Не оставляй на потом

Елена Андреевна

Не оставляй на потом

Глава 1.

В салоне пахло лаком и чуть-чуть кофе, который мне принесли минут сорок назад и который давно остыл до состояния «уже невкусно, но выливать жалко». Я сидела в кресле, обмотанная чёрной накидкой, как мумия на пенсии, и смотрела на себя в зеркало с той особой тоской, с какой смотрят женщины, которых дома ждёт праздничный стол, гости и муж, у которого сегодня день рождения.

— Голову чуть вправо, — сказала мастер Оксана и подцепила прядь на круглую щётку.

Я повернула голову и поймала взглядом часы на стене. Без двадцати четыре. До семи оставалось ещё прилично, но у времени в день рождения Сергея была подлая привычка идти вприпрыжку. В семь придут гости, в половине восьмого кто-нибудь скажет тост про «ну, за успех предприятия», в девять мужчины уйдут на балкон курить и обсуждать подрядчиков, и мне останется только подливать и улыбаться. Я умела улыбаться. Семь лет практики.

Фен гудел ровно, тёплый воздух гулял по шее, и от этого в голове делалось то ватное, приятное состояние, когда мысли сами разбредаются куда хотят. Мои разбрелись далеко.

Главная аудитория архитектурного, вторая пара, какая-то общая лекция по истории искусств, на которую сгоняли сразу три потока. Батареи шпарили так, что окна запотевали изнутри, и кто-то на последнем ряду пальцем рисовал на стекле человечков. Я сидела в среднем ряду, конспектировала готику и была абсолютно уверена, что ничего интереснее в моей жизни сегодня не произойдёт.

И тут я подняла глаза.

Он сидел наискось, через проход, с параллельного факультета, в сером свитере с закатанными рукавами, и смотрел прямо на меня. Не украдкой, не мельком, а вот так — спокойно и в упор, как смотрят на фасад, который собираются чертить. Я по идее должна была отвернуться. Воспитанные девочки отворачиваются. Я досчитала до трёх и не отвернулась, и у меня в груди что-то коротко щёлкнуло, как выключатель в тёмной комнате. Щёлкнуло и зажглось.

Это была та самая искра, которую потом в книжках называют красиво, а на деле она ощущается как лёгкая паника и желание проверить, не растрепалась ли чёлка.

Его звали Алексей. Я узнала это на перемене, потому что он сам подошёл и сообщил, не дожидаясь вопроса.

— Алексей, — сказал он. — Можно Лёша. А ты Лика. Я уже выяснил, не пугайся, я не следил, просто у меня хорошие источники.

— Источники надёжные?

— Как несущая стена.

— Надо же, — сказала я. — Шутки за триста.

Он засмеялся так, будто я сказала что-то действительно остроумное, и пошёл провожать меня до аудитории, хотя его собственная была в другом крыле и он отлично это знал. Он был дерзкий на язык, но не хамоватый: разница тонкая, и я её чувствовала. Говорил негромко, не повышал голоса вообще никогда, а взгляд у него работал за троих. Пока мы шли по длинному коридору с запахом мела и мокрых курток, он успел сказать, что мой проект загородного дома он видел на кафедральной выставке, что крыльцо у меня зачётное, а вот с окнами я перемудрила, и что вообще синие глаза — это нечестный приём на защите.

Потом были ещё коридоры. Ещё лекции, на которых я ловила себя на том, что сижу боком, чтобы видеть проход. Один раз он притащил мне стакан горячего чая из буфета, потому что я болела; один раз держал мне папку с подрамниками, пока я воевала с замком на сумке. Ничего не было. Вот совсем ничего, ни одного прикосновения дольше секунды, ни одного слова, которое можно было бы потом предъявить в качестве доказательства.

А после защиты диплома он уехал.

Я узнала об этом в июле, случайно, от девочек с его потока, в очереди за справкой. «Лёшка? Так он же в Питер перебрался, ему там место дали». И всё. Ни звонка, ни «давай хоть кофе напоследок», ни даже глупого «увидимся». Искра не погасла с треском, она просто выдохлась, как уголёк, который никто не стал раздувать. Я помню, что шла тогда от университета пешком через весь центр, в босоножках, которые натирали, и говорила себе очень взрослые, очень правильные вещи: что ничего и не было, что обещаний он не давал, что обижаться не на что. Самое обидное в жизни как раз то, на что формально нельзя обидеться.

Сергей появился через месяц.

Он учился с Лёшей на одном факультете, был у них чуть ли не старостой и человеком основательным во всём: в тетрадях, в ботинках, в намерениях. Он позвонил и сказал, что у него есть два билета, и, если я откажусь, второй пропадёт зря, а он не выносит, когда что-то пропадает зря. Потом были цветы, аккуратные пять хризантем, потому что я однажды обмолвилась, что люблю, когда долго стоят. Потом звонки по вечерам, ровно в девять, как по расписанию, и я ловила себя на том, что к девяти уже кладу телефон поближе.

После неопределённости, после человека, который смотрел так, будто сейчас скажет что-то главное, и уехал, не сказав ни слова, надёжность оказалась невероятно вкусной. Сергей не играл в загадки. Сергей приезжал, чинил мне кран и спрашивал, поела ли я. Он не заставлял меня гадать. Я тогда думала, что это и есть любовь: когда не надо гадать.

Свадьбу сыграли в сентябре. Я была в простом платье без всякого шлейфа, потому что шлейф в нашей столовой было некуда девать, и моя подруга Лиля всю церемонию ревела в первом ряду, а потом сказала: «Если он тебя обидит, я приеду и сломаю ему кульман».

Семь лет. Они прошли так ровно, что иногда мне казалось, будто я их проспала в поезде. Квартира в девятиэтажке с большой кухней, которую я делала по своему вкусу: белые стены, светло-голубой гарнитур, овальный стол со стеклянной столешницей, за которым мы завтракали молча, каждый в своём телефоне. Я работала из дома, делала сайты, и мой рабочий день мог начаться в одиннадцать, а закончиться в два ночи, и никого это не трогало. Я научилась варить борщ, который Сергей хвалил, и перестала покупать себе платья, потому что куда их, собственно, носить.

Страсти там давно не было. Было тепло, как от батареи: не обжигает, но зимой без него никуда.

— Лика, вы меня слышите? — Оксана выключила фен, и в мире стало неприлично тихо. — Я говорю: лаком фиксируем или так оставим, помягче?

— Помягче, — сказала я. — Он любит, когда можно рукой провести.

— Ой, какие вы ещё молодые, — умилилась она и всё-таки брызнула лаком, потому что мастера всегда знают лучше.

Я посмотрела в зеркало.

Оттуда на меня смотрела шатенка с уложенными крупной волной волосами и большими синими глазами, из-за которых меня в школе дразнили «кукла», а на защите, как выяснилось, было нечестно. Выглядела я хорошо. Лучше, чем в последние месяцы, когда я ходила с пучком на макушке и в домашней кофте, прожжённой на рукаве паяльником для термопистолета.

И в груди у меня было странное.

Я сидела, прямая и красивая, и ловила себя на мысли, что сегодня должна быть красивой для мужа. Не хочу, не мне хочется, а именно должна — как будто это пункт в списке дел между «забрать торт» и «погладить его рубашку». Когда-то я наряжалась, потому что внутри всё звенело. Теперь я наряжалась, потому что у человека день рождения и придут гости.

Я усмехнулась своему отражению, и отражение усмехнулось в ответ, вполне дружелюбно.

Смешная ты, Лика. Тридцать лет, укладка за полторы тысячи, муж, который не пьёт лишнего и не забывает про годовщины. Чего тебе ещё надо? Искры? Так искры, подруга, это для тех, кто не боится обжечься, а ты у нас человек практичный.

— Ну всё, красавица, — сказала Оксана, снимая с меня накидку. — Мужу понравится.

— Обязательно, — ответила я и полезла в сумку за кошельком.

На улице уже синело, с крыш свисали сосульки, и я зачем-то задержалась в дверях на две лишние секунды, застёгивая пальто, будто мне некуда было спешить. Потом вспомнила про торт, который надо забрать до шести, подняла воротник и шагнула за порог.

* * *

До кондитерской было два квартала, и я прошла их бодро, как человек, у которого всё под контролем. Город к вечеру подмёрз: днём капало, а теперь всё, что натекло, схватилось стеклянной коркой, и тротуар блестел под фонарями ровно и нарядно, как будто кто-то специально залил каток для желающих сломать ногу.

В кондитерской пахло ванилью и растопленным шоколадом, и девушка за прилавком вынесла мне коробку обеими руками, торжественно, как младенца.

— Осторожно несите, — предупредила она. — Там шоколадный декор и крем, он у нас нежный.

— У меня всё в семье нежное, — сказала я. — Муж вот тоже.

Она засмеялась, я расплатилась, и коробка легла мне на ладони, широкая, неудобная, размером с хороший монитор. Нести её можно было только на вытянутых руках, слегка от себя, как будто я официантка в кино. Сумка висела на локте и била по бедру при каждом шаге. Телефон звякнул в кармане, и я даже не стала доставать: наверняка Сергей спрашивал, во сколько я буду, потому что гости приедут к семи, а он в пять ещё только выйдет с работы.

Я представила, как вхожу в квартиру, как ставлю коробку на стеклянный стол, как он целует меня в висок и говорит «ты сегодня прямо красавица», и мне стало тепло и чуточку тоскливо одновременно, как бывает, когда знаешь наперёд каждую реплику любимого фильма.

Вот с этой мыслью я и шагнула на спуск к перекрёстку.

Под ногой ничего не хрустнуло, не заскрипело, не предупредило. Просто мир вдруг поехал: сапог ушёл вперёд сам по себе, как будто ему надоело меня носить, второй попытался его догнать, и я совершенно отчётливо поняла, что падаю. Не покачнулась, не оступилась. Падаю.

В такие секунды почему-то думаешь не о себе. Я думала о торте. Руки сами выбросили коробку в сторону, подальше от предстоящей катастрофы, и краем глаза я увидела, как она отлетает, белая, с золотой наклейкой. Сердце ухнуло куда-то в пятки, в голове пронеслось холодное «торт», потом «укладка», потом совсем уже глупое «полторы тысячи».

А потом меня поймали.

Не придержали, не ухватили за рукав. Поймали. Одна рука жёстко легла поперёк спины, вторая подхватила под локоть, и моё падение остановилось в сантиметрах тридцати от ледяного асфальта, так резко, что у меня клацнули зубы. Я висела в чужих руках, как кукла, которую сняли с полки, и видела перед собой только серое драповое пальто и тёмный шарф.

— Торт, — сказала я этому пальто.

— Торт жив, — ответило пальто.

Меня поставили на ноги. Аккуратно, придержав, пока я нашла равновесие на этом проклятом стекле, и только тогда отпустили, и то не сразу, а словно проверяя, не поеду ли я снова. Коробка стояла на снежном бортике у фонарного столба, слегка кривовато, но целая. Он, оказывается, успел и её перехватить. Я понятия не имею, как человек делает две вещи сразу за полторы секунды.

Я подняла глаза, чтобы сказать спасибо.

И не сказала.

Серые глаза. Прямые тёмные брови, чуть сдвинутые, как будто он сам слегка не понимал, что происходит. Брюнет, коротко стриженный, с инеем на плечах. Лицо, которое я последний раз видела много лет назад в коридоре с запахом мела, кальки и чужого кофе из автомата.

— Лика? — удивился он.

И вот тут у меня внутри всё оборвалось во второй раз за минуту, только теперь без всякого льда.

Я стояла, вцепившись в рукав его пальто, и не могла отпустить, потому что пальцы меня не слушались. Горло сделалось сухим и узким. Я смотрела на него и думала какую-то совершенно бессвязную чепуху: что он стал шире в плечах, что у него появилась складка у рта, которой не было, что под распахнутым пальто виден галстук и воротник белой рубашки, и что классические костюмы ему всегда шли неприлично.

Он тоже молчал. Держал меня за локоть и молчал, и смотрел так, как смотрят на человека, которого не ждали увидеть ни сегодня, ни вообще.

От него пахло морозом, снегом и парфюмом, терпким, с чем-то древесным и горьковатым. Я почувствовала тепло его ладони сквозь рукав пальто, сквозь свитер, сквозь всё, и у меня предательски дёрнулось что-то под рёбрами, глупое и живое, как в двадцать лет на последнем ряду в поточной аудитории.

Семь секунд. Наверное, прошло всего семь секунд. Мимо, шурша, проехала машина, обдав нас сизым выхлопом, и этого хватило, чтобы я вспомнила, что надо дышать.

— Алексей, — выговорила я наконец.

— Он самый, — сказал он и чуть приподнял бровь. — А ты, как всегда, падаешь ровно там, где я прохожу. Я уж начал думать, что это у тебя такой способ знакомиться.

Господи. Та же интонация. Спокойная, негромкая, без тени смущения, и эта его манера сказать дерзость с совершенно ровным лицом, так что сначала даже не понимаешь, обижаться тебе или смеяться.

— Надо же, — сказала я. — Шутки за триста. И ты их столько лет хранил, не распаковывая?

— Берёг для особого случая, — он наконец отпустил мой локоть, и мне стало холодно в том месте, где была его рука. — Случай, по-моему, подходящий.

И мы засмеялись. Оба, одновременно, неловко, слишком громко для пустой улицы, тем смехом, которым смеются люди, у которых только что одинаково ёкнуло внутри и которые теперь срочно делают вид, что ничего не ёкнуло.

Он шагнул к фонарю и поднял коробку, повернул её к свету, осматривая с серьёзностью эксперта.

— Крен на правый борт, но держится, — доложил он. — Что внутри, если не секрет? Я должен знать, ради чего рисковал костюмом.

— Торт. Три яруса, шоколад, крем, который «у нас нежный».

— То есть я спас не тебя, а торт.

— Ты спас меня в комплекте с тортом, — сказала я и забрала коробку. — Хотя, судя по порядку действий, торт тебе дороже.

— Торт не умеет ходить по льду на каблуках, — сказал он. — У него не было шансов.

Он держал коробку снизу, пока я перехватывала её удобнее, и наши пальцы столкнулись, и я отдёрнула руку быстрее, чем следовало бы. Он заметил. Ничего не сказал, но заметил: я видела, как по его лицу прошло что-то быстрое, и он опустил взгляд на секунду, а потом снова посмотрел мне в глаза, уже без улыбки.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он просто.

Жар пошёл у меня от шеи вверх, к щекам, настоящий, позорный, какой бывает только на морозе, когда его видно за километр. Я стояла посреди обледеневшего тротуара в своём лучшем пальто, с укладкой, которую мастер брызнула лаком вопреки моей просьбе, с коробкой торта в руках, и мне было двадцать, и это было отвратительно.

«Прекрати, Лика», сказала я себе. Это память. Просто старая память, которую хорошо законсервировали и сейчас открыли, и оттуда пахнуло. Ничего там нет живого. Тебе тридцать, ты семь лет варишь борщ, который хвалят.

Я перехватила коробку поудобнее, и фонарный свет упал на мою руку, на тонкий ободок обручального кольца. Я забыла надеть перчатки. Золото тускло блеснуло.

Я посмотрела на него, и Алексей тоже посмотрел на это кольцо.

Секунду. Ровно секунду, не дольше. Потом поднял глаза, и в них ничего не изменилось, совсем ничего, и именно поэтому мне стало так неуютно, как будто меня застали за чем-то неприличным.

— У тебя, я смотрю, торжество, — сказал он ровным голосом.

— День рождения, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим, слишком высоким. — У мужа. Гости к семи

— Тогда не буду тебя задерживать, — сказал он и шагнул в сторону, освобождая дорогу.

А я почему-то не двинулась с места.

* * *

Он не ушёл. Шагнул в сторону, освободил дорогу, и остался стоять, и я стояла, и между нами хрустел под чьими-то шагами снег.

— У тебя весь левый бок в снегу, — сказал он вдруг. — Ты в курсе, что собираешься идти на праздник в виде сугроба?

— Я собиралась идти в виде женщины с тортом.

— Женщина с тортом и сугроб, — согласился он и, не спрашивая, протянул руку и стряхнул снег с моего плеча.

Два движения, ровно два, аккуратных и быстрых, как у человека, который поправляет чужой воротник в лифте и тут же отступает. Но пальто было тонкое, и я почувствовала эти движения лопаткой, всем левым боком, до самого локтя, и мне пришлось сделать вид, что я очень внимательно разглядываю витрину аптеки напротив.

— Так, — сказал он, забирая у меня коробку обратно. — Экспертизу я провёл поверхностно. Надо начисто. А ты пока перчатки надень, холодно.

— Лёша.

— Минуту. Это важно. — Он присел под фонарём, поставил коробку на согнутое колено и приподнял крышку с осторожностью сапёра. Заглянул внутрь. Помолчал, выдерживая паузу, явно наслаждаясь ею. — Ярусы на месте. Верхний чуть съехал влево, но это, я бы сказал, авторское решение. Скажешь гостям, что так задумано. Динамика, асимметрия. Архитектурная мысль.

— Я скажу, что меня поймал мужчина, который больше беспокоился о торте. — Ответила я, натягивая перчатки.

— Я беспокоился о репутации торта, — сказал он, опуская крышку и поднимаясь. — Твоя-то в порядке, тебя никто не видел.

Я забрала коробку. На этот раз наши пальцы не столкнулись, он проследил за этим, я заметила, что он проследил, и мне стало смешно и стыдно одновременно.

В детстве мне казалось, что взрослые люди умеют стоять на улице и просто разговаривать. Выяснилось, что нет. Выяснилось, что в тридцать лет ты стоишь на обледеневшем тротуаре возле аптеки и не знаешь, куда деть собственные руки.

— Ты какими судьбами вообще? — спросила я, потому что молчать было опаснее. — Ты же уехал. Насовсем, как я понимаю.

— Насовсем, — кивнул он. — Я в командировке. Объект у вас тут, торговый центр на выезде, который третий год никак не родится. Приехал на неделю, посмотреть, почему он не родится. Посмотрел. Теперь, видимо, на две.

— Строишь?

— Проектирую и ругаюсь. В основном ругаюсь. Проектировать приятнее, но за ругань платят больше. — Он сунул руки в карманы пальто, и я мимоходом отметила, что пальто дорогое, и костюм под ним дорогой, и что ему по-прежнему идут костюмы до неприличия. Он всегда выглядел так, будто классический пиджак придумали лично под его плечи. — А ты? Всё рисуешь?

— Рисую. Сайты.

— Сайты, — повторил он с таким выражением, словно я сказала «гербарии». — Дизайнер интерьеров делает сайты.

— Дизайнер интерьеров делает то, за что платят из дома и без дороги в офис. — Я пожала плечами. — Меня устраивает. Кофе под рукой, кот на коленях, никто не стоит над душой.

— Кот?

— Кота нет, — призналась я. — Кот был для красоты фразы.

Он засмеялся, негромко, себе в воротник, и от этого смеха у меня в груди что-то повернулось, как ключ в старом замке, которым давно не пользовались. Семь лет я живу в доме, где смеются над телевизором. Это другое. Это было адресное.

— Из дома, значит, — сказал он. — И кто ж тебя из дома не выпускает?

— Муж, — сказала я спокойно. — У него сегодня день рождения, я тебе говорила.

— Говорила. — Он помолчал. — И как зовут счастливца?

— Сергей, Виноградов.

Я произнесла это обыденно, как произносят имя человека, с которым делят полку в ванной. И увидела, как Алексей чуть повёл бровью, как он поднял взгляд от коробки и посмотрел на меня внимательнее.

— Виноградов, — повторил он. — Высокий такой? С факультета, через два ряда от меня сидел, староста группы?

— Он самый. — Я улыбнулась. Улыбка вышла нормальная, я проверила изнутри. — Мир тесный.

— Мир — деревня, — сказал он медленно. — Надо же.

И ничего больше не прибавил. Никакого «передавай привет», никакого «вот это да, поздравляю». Он просто перекатился с пятки на носок, глядя куда-то поверх моей головы, на вывеску салона, где уже гасили свет, и молчал ровно на секунду дольше, чем молчат люди, которым просто нечего сказать.

Фонарь гудел. У обочины стояла машина с заведённым двигателем, выхлоп белым столбом поднимался в черноту, и в этом столбе кружились снежинки, мелкие и колючие.

— Слушай, — сказал он наконец, и в голосе снова появилась та самая дерзинка, за которую его когда-то обожал весь поток. — Такие совпадения надо как-то отмечать. Я тебя чуть не уронил, ты чуть не убила торт. Через дорогу кофейня, я проверял, у них есть что-то съедобное и даже стулья. Пятнадцать минут. Или давай просто провожу, раз уж всё равно иду в ту сторону.

— Ты не знаешь, в какую сторону я иду.

— Поэтому и говорю «всё равно», — сказал он.

Он смотрел на меня. Серые глаза при фонаре становились почти светлыми, и взгляд держался на моём лице дольше, чем позволял бы разговор про кофе. Не нагло, нет, ничего оскорбительного в этом взгляде не было, и именно поэтому отвести его было невозможно: он не требовал, он просто не уходил.

Пульс пошёл у меня по шее вверх, ровными толчками, и я с ужасом поняла, что он, наверное, виден.

Я подумала о квартире. О белой кухне, о прозрачном овальном столе, который я два месяца выбирала, о салатах, накрытых плёнкой, о свечках, которые я купила в форме цифр. Подумала о Серёже, который придёт с работы, бросит пальто на стул и скажет: «Лик, ну ты даёшь», а потом включит телевизор, пока не приехали гости. Подумала, что это нормальная, спокойная, хорошая жизнь, за которую многие отдали бы многое.

И что мне тридцать лет, и я стою на льду, и мне очень, очень хочется выпить кофе.

— Не могу, — сказала я. — Правда не могу. У меня гости к семи, а у меня ещё салат, который без меня не соберётся, и муж, который не умеет резать помидоры.

— Трагедия.

— Ты не представляешь. Он их давит. — Я перехватила коробку поудобнее. — Спасибо, Лёш. За руки и за торт. Я серьёзно.

— За руки отдельное спасибо, они старались.

— Передай им.

— Передам, — сказал он. — Они обрадуются.

Мне надо было уйти. Я уже развернулась вполоборота, уже нащупала подошвой более или менее приличный участок асфальта, уже сказала себе: три шага, и дальше само пойдёт.

— Лика.

Я обернулась. Он стоял под фонарём, снег садился ему на плечи и не таял.

— Город маленький, — сказал он. — Для того, чтобы потерять друг друга из виду дважды, он, честно говоря, мелковат.

Он сказал это легко. Так же легко, как про торт и про сугроб, и если бы кто-то проходил мимо, он услышал бы только вежливую фразу вежливого человека на прощание.

Но я не проходила мимо. Я стояла в двух метрах и слышала всё целиком, и внутри у меня, где-то под рёбрами, отозвалось так громко, что я испугалась, не слышно ли это снаружи.

— До свидания, Лёша, — сказала я.

— До свидания, — ответил он.

И я пошла.

Я шла быстро, насколько позволяли каблуки и наледь, прижав коробку к груди обеими руками, как прижимают ребёнка. Воздух резал ноздри. Я считала шаги и думала о помидорах, и о том, что надо не забыть достать из морозилки лёд, и что свечки лежат в верхнем ящике, под полотенцами.

На углу, у светофора, я обернулась.

Не специально. Просто голова сама повернулась, как будто её кто-то потянул за подбородок, и я увидела его: он всё ещё стоял там, под фонарём, не доставая телефон, не уходя, и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулась, он поднял руку. Не помахал, просто поднял, ладонью вперёд.

Я отвернулась и пошла дальше, и щёки у меня горели так, что снег на них, наверное, растаял бы.

«Ничего не было, — сказала я себе. — Ничего не произошло. Упала, подняли, поговорили. Нормальные взрослые люди».

Дома пахло жареной уткой, которую я оставила томиться на низкой температуре, на вешалке висела Сережина вторая куртка, в раковине стояла кружка, которую он не домыл. Я поставила коробку на прозрачный стол, расстегнула пальто и потом долго стояла на кухне, не включая свет.

Потому что меня трясло. И не от мороза.

Я семь лет считала, что у меня всё хорошо. Я и сейчас так считала. Просто выяснилось, что между «хорошо» и «живо» есть разница, и я о ней, оказывается, помнила.

В замке повернулся ключ.

Глава 2.

Три дня я убеждала себя, что ничего не было.

Это оказалось занятием почти круглосуточным. Утром, пока варился кофе, я думала о торте с дня рождения Сергея, о том, что гости хвалили крем, и о том, как муж, разрезая его, привычно чмокнул меня в висок и сказал "Вкусно, зая!". Вечером, укладываясь спать, я думала о том же самом вечере — но почему-то в памяти упорно всплывал не крем и не поцелуй в висок, а снег, оседавший на чьи-то плечи и не таявший.