её взгляде я уловила что-то загадочное. — У меня сегодня встреча с потенциальным клиентом, в новом кафе в центре, на Садовой, открылось недавно. Крупный заказ, реконструкция особняка под гостевой дом, бюджет приличный.

— Тебе нужно, чтобы я подготовила смету?

— Мне нужно, чтобы ты тоже там была и посмотрела на интерьер кафе, — Лилия произнесла это с таким невинным видом, что у меня сразу засвербело подозрение где-то между лопаток. — Второе мнение, сама понимаешь. Вдруг я закажу похожий проект для гостевого дома, хочу понять, насколько это современно смотрится вживую, а не на фотографиях.