Таинственный пленник на день рождения

— Поспишь тут.

Корвин качает головой и садится на пол у противоположной стены. До рассвета мы вдвоём сторожим пустой порог.

Утром у калитки на коленях стоит Дарин, раб Ровены. Письмо он держит на обеих ладонях.

В конверте лежит моя записка. «Подателю продать всё, что он выберет. Леди Иссара Вейр». Ниже приписано почерком Ровены, с наклоном влево:

«Твой раб выбрал Яму, сестрица. Бои сегодня на закате. Пришли мне северянина, и раб вернётся домой к ужину. Р.»

Я переворачиваю записку и пишу на обороте: «Северянин остаётся у меня. Брама заберу сама».

Дарин принимает ответ на ладони. Агна выносит ему ломоть хлеба, и он съедает его тут же, у калитки, глядя в землю. Крошки собирает с колен и тоже съедает.

В библиотеке меня ждут четверо. Ноэль то и дело оглядывается на место у камина, где обычно стоит Брам.

— Ровена ждала именно такого ответа, — говорит Корвин.

— Пусть порадуется. Чем мне выкупить Брама?

— Стража сдала его Яме по закону, — говорит Сайлас. — Выкупить его золотом может только глава Дома. Ваша сестра.

— Есть Обычай старше Ровены, — говорит Корвин. — Выкуп кровью. Госпожа режет ладонь и проливает кровь на песок, а за её раба выходит её боец. Победит боец, и раб уходит домой.

— А если проиграет?

— Тогда Яма оставит себе обоих.

Тиан смотрит в пол. Сайлас смотрит на Корвина.

— Боец в этом доме один, — говорит Сайлас. — И он сидит в клетке.

— Двое, — говорит Корвин.

— Ровена хочет вас получить. — Я встаю. — А вы собираетесь сами выйти к ней на песок.

— Ровена хочет, чтобы вы выбирали между мной и Брамом. — Корвин смотрит на меня. — Выберите обоих. Это понравится ей меньше всего.

Сайлас достаёт из сумки флакон тёмного стекла и ставит на стол.

— Кровь на песке открывает Узы до конца боя, Госпожа. Каждый удар по бойцу достанется и вам. Дамы ходят в Яму только после льдянки.

— Возьмите её с собой, — говорю я. — Выпью, когда проиграю спор.

Корвин смотрит на флакон и молчит.

Яма вырыта прямо за пряным рынком. Ветер с рынка приносит на песок запах корицы и гвоздики, и здесь к нему примешивается запах крови.

Ступени спускаются кругами. Наверху ложи под навесами, в ложах сидят дамы с веерами. Ниже на скамьях теснятся горожанки. Ещё ниже, у самого песка, вдоль стены стоят клетки.

Брам сидит в крайней. Клетка ему мала, и колени упираются в подбородок. Правую руку он держит сжатой в кулак. Увидев меня, он пробует встать на колени, ударяется головой о прутья и остаётся сидеть.

Распорядительница Ямы встречает меня у края песка. Леди Гедда широкая, в кожаном переднике, за ухом у неё перо, под мышкой толстая книга.

— Выкуп кровью? — Она листает книгу. — Последний раз так выкупали раба при моей матери. Дама была из Дома Сарн, и боец у неё проиграл.

— Мой выиграет.

— Все так говорят, леди Вейр. — Гедда протягивает мне нож с костяной рукоятью. — Ладонь.

В школе я отворачивалась, когда медсестра делала девятому «Б» прививки. Сейчас на меня смотрят триста человек, и ладонь я режу себе сама.

Кровь капает на песок. Камень в ошейнике Корвина вспыхивает белым, и у меня в горле начинает стучать второй пульс, чуть быстрее моего.

В верхней ложе сидит Ровена в чёрном с серебром. Она поднимает фляжку в мою сторону и отпивает.

Против Корвина выходит Хорт, лучший боец Ямы. Он на полголовы выше, у него щит и короткое копьё. Корвин выбирает нож и обматывает левую руку рубашкой. Потом проводит пяткой черту на песке и встаёт за ней.

Северяне в ошейниках, которые ровняли граблями песок у стены, опускают грабли.

Хорт бьёт первым. Край щита приходится Корвину по рёбрам, и боль приходит ко мне, под рёбра. Я хватаюсь за перила.

Один.

Копьё задевает Корвину плечо. Горит моё плечо.

Два. Три.

В первую ночь в купальне я считала рубцы у него на спине и сбилась после десяти. Сегодня я считаю удары.

Я вижу как его истязают и уже жалею, что послушала его и отправила в бой.

Корвин кружит низко, против хода солнца, и ждёт. Удары он принимает на обмотанную руку, на плечи, на рёбра. На шестом колени у меня начинают дрожать. Ноэль встаёт у меня за плечом и берёт под локоть. Сайлас становится с другой стороны и кладёт два пальца мне на запястье.

На девятом ударе щит приходится Корвину в скулу. Скула у меня немеет.

— Девять, — говорю я.

Сайлас смотрит на меня с тревогой.

Из носа у меня течёт кровь. Ноэль подаёт платок, я прижимаю его к лицу и продолжаю считать. В ложах раскрываются веера. Дамы смотрят на песок, потом на меня, потом снова на песок.

Двенадцать.

Сайлас вкладывает мне в свободную руку флакон.

— Глоток, Госпожа. Не стоит терпеть.

Стекло холодное. Я возвращаю флакон ему в ладонь.

Сама не понимаю почему, но не могу оставаться невредимой, когда Корвину так больно.

Пятнадцать. Шестнадцать.

Семнадцатый удар Хорт наносит древком поперёк спины, по старым рубцам. На семнадцатом ударе в ту ночь остановилась Иссара. Я опускаюсь на колени у края песка, прямо туда, где темнеет моя кровь.

Корвин оборачивается. Он видит меня на коленях, с красным платком у лица, и перешагивает свою черту.

Хорт бьёт копьём. Корвин ловит древко под мышку, шагает вплотную, к самому щиту, и через миг Хорт лежит на спине, а нож Корвина стоит у его горла.

Ряды кричат. Второй пульс у меня в горле замедляется, и боль уходит вместе с ним.

— Кровь решает, леди Вейр, — говорит Гедда.

Все смотрят на меня. Хорт из-под ножа тоже.

Ноэль помогает мне подняться. Платок у меня в руке красный насквозь.

— Пусть живёт, — говорю я. — Мёртвого вы запишете на мой счёт, Гедда, а у меня сегодня и так большие траты.

Гедда хохочет и пишет что-то в книге. В ложах шипят. Сквозь шипение я различаю слово «мягкая».

Корвин убирает нож и идёт к воротам. Старый северянин с граблями открывает ему створку. На запястье у старика повязан клок серого меха. Когда Корвин проходит мимо, старик наклоняется к нему и говорит два слова, тихо, на языке, где все звуки твёрдые.

Корвин бледнеет, и синяк у него на скуле проступает темнее.

Гедда отпирает клетку. Брам выбирается из неё по частям: сначала ноги, потом плечи, потом голова. Он подходит ко мне и опускается на колени на песок. Потом разжимает кулак. Пальцы у него затекли и разгибаются по одному.

На ладони лежит смятый кулёк. Внутри красные нити шафрана.

— Шафран, — говорит Брам. — Сам выбрал. Для вас.

Я надеваю ему на шею знак Дома. Бронза ложится рядом с белым камнем. Брам берёт мою порезанную руку в свои ладони, отрывает полосу от подола рубашки и перевязывает. Узел у него выходит аккуратный.

— Брам ваш, Госпожа.

Мы поднимаемся по ступеням. Ложа Ровены уже пуста. Веера в соседних ложах поворачиваются нам вслед, и на середине лестницы я слышу за спиной шёпот:

— Весь бой её трясло.

— Из-за северянина?

— Ты видела её лицо?

Наверху лестницы, у колонны, стоит Корвин. Рубашка на нём разорвана от ворота до пояса. Бровь рассечена, кровь засохла на скуле тёмной коркой. На плече сквозь ткань проступает свежее пятно. Бронзовый знак Дома висит у него на шее, на чёрном шнуре, и шнур тоже в крови. Он смотрит на меня так, будто это я принадлежу ему. Шёпот за спиной обрывается.

Я поднимаюсь на последнюю ступень, и в глазах темнеет. Брам бросается ко мне. Корвин успевает раньше.

Он подхватывает меня одной рукой под спину, другой под колени и поднимает. Лицо его остаётся спокойным.

— Поставь меня. Ты сам еле стоишь.

— Как прикажете, Госпожа. — Он перехватывает меня поудобнее. — У кареты.

В соседней ложе кто-то ахает. Веера замирают все разом.

— Как она этого добилась? — восклицает какая-то дама.

— Без приказа, — подхватывает другая. — Я тоже так хочу.

Корвин идёт по галерее неторопливо, будто его не волнуют десятки глаз, обращённых на нас.

Я обхватываю его за шею порезанной рукой. Пальцы попадают в мокрое. Повязка пропитывается кровью и становится тяжёлой. Щека ложится ему на грудь, там под кожей бьётся жилка.

Как же вкусно от него пахнет.

Я выдыхаю ему в шею. Корвин сбивается с шага. Пальцы под коленом сжимаются.

— Что у вас в кулаке? — Голос у него ниже обычного.

— Шафран. Брам принёс.

— Щедро, — бросает Корвин и глаза его полыхают. — Для того, кто утром сидел в клетке.

— Придержи язык. Ты истекаешь кровью.

— Слушаюсь, Госпожа.

У кареты Брам распахивает дверцу и отступает на шаг.

— На козлы, — бросает Корвин через плечо.

Брам уходит к козлам. С ним остальные рабы.

Он поднимается в карету вместе со мной и опускает меня на сиденье. На светлом шёлке остаются красные отпечатки его ладоней. Сам он встаёт на колени у моих ног. Места на полу ему едва хватает. Дверца захлопывается, карета трогается.

Корвин берёт мою щиколотку в ладонь. Пальцы смыкаются на ней целиком. Он ведёт ладонь вверх, под подол, до середины икры и останавливается. На коже за его пальцами тянется тонкий красный след.

— Руки, — говорю я.

— Вы ранены, Госпожа. Я проверяю, целы ли ноги.

Ладонь поднимается ещё выше.

Он смотрит на меня снизу вверх, как положено рабу. Кровь с брови стекает ему в ресницы, он даже не моргает. Взгляд у него хозяйский.

— Весь бой вас трясло, — говорит он. — Почему не приняли меры?

Карету подбрасывает на брусчатке, и его пальцы сжимаются у меня под коленом.

— Отвечайте, Госпожа.

Не понимаю, что ему сказать. Приказываю остановить карету и зову Сайласа, чтобы промыл нам раны. Он набирает воду из ручья и говорит, что дома лучше всё обезвредить. Обещает принести целебную мазь.

Сайлас промывает мне ладонь, а Корвину плечо.

— Что сказал вам старик у ворот? — спрашиваю я.

— Что Хорт левша.

— Хорт держал копьё в правой.

— Значит, старик ошибся. — Корвин закрывает глаза и откидывает голову к стенке кареты.

Сайлас поднимает на меня взгляд поверх бинта и снова опускает.

К замку мы подъезжаем, когда над башнями уже темно. Брам спрыгивает с козел первым и подаёт мне руку. Корвин выходит следом и встаёт у меня за плечом.

— Агна, купальню, — приказываю я. — Горячую.

— Уже грею, Госпожа.

Я оборачиваюсь к Корвину.

— А ты ступай в нижнюю купальню. Туда, где моются остальные.

— Слушаюсь, Госпожа.

Он кланяется ниже, чем требуется, и уходит.

Агна наливает воду в каменную чашу, бросает горсть сушёной лаванды и помогает мне выбраться из платья. Шёлк присох к икре там, где тянулся красный след, и отходит с трудом. Агна уносит платье и ворчит, что теперь оно годится только на тряпки.

Я остаюсь в одной сорочке. Ставлю ногу на первую ступень, и пол уезжает вбок. Лампа плывёт.

Меня ловят под локти.

— Сайлас прислал мазь, Госпожа, — говорит Корвин и его дыхание обжигает мочку уха. Рубашка на нём всё та же, рваная. Банка с мазью катится по полу.

— Я велела тебе мыться.

— Вымоюсь. После вас.

Он поднимает меня на руки, опускает в воду на нижнюю ступень и встаёт на колени у края. Вода доходит мне до груди. Сорочка вздувается пузырём, потом намокает и облепляет тело. Корвин смотрит на неё одно мгновение. Потом берёт ковш.

Сначала он развязывает кровавую повязку. Узел поддаётся с третьего раза. Корвин держит мою ладонь в своей и льёт на порез тонкую струйку. Щиплет. Я шиплю сквозь зубы, и он дует мне на ладонь. Дыхание у него горячее.

Ковш опрокидывается мне на плечи. Вода бежит по шее, за ворот. Корвин собирает мои волосы в кулак, поднимает их и поливает затылок. Его пальцы проходят по позвонкам до лопаток. Я закрываю глаза.

Ладонь уходит под воду и находит мою щиколотку. Поднимается ладонью по икре той же дорогой, что в карете. По коже у меня бегут мурашки. Становится опасно.

Я открываю глаза.

— Вон.

— Если вы утонете, Госпожа, меня казнят.

— Если ты сию минуту не выйдешь, я затащу тебя в эту воду и вымою сама.

Корвин остаётся на коленях. Рассечённая бровь ползёт вверх.

Г