Таинственный пленник на день рождения

Карета уезжает. Дарин стоит на запятках и держится за поручень обеими руками.

***

В спальне я закрываю дверь и сажусь прямо на пол. Колени у меня дрожат.

Корвин входит следом и останавливается у порога.

— «Меньше пила из фляжки», — повторяет он. — Вчера вы ошиблись трижды. Сегодня один раз попали в цель.

— Она смотрела на мои губы.

— И на ногти. У отравленных они синеют. — Он садится на корточки напротив меня, и его лицо оказывается вровень с моим. — Сутки Ровена ждала гонца с вестью о смерти сестры. Сегодня она приехала узнать, куда он делся.

— Значит, это она?

— Значит, она что-то знает. И молчит. Скажи она вслух, что сестра должна была умереть, ей придётся объяснить, откуда она это знает. — Корвин смотрит на меня в упор. — Ей нужен свидетель. Или Смотрительница, которая всё найдёт сама.

В дверь стучат. Корвин поднимается раньше, чем входит Агна.

— Госпожа, — Агна кланяется. — Вечером дом ждёт вашего выбора.

— Какого выбора?

— Обычай, Госпожа. После болезни Госпожа выбирает себе наложника на ночь. Так дом узнаёт, что она поправилась.

Корвин отходит к окну и смотрит в сад.

— А если я выберу выспаться?

— Тогда к утру рынок решит, что Госпожа при смерти, — ровно отвечает Агна. — А к обеду об этом узнает леди Ровена.

Я перебираю варианты. Брам в любом случае будет спать у порога. Сайлас всю ночь будет считать мне пульс. Тиан ещё ребёнок, и он смотрит на меня с ужасом. Корвин стоит у окна спиной ко мне, и об этом варианте я почему-то запрещаю себе думать.

Остаётся тот, кто хочет этого сам.

— Ноэль, — говорю я.

Агна кланяется с облегчением. Корвин так и стоит лицом к саду.

У меня есть план. Ноэль придёт, дом увидит, что он пришёл, а спать он будет в кресле у окна. Кресло широкое, места хватит.

Ноэль приходит в полночь. На нём шёлковый халат, который больше показывает, чем прячет. Волосы у него влажные после купальни, в руках флакон с маслом, и от него пахнет сандалом.

— Госпожа, — говорит он и опускается на колени у кровати.

Я открываю рот, чтобы рассказать ему про кресло. Он берёт мою ступню в ладони и касается губами щиколотки. Потом чуть выше. Губы у него тёплые, и дело своё он знает. Девять лет учёбы, вспоминаю я. Отличник.

Его губы поднимаются к колену.

— Ноэль, — говорю я, и голос у меня даёт петуха. — Стоп.

Он замирает.

— Идите к себе. Отдохните. Спасибо вам.

Ноэль медленно поднимает голову.

— Госпожа меня благодарит?

— Да. За вчерашнюю песню. Идите спать, Ноэль.

Он встаёт, запахивает халат и кланяется низко, до самого пола. В дверях он улыбается мне той же улыбкой, с которой вчера рассказывал, за что его купили. Потом перешагивает через Брама и уходит.

Я лежу и смотрю в балдахин час, может быть, два. Я прогнала из постели самого красивого мужчину, которого видела в жизни, и мне так стыдно, что я встаю и иду его искать.

Брам на пороге поворачивает голову.

— Ноэль внизу, Госпожа, — говорит он в потолок. — У Агны.

Я спускаюсь по лестнице босиком. В нижнем зале горит одна лампа. Агна сидит за столом в ночном чепце, перед ней чернильница и лист бумаги. Ноэль стоит напротив. Он успел переодеться в дорожный плащ, у ног лежит узелок.

— Верните меня в школу, госпожа ключница, — говорит он. — Напишите, что я негоден. Госпожа меня отослала, весь дом видел.

Агна вздыхает и обмакивает перо в чернила.

— Утром Госпожа подпишет, — говорит она. — Ты сам этого хочешь, мальчик?

— Госпоже я без надобности. Значит, и себе тоже.

Агна пишет и подвигает к нему лист. Ноэль обмакивает палец в чернила и прижимает его к бумаге под строчками, прочесть которые ему запрещено.

Я делаю шаг из темноты. Чья-то ладонь ложится мне на локоть и тянет назад.

Корвин стоит на ступеньку выше меня, в тени лестницы.

— Сейчас вы сделаете хуже, — шепчет он.

— Что значит «негоден»?

— Школа наслаждений забирает негодных обратно и платит за них треть цены. — Он смотрит на Ноэля поверх моей головы. — А потом продаёт на рудники. Певцы там живут год.

— Я всего лишь отпустила его спать.

Корвин наклоняется к самому моему уху.

— Вы только что убили его добротой. Завтра научитесь, как это исправить.

Глава 4. Первый урок

Бумагу Агна приносит к завтраку, на серебряном подносе, рядом с чернильницей и пером.

— Госпожа подпишет?

Ноэль стоит у двери в том же дорожном плаще и держит узелок обеими руками. Брам сидит на ступенях у входа. Сайлас прислонился к косяку. Тиан выглядывает из коридора. Корвин стоит за моим креслом, и я чувствую его затылком.

Я беру бумагу. Буквы чужие, но читаю я их легко: «Раб Ноэль, певец, двадцати одного года, возвращается в школу наслаждений как негодный к службе. Отпечаток пальца прилагается». Отпечаток смазан.

Я беру перо. Ноэль следит за пером, и лицо у него спокойное.

Три дня назад на педсовете у меня в руках тоже была бумага. Характеристика на Ершова Дмитрия, две страницы, а в конце рекомендация перевести его в другую школу. Я её прочла, встала и сказала, что Ершов остаётся в моём классе и отвечаю за него я. Доброты в этом было мало. Это было упрямство, оформленное по всем правилам.

Я кладу перо на поднос. Потом рву бумагу пополам. Потом ещё раз.

— Ноэль останется, — говорю я тихо, голосом Иссары. — Решать, годен ли он, буду я.

Агна выдыхает. Ключи у неё на поясе звякают, и она прижимает их ладонью.

— Подойди, Ноэль.

Он подходит. Узелок падает у него из рук.

— Сними плащ.

Он расстёгивает пряжку, и пряжка поддаётся со второго раза.

— Вечером ты поёшь для меня. И завтра тоже. Ты мой, Ноэль. Из этого дома ты уходишь, только когда я скажу.

Ноэль опускается на колени и прижимается лбом к моей руке. Плечи у него вздрагивают. Чтобы он снова начал дышать, мне пришлось запретить ему уходить.

Брам на ступенях поднимает голову. Сайлас отталкивается плечом от косяка и уходит, пряча улыбку. Тиан исчезает в коридоре.

После завтрака Корвин догоняет меня в галерее.

— Первый урок, Госпожа, — говорит он. — Иногда нам нужна Госпожа.

— Я заметила.

— Добрая женщина может нас отпустить. Госпожа может нас оставить. Здесь между ними разница в рудник.

— А если я хочу, чтобы вы сами решали, где вам быть?

Он останавливается у окна. Внизу, в саду, Ноэль сидит на бортике фонтана и настраивает лютню.

— Тогда сначала научитесь удерживать, — говорит Корвин. — Отпускать будете потом.

Вечером они приходят ко мне в библиотеку все пятеро.

Первым входит Брам. В руках у него бархатная подушка, а на подушке плеть с узлами. Брам кладёт подушку на стол передо мной, поправляет плеть, чтобы она лежала ровнее, и отходит к стене.

— Госпожа, — говорит Сайлас. — Дом посовещался.

— Дом?

— Мужская половина дома. — Он складывает руки на груди. — Позавчера вы посадили нас за стол. Вчера сказали рабу Ровены «спасибо». Сегодня утром оставили Ноэля, и это было хорошо, но леди Ровена обещала Смотрительницу. Если Смотрительница увидит то, что видели мы, нас отправят на Отбраковку раньше, чем она допьёт чай.

— Сайлас говорит, это от яда, — вставляет Ноэль. — Яд отнял у Госпожи память, и Госпожа стала мягкой. Мы поможем вам вспомнить.

— Как?

— Уроками, — говорит Корвин. Он стоит у двери, и лицо его в тени.

Я смотрю на плеть на бархатной подушке. Потом на пятерых мужчин в ошейниках. Пятеро рабов пришли учить хозяйку держать плеть. У нас в школе такое называется... Да нет, у нас в школе такого не бывает.

— И кто будет учителем?

— Все, — говорит Сайлас. — По очереди. Брам начнёт с плети, он лучше всех знает, как с ней управляться.

Брам у стены кивает. Тиан смотрит на плеть, и пальцы у него сжимаются в кулаки.

— А мне на ваших уроках можно задавать вопросы? — спрашиваю я.

Сайлас переглядывается с Корвином.

— Госпожа может всё, — говорит Сайлас.

— Прекрасно. Тогда первый вопрос. Кто из вас придумал этот урок?

Брам у стены краснеет до самой макушки.

Урок Брама начинается на рассвете во внутреннем дворе, и это ещё хорошо, что бить приходится по песку, а не по живым мишеням. За первые десять минут я трижды попадаю плетью себе по лодыжке.

Брам берёт мою руку в свою, огромную, и поворачивает запястье. Плеть свистит и ложится на песок.

— Кисть, — повторяет он с удовлетворением.

Через двор к нам бежит Агна, подобрав юбку, и ключи у неё на поясе звенят при каждом шаге.

— Госпожа! Мать-Смотрительница у ворот. С ней леди Ровена.

Но почему так рано?

Мать-Смотрительница Ильва входит в главный зал, опираясь на посох. Посох белый, с двойным навершием: два серебряных круга, большой и малый. Две луны. Сама Ильва маленькая, в белом балахоне и покрывале до пола. Глаза у неё почти бесцветные.

За ней идут две храмовые стражницы с посохами попроще. Последней входит Ровена, с веером и с улыбкой. Проходя мимо меня, она роняет вполголоса:

— Я же обещала, сестрица.

— Мать, — говорю я и кланяюсь. Глубоко. Перед Смотрительницей спина Иссары гнётся сама, и я впервые благодарна этому телу.

Мои мужчины стоят на коленях вдоль стены. Корвин первый, Тиан последний.

Ильва садится в моё кресло. Мне остаётся стоять.

— Леди Иссара, — голос у неё мягкий. — Глава вашего Дома говорит, что ваши рабы ужинают за вашим столом.

— Глава моего Дома повторяет сплетни с рынка, Мать.

— Значит, леди Ровена лжёт?

Веер Ровены замирает.

— Леди Ровена ошибается, — говорю я. — На рынке много говорят. Ровена много слушает.

Ровена улыбается шире. Ильва переводит на неё светлые глаза и снова смотрит на меня.

— Назовите Первое Слово Обычая.

Память отзывается сразу.

— «Кровь Матери — закон Дома».

— Второе.

— «Мужчина — стена Дома. Стена молчит».

— Третье.

Я открываю рот, и память молчит. Голос Иссары, который все эти дни подсказывал мне каждое имя, пропал. В голове у меня звучит только мой собственный: «Ершов, билет номер семь».

— Третье Слово, леди Иссара.

На экзаменах в педагогическом у меня был один приём на случай пустой головы. Я хвалила вопрос и выигрывала время.

— Это очень хороший вопрос, Галина Пет... — Я прикусываю язык. — Мать.

Ильва медленно наклоняет голову набок.

— Как вы меня назвали?

— Матерью.

Веер Ровены раскрывается. Она прикрывает им рот, и над веером я вижу её глаза. Они смеются.

— Сестрица после болезни путает слова, — говорит Ровена. — Вчера она поблагодарила моего раба. Я решила, у неё жар.

Ильва смотрит на меня долго.

— Тогда спрошу проще. Какой знак ваш Дом ставит на мужчину, которого выпускает за ворота одного?

Про знак память тоже молчит.

— Сколько ударов полагается рабу, поднявшему глаза на Мать?

Я молчу. Стражницы у двери переглядываются. Ровена убирает веер, и улыбка у неё теперь настоящая.

— Леди Иссара, — говорит Ильва, и голос у неё становится ещё мягче. — Хозяйка, которая забыла Обычай...

За моей спиной шуршит ткань.

Корвин встаёт. Без позволения, во весь рост, и делает шаг вперёд, так что оказывается между мной и креслом Смотрительницы.

— Моя Госпожа слишком слаба для ваших вопросов, — говорит он.

В зале становится тихо. Брам у стены задерживает дыхание. Ноэль закрывает глаза. Стражницы перехватывают посохи.

Мужчина встал без позволения. Мужчина первым заговорил с Матерью. Память Иссары возвращается разом, и вместе с ней приходит знание, сколько это стоит.

Теперь все в зале смотрят на него, и о моём Третьем Слове уже забыли. Он подставился сам. Мне он оставил одно: показать при свидетелях, чья у него на шее рука.

Ильва поднимается из кресла. Посох стучит о плиты.

— Стена молчит, — говорит она, глядя на Корвина. — Второе Слово ваш раб помнит хуже вас, леди Иссара.

Она поворачивается ко мне.

— Накажите его, леди Иссара. Или это сделаем мы.

Корвин опускается на колени у моих ног. Камень в его ошейнике горит белым рядом с моим подолом. Он поднимает лицо, и голос у него тихий, для меня одной.

— Сделайте это, Госпожа. Иначе завтра казнят нас всех.

Глава 5. Цена мягкости

— Узами, — говорит Ильва и опускается обратно в моё кресло. — Здесь. При мне. До моего «довольно».

Плеть Брама осталась во дворе, на песке. Узы ближе: они у Корвина на горле и у меня в крови.

Корвин поднимает на меня глаза. Он кивает мне одним подбородком, и опускает голову.

Я смотрю на камень в его ошейнике.

Тело Иссары знает, как это делается. Семь лет оно делало это с Корвином и помнит всё горлом, грудью, кончиками пальцев.

Ещё оно помнит день рождения. Свечи в зале, гости, и Корвина вводят на цепи, с алой лентой на ошейнике. Кто-то смеётся: «С днём рождения, Иссара». Ленту Иссара развязывает сама.

На этом всё. Откуда он взялся, кем был до ошейника, кто его подарил — память Иссары молчит. Я прислушиваюсь к её мыслям. Про всё остальное в этом доме у Иссары есть мнение, обычно злое. Про Корвина у неё сплошная загадка.

Я вспоминаю купальню. Желание поднять плеть с пола, от которого меня тогда мутило. Я позволяю ему подняться снова.

Камень вспыхивает красным.

Корвин выгибается назад. Руки он держит на бёдрах, и я слышу, как хрустят у него суставы. Он молчит.

А потом боль приходит ко мне.

Она приходит в горло, туда, где у Корвина ошейник, а у меня кружевной воротник. Оттуда спускается по позвоночнику, и своей спиной я чувствую каждый из семнадцати рубцов на его спине.

Колени у меня подгибаются. Я опираюсь о спинку кресла Ильвы и делаю вид, что так и задумано.

Ровена смотрит на мои губы. Я улыбаюсь ей одним уголком рта. Это улыбка Иссары, от неё у Иссары морщинка, и Иссара берегла её для боли. Подходящий случай.

— Сильнее, — говорит Ильва.

Я сжимаю спинку кресла. Камень горит ярче. Корвин падает на ладони и хрипит. Горло у меня сводит, и я глотаю раз, другой, и только тогда снова могу дышать.

Ноэль у стены зажимает себе рот обеими руками. У Брама побелели кулаки. Тиан отвернулся к стене. Сайлас смотрит только на меня и шевелит губами, что-то считая.

— Довольно, — говорит Ильва.

Камень гаснет. Боль уходит из меня разом, и от её ухода кружится голова. Корвин стоит на четвереньках, и с подбородка у него на плиты капает пот.

Ильва поднимается.

— Дом Вейр крепок, — говорит она Ровене. Потом мне: — Учите своих мужчин Второму Слову, леди Иссара. А Третье повторите сами. В Ночь Двух Лун я спрошу его снова.

Она идёт к выходу. Стражницы следуют за ней. Ровена задерживается в дверях и смотрит на меня поверх веера.

— Матери пришлось тебя подгонять, сестрица, — говорит она. — Болезнь сделала тебя милосердной.

Она уходит. Я слышу, как во дворе стучат колёса, как Агна провожает гостей, как скрипят ворота. Как падает засов.

Потом колени у меня подгибаются окончательно. Брам подхватывает меня у самого пола. Последнее, что я слышу, — как Ноэль кричит, чтобы несли воду.

Я открываю глаза на кушетке в библиотеке. Надо мной Сайлас. Он держит пальцы у меня на шее и шевелит губами, считая.

Корвин сидит на полу у кушетки, прислонившись спиной к книжным полкам. Лицо у него серое. Рубашка лежит у него на коленях, и камень в ошейнике светится белым.

— Вы нас спасли, — говорит он.

Я сажусь. Голова кружится, и Сайлас придерживает меня за плечо. За дверью Ноэль шёпотом спорит с Агной, и Агна побеждает.

— Вы спасли дом, — говорит Корвин. — Ильва уехала довольной, Ровена уехала злой. Это лучший день этого дома за семь лет.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Зачем ты встал?

— Вы забыли Третье Слово. Ещё один вопрос, и Ильва назвала бы ваш дом порченым. — Он поводит плечом и морщится. — Наказанный раб означает хозяйку, которая помнит Обычай. Ильва любит такие истории.

— Ты знал, чем это закончится.

Корвин пожимает плечами.

— Почему ты молчал? — спрашиваю я. — Ты мог кричать.

— Иссара любила, когда кричат. — Корвин откидывает голову на корешки книг.

Сайлас отпускает моё плечо и отходит к столу. Там стоит флакон тёмного стекла. Сайлас откупоривает его, наливает в рюмку несколько капель чего-то голубоватого и подаёт мне.

— Выпейте, Госпожа.

— Что это?

Рюмка в руке у Сайласа замирает.

— Льдянка, — говорит он медленно. — Вы пили её каждое утро девять лет. Четыре утра подряд вы её пропускаете. Я решил, вы хотите проверить, каково это без неё.

— И зачем она?

Сайлас прищуривается.

— Эхо, Госпожа. Узы соединяют кровь Госпожи с ошейником раба, и эта связь работает в обе стороны. Госпожа посылает боль, и боль возвращается к ней. — Он ставит рюмку на подлокотник кушетки. — Льдянка гасит эхо. Знатные дамы пьют её с того дня, как получают свои первые Узы. Об этом знают Госпожи, их лекари и рабы, которым однажды повезло увидеть, как Госпожа забыла выпить.

— Теперь и мы знаем, — говорит Корвин с пола.

Сайлас переводит взгляд с меня на Корвина и обратно. Между бровей у него появляется складка.

Я беру рюмку. Голубоватая жидкость пахнет мятой и снегом.

Я вспоминаю серебряную фляжку в рукаве Ровены. Глоток у нижней ступени. Дарина, который утыкается лбом в плиты террасы, и Ровену, которая помешивает ложечкой чай.

Я выливаю льдянку в кадку с лимонным деревом у окна.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, Госпожа, — замечает Сайлас.

— Значит, ему будет приятно. — Я ставлю пустую рюмку на подоконник. — Я буду чувствовать всё, что делаю, Сайлас. Каждый раз.

— Тогда вы сломаетесь, — говорит Корвин.

Я смотрю на Сайласа.

— Кубок из купальни лежит у меня в шкатулке, на туалетном столике. Возьмите его и узнайте, что было в вине.

Сайлас кланяется и уходит. В дверях он оглядывается, и складка между бровей у него становится глубже.

Мы остаёмся вдвоём. Корвин сидит на полу и разглядывает пустую рюмку.

— Сломаюсь, — повторяю я. — Это вызов?

— Прогноз.

— Тогда спорим.

Он поднимает бровь.

— Мужская половина дома решила учить меня быть Госпожой, — говорю я. — Пусть учат. До Ночи Двух Лун я буду лучшей ученицей в этом доме. Взгляд, голос, плеть, все ваши Слова Обычая. А вы взамен будете учиться у меня.

— Чему?

— Быть людьми.

Корвин смеётся. За эти дни я слышу его смех впервые, и смех у него короткий.

— Мы рабы, Госпожа.

— Ты... В первую очередь вы люди. Брам варит кашу и краснеет из-за подушки. Ноэль поёт так, что у Агны мокнут глаза, я видела. Сайлас шутит про яды, когда ему страшно. Тиан...

Я замолкаю. Про Тиана я знаю меньше всех.

— Тиан смотрит в пол, — заканчиваю я. — Пока что. И это мой самый трудный класс за всю практику. Трудные классы — моя специальность.

Корвин молчит. Потом спрашивает:

— Что получит победитель?

— Если первой сломаюсь я, я выпью льдянку и стану Иссарой. Целиком, без единой ошибки, как вы хотели. Если первыми сломаетесь вы...

— Мы?

— Каждый из вас скажет мне, чего он хочет. Сам.

— Любопытная ставка.

— А вы, Корвин? Чего хотите вы?

— Выиграть спор.

Он долго смотрит на меня. Потом поднимается с пола, держась рукой за полку, и протягивает мне ладонь. Ребром вниз. Для пожатия.

Для пожатия Госпожа подаёт руку равным, вспоминаю я.

Я пожимаю его руку. Ладонь у него горячая. Он задерживает мою руку дольше, чем нужно для пожатия, и большой палец ложится мне на запястье, туда, где он однажды уже искал пульс.

— Скачет, — говорит он тихо.

— Это от стресса.

— Посмотрим, кто сломается первым.

Дверь открывается без стука. Сайлас входит с кубком в руке. Лицо у него белое.

— Серый осадок на дне, — говорит он. — Горчит и пахнет железом. Я видел такой один раз, у своего наставника. — Он ставит кубок на стол. — Вас пытались отравить лунным пеплом, Госпожа. Его добывают только на рудниках Вейр.

Корвин отпускает мою руку.

Рудники Вейр. Рудники Ровены. Голос Иссары в голове молчит. Впервые мне хочется, чтобы он заговорил.

— Кувшин в купальне я проверил ещё в ту ночь, — продолжает Сайлас. — Кувшин чистый. Яд был только в кубке. В купальню в тот вечер входили мы пятеро.

Он смотрит на Корвина, потом на меня.

— А подсыпал его кто-то из нас.

Глава 6. Уроки Госпожи подписка

Расписание я пишу в первое же утро после спора, на обороте старой описи серебра, и вешаю его в библиотеке над камином.

Первый урок. Взгляд и голос. Ведёт Корвин. Второй урок. Плеть. Ведёт Брам. Третий урок. Искусство любви. Ведёт Ноэль. Четвёртый урок. Яды. Ведёт Сайлас. После ужина. Хорошие манеры. Ведёт Госпожа.

Пятеро мужчин стоят перед камином и разглядывают лист. Прочесть его по закону может одна из шестерых в этой комнате, а повесила я его для пятерых остальных.

— Что здесь написано, Госпожа? — спрашивает Ноэль.

— Что с завтрашнего дня вы все учителя.

— А кто ученик?

— Я.

Ноэль смотрит на лист с уважением. Глаза Сайласа идут по строчкам слева направо и сверху вниз, и на четвёртой строке у него дёргается уголок рта.

Брам дольше всех разглядывает последнюю строку, самую длинную.

— А это, Госпожа?

— А это урок, где ученики вы.

Корвин у окна поднимает бровь.

Взгляд Корвин ставит мне в галерее, под портретами Иссары.

Портретов здесь двенадцать. Иссара в семь лет держит куклу, в пятнадцать держит сокола, в двадцать держит плеть. У ног двадцатилетней Иссары стоит на коленях мужчина, и лицо ему художник оставил пустым пятном.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит, — говорит Корвин. — Смотрите на меня. Решайте.

Я смотрю. Он — в двух шагах, заложив руки за спину, и ждёт. Над ошейником у него бьётся жилка, и я зачем-то считаю удары. Сбиваюсь на двенадцатом.

— Вы решаете, какую оценку мне поставить, — говорит он через минуту.

Он прав. Я выбираю между тройкой и тройкой с минусом. За поведение. Минус — за то, что я с двух шагов чувствую запах его кожи.

— Ещё раз.

Я вспоминаю отца Ершова, который на родительском собрании весь час смотрел на меня сверху вниз, и пробую повторить этот взгляд. Корвин выше меня на голову, и смотреть на него сверху вниз получается, только запрокинув голову до предела. Отсюда мне видно его подбородок и рот. Губы сжаты, а левый угол чуть приподнят.

— Лучше, — говорит Корвин. — Теперь у вас заболит шея.

— Это входит в урок?

— У Иссары шея болела постоянно. — Он делает шаг ближе. — Позволите?

Я киваю раньше, чем понимаю, о чём он спрашивает. Корвин кладёт ладонь мне на затылок, под волосы, и большим пальцем нажимает туда, где тянет. Пальцы у него горячие. Я перестаю дышать, потом заставляю себя начать заново.

— Вот здесь, — говорит он. — К вечеру будет болеть.

Он убирает руку, и мне хочется, чтобы он вернул её на место.

— Голос. — Теперь он говорит вполголоса, и я чувствую его дыхание у виска. — Прикажите мне встать на колени.

— Корвин, встаньте, пожалуйста, на...

— Ещё раз.

— Встаньте на колени.

— Вы просите. Иссара приказывала одним словом и один раз. Повтор значит, что Госпожа сомневается, а сомнение мужчина слышит раньше самого приказа.

— Что ещё он слышит?

— Всё. — Корвин опускает взгляд на мою шею, туда, где под кожей частит пульс. — Например, что Госпоже сейчас трудно дышать.

Я набираю воздуха. Голос у Иссары низкий, и я опускаю его ещё ниже.

— На колени.

Корвин опускается на колени одним движением, и камень в его ошейнике остаётся белым. Он смотрит на меня снизу вверх. Он так близко, что сквозь ткань платья я чувствую его дыхание на животе. Руки он по-прежнему держит за спиной. Я думаю о том, что будет, если он их оттуда уберёт, и думаю об этом слишком много.

У меня горят щёки, и радоваться этому мне стыдно.

Я касаюсь его волос. У висков они влажные. Корвин закрывает глаза, и я отдёргиваю пальцы.

— Получилось, — говорит он и откашливается.

— Встаньте. Пожалуйста.

— Вот это слово вам даётся легко.

Он поднимается медленно. Пока он выпрямляется, его лицо оказывается у моей груди, потом у губ, потом выше. Между нами остаётся расстояние в ладонь. Корвин ждёт, кто из нас отступит первым. Отступаю я.

— Третье Слово, — говорит Корвин. Он снова спокоен.

Голос Иссары в голове молчит уже несколько дней, и Корвин это видит.

— Вы слышали его от меня в первую ночь, в купальне. «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом».

Купальню я помню. Пар, вода по грудь, Корвин на коленях у бортика с полотенцем в руках. Он говорил, глядя мне в лицо, а я смотрела на капли воды у него на плечах.

Память Иссары это Слово потеряла. А я его помнила и забыла, что помню. Девятый «Б» назвал бы это уважительной причиной.